Инициация

— У меня плохие новости, — с порога ошарашивает Яков Петрович, и Николай замирает на месте, сжав в руке перо. — Что случилось? — растерянно спрашивает Гоголь, отмечая неестественную бледность и запавшие глаза всего следившего за своим внешним видом Якова Петровича. Гуро подходит к застывшему в одной позе юноше и осторожно вынимает из его пальцев перо, после чего опускается на корточки и обхватывает ладонями узкое лицо. — Мой хороший… Прости меня, я допустил одну очень страшную ошибку. Николай вздрагивает и непонимающе смотрит на следователя. Не может быть, это же Яков Петрович, человек, который вообще не может допускать никаких ошибок. — Но я это сделал… Прости меня… Из-за этого мы с тобой застряли… Весь этот мир… Он не реален, Николенька. Он — всего лишь у нас в голове. Мы с тобой оба сейчас спим, наши тела где-то лежат. И мы не можем самостоятельно выбраться отсюда. — Откуда… отсюда? Г-где мы? — взволнованно спрашивает Гоголь, всё еще не понимая, о чем говорит Яков Петрович. — Это называется Сумеречная кома. Состояние, в которое погружается Иной, потеряв большую часть своих сил. Это может быть результат ожесточенной борьбы, или же тщательно продуманная ловушка. В нашем случае это последний вариант. Завулон обманул нас, голубчик. Он сумел заставить меня поверить в то, что просто так отпустил тебя, и больше не хочет иметь с этим случаем никакого дела. Но это ложь, такая явная, такая простая, а я ничего не заподозрил. Прости меня, мой хороший. Мы в беде по моей вине, — голос Гуро чуть дрожит в конце, и он умолкает, с нежностью поглаживая кончиками пальцев острые скулы Николая и улыбаясь ему печально и обеспокоенно. — Но… Неужели мы здесь теперь насовсем? Тогда это не такой уж и плохой мир, Яков Петрович! Мы здесь счастливы! — замечает Гоголь, взглядом скользя по обстановке комнаты, в которой они оба находятся. — Нет, мой хороший, всё не так просто. Это ненадолго. Сумеречная кома опасна тем, что поначалу Иной не понимает, что всё это — не его реальность, а лишь выдумка его больного сознания. Совсем скоро эта иллюзия начнет разрушаться, потому что наши силы подходят к концу. Мы умрем, Николай, понимаешь? Сумрак сожрет нас, — Яков сжимает губы и выдавливает тяжело, словно из самой глубины своего сердца: — прости. — Н-ничего… Не надо, Яков Петрович, не вините себя… Мы что-нибудь придумаем. Мы ведь не одни, так ведь? Светлые могут нам помочь! — Это внутренние разборки Дневного Дозора, Светлые не полезут на рожон ради нас, — качает головой Яков, — но, быть может, ваш друг, Александр Сергеевич сможет почувствовать неладное. В конце концов, именно Светлые хотели переманить тебя на свою сторону. Это наш единственный шанс. Николай замирает, на миг погрузившись в раздумья, потом его хмурый лоб слегка проясняется, и он с надеждой спрашивает: — Яков Петрович… А есть ли хоть какой-нибудь способ связаться с нашим миром?..

***

— Мы его так просто не вытащим, — мрачно произносит Пушкин, оглядывая немногочисленную компанию Ночного Дозора, в том числе, и Михаила Юрьевича, ожесточенно листающего какой-то древний фолиант. — Нужно найти способ связаться с Николаем Васильевичем. Им осталось совсем немного времени, — тихо произносит молодая хрупкая барышня с тщательно завитыми волосами. К своим двадцати годам она уже успела проявить себя очень хорошей целительницей. — Есть способ, — подает голос Мишель, дожидается, когда все повернуться к нему, и негромко продолжает: — мы знаем, что Николай Васильевич находится в Сумеречной коме. Это аналог сна. Если ввести кого-то в подобное состояние, можно попытаться добраться до него в царстве Морфея. — Вы гений, мой юный друг, — замечает Пушкин, — но это очень опасно. Есть риск не вернуться. — Поэтому пойду я, — продолжает Лермонтов. — Нет! — звучит одновременно и категорично от всех участников, а Александр Сергеевич смотрит на своего протеже с тревогой: — Только не вы, Мишель! У вас мало опыта. — Тогда позвольте мне. Все участники ночного совещания как по команде поворачивают головы к говорившей. — София Павловна, об этом не может быть и речи… — Вы так молоды… — И так ценны… — Но я могу! — девушка стойко выдерживает направленные на неё тревожные взгляды и добавляет уже мягко и приглушенно: — господа, я женщина, но я одна из вас. Я из Ночного Дозора, у меня есть дар целительства. — И очень хороший, поэтому будет огромной потерей лишиться вас, если что-то пойдет не так! — резонно замечает Александр Сергеевич. — Пожалуйста, позвольте мне попробовать. Я действительно этого хочу. Если у меня не получится, тогда передайте моему мужу… что чахотка все-таки взяла своё, — тихо добавляет София Павловна, — если бы не Ночной Дозор, я бы уже умерла. Но вы, господа, нашли меня и показали, на что я способна! И мой дар вылечил не только меня, но и многих других. Я постараюсь помочь Николаю Васильевичу, ему всё равно понадобится сила! Светлые переглядываются, но решающее слово все равно остается за Пушкиным, как за заместителем. — Хорошо, — неохотно произносит он, — но я себе не прощу, если с вами, мадам, что-нибудь случится… — Ничего не случится! — твердо обещает целительница. Михаил Юрьевич передает ей тяжелую книгу и показывает необходимый абзац. — Нужно перейти к Николаю Васильевичу, — негромко сообщает Лермонтов, — тогда будет легче найти его в мире снов.