триксель

Донхека штормит неделю. Все дни, которые он провел в агонии, смазались в его сознании, превращаясь в одну кашу боли и жара. Постель под ним вся промокла от пота, смазки, слюны и слез. Иногда он слышит чей-то крик, пока не понимает, что это его собственный. Это первый случай, когда Донхек думал, что умрет от очередного всепоглощающего огня, что плавит изнутри его органы. Возможно, сказывается ссора с Марком, и организм так реагирует на душевные страдания. Донхека рвет от желания почувствовать на своем теле кроме папиных рук ещё одни, сильные, немного грубоватые, но умеющие с особой лаской прикасаться к нему. Однако когда папа заикается о том, чтобы позвонить альфе, Донхек запрещает даже думать об этом. Он снова кричит о том, что Марк ему не нужен и в это же время сворачивается на кровати, прижимая руки к животу. В какой-то момент его отпускает, и он может, хоть и с особым усилием, встать с кровати, чтобы дойти до ванной. Забытый телефон сообщает о звонках. Донхек улыбается, когда видит пропущенные от Ренджуна и гневные сообщения от него же. Быстро строчит ему успокаивающее сообщение с просьбой не волноваться и переходит к другим. Взгляд цепляется за одно единственное сообщение от Марка. «Донхек, ответь мне. Прошу». Марк не любил писать сообщения, тем более выяснять отношения подобным образом. Ему куда проще было позвонить и поговорить напрямую, чем строчить. Поэтому пропущенные Донхека были забиты не только звонками Ренджуна. Казалось, что Марк не выпускал телефон из рук, постоянно названивая. Что-то больно кольнуло Донхека и в сердце, и тот отбрасывает телефон, захлебываясь неконтролируемыми слезами. На третий, кажется, день отец Кихен грозится сам привезти Марка. Родительское сердце, одно на троих, разрывалось, слыша плач своего сына. Донхек в ответ угрожает выпрыгнуть в окно. Отец ругается ещё какое-то время, но успокаивается под руками папы. В тот же день приходит Марк. Донхек чувствует его, чувствует будто он рядом. Связь, идущая тонкой ниточкой от сердца, нещадно жжет и тянет туда, вниз. Донхек в сумасшедшем бреде падает с кровати, чтобы успеть зайти в ванную и запереться там. Он буквально заползает под душ, врубая холодную воду на полную мощность, заглушая громкие голоса снизу. Минуты идут бессчетно, вода заливает ему глаза и открытый от тяжелого дыхания рот. Донхек без понятия, сколько он провел под холодной водой, но его тело, сведенное болезненной судорогой, начинает трясти. Он с огромным трудом выключает воду, и на негнущихся ногах идет обратно в комнату. Зубы стучат, отдавая вибрацией по всей голове. Комната расплывается, и Донхек теряет ориентацию, но упорно идет до кровати, чтобы, в крайнем случае, упасть на нее. Теплое одеяло плохо помогает, но Донхек заворачивается в него, как в кокон, пытаясь спастись. Голова совсем плохо соображает, и комната в его глазах плывет, после чего наступает темнота. Донхек приходит в себя на следующий день. Он спрашивает у папы, сколько пролежал в отключке, и тот дрожащим голосом рассказывает, как Донхек просыпался и засыпал несколько часов подряд, беспрерывно. Как в бреду звал Марка и плакал. Плакал-плакал-плакал. Донхек замечает синие тени под глазами родителя и обнимает его ослабевшими руками, утыкаясь носом в шею. — Простите… — Все хорошо, сынок. Все хорошо. Папа убаюкивает его в своих объятиях, пытаясь забрать себе хоть частичку той боли, что испытывает его сын. К вечеру субботы адский жар сходит, и организм Донхека прекращает истязаться. Голова работает лучше, и Донхек больше не теряет связь с действительностью. Но его общее состояние все ещё слабое, поэтому он продолжает лежать в постели, восстанавливая иссякшую энергию. Больше ничего не остается, никакой боли и чувств, только абсолютная пустота. Будто что-то окончательно сгорело в этом мученическом пожаре. Но Донхек устает даже лежать. Его тошнит от постоянного горизонтального положения, и идея прогуляться движет им, как марионеткой. Он бесшумно пробирается к выходу, стараясь не привлечь к себе внимания, и облегченно выдыхает, когда выходит на улицу. И только сейчас в атрофированном мозгу появляется мысль, что надо было накинуть отцовскую куртку, насквозь пропитанную сильным запахом альфы. Потому что Донхек все ещё омега после течки, и, даже если запах утратил свою концентрацию, есть опасность оказаться в неприятной ситуации. Но домой омега не возвращается, оправдываясь тем, что сбегает быстро. Одна нога здесь, другая там. Благо магазин находится буквально через дорогу, это то, что всегда нравилось Донхеку в их районе. Помещение практически пустое на удивление, и Донхек успокаивается, радуясь, что не будет сверкать своим состоянием перед другими. Он гуляет меж стеллажей, в поисках любимого десерта, когда чувствует неприятное, тошнотное ощущение. Отвращение горчит на языке. Донхек украдкой смотрит в сторону, насколько ему позволяет накинутый на голову капюшон толстовки. Но даже этого хватает, чтобы заметить отвратительный пивной живот и мерзкую рожу, с маленькими крысиными глазками. Донхек думает, что его сейчас стошнит. Он хватает с полки печенье и быстрым шагом идет к кассе. Тяжелые мужские шаги следуют за ним, а спина горит от масленого взгляда так, что Донхеку хочется содрать с себя кожу. На кассе перед ним стоит ещё один человек, и Донхек в панике смотрит назад, видя, как «пивной живот» становится за ним. Очень близко. Мерзко. Дыхание учащается, но Донхек берет себя в руки, вспоминая все приемы защиты, которым его обучал Марк. Может этот тип и крупнее, но точно не расторопный, поэтому Донхек сможет пнуть его и убежать. Все становится хуже, когда он чувствует толстую ладонь на своем бедре. Все мысли о правильных действиях моментально исчезают, и Донхек застывает от шока. Грязь, движущая этим ублюдком, пятнами ползет по омеге. Его мутит от отвращения. Апатичное состояние после течки и ступор не дают нормально соображать, но Донхек сжимает свой трясущийся кулак, намереваясь прекратить это. Он считает до трех, но не успевает среагировать, как на его плечи ложиться тяжелая кожаная куртка, слишком большая, скрывающая тело Донхека до колен. Сзади разносится свинячий визг, и Донхек поворачивается. Высокий парень возвышался над «пивным животом», заламывая кисть, которой тот лапал Донхека. Мужчина болезненно морщится и стонет, прося отпустить. Пот от испуга начинает течь по его сальной коже, теряясь в складках шеи. — Если ты, ублюдок, ещё раз прикоснешься к нему или вообще позволишь себе подобное, я сломаю тебе руку. Ты меня понял? — незнакомец говорит грозно и вкрадчиво, растягивая боль мужчины. Но тут же прикрикивает. — Ты понял меня? Свиноподобный быстро закивал, повизгивая и сжимаясь от грозного взгляда. Парень отпустил его, и тот разваливающимся шагом поторопился к выходу, оступаясь через раз. Донхек не успевает соображать так быстро, потому что спасший его парень расплачивается за Донхеково печенье и выводит омегу из злосчастного магазина, одной рукой сжав его плечо. На улице стало значительное холоднее, и Донхек иррационально кутается в теплую куртку, попутно стараясь закрыться от волны недовольства со стороны альфы. — Ты чем думал, когда пошел в таком состоянии? — Я… я хотел быстро… — Донхек млеет, поглядывая из-под воротника. — И куда только твой альфа смотрит. Пошли, я провожу тебя до дома. — Не стоит… — тихо говорит Донхек, чувствуя себя крайне неловко. Будто ребенок. — Пошли, — альфа чуть ли не рычит, нетерпеливо смотря на омегу. Они идут рядом. Точнее Донхек старается быстрее перебирать ногами, чтобы не отстать от альфы, ведь вроде омега указывает путь, но получается как-то наоборот. Незнакомец не просит назад свою куртку, и Донхек продолжает укрываться ей, неосознанно втягивая густой аромат. Когда порог дома уже виден и дойти остается пару метров, Донхек останавливается, говоря, что дальше пойдет сам. Альфа недовольно смотрит, но кивает. Омега в последний раз оглядывает красивое лицо, отмечая большие глаза и сочные губы. Альфа почему-то не кажется местным, хотя их город достаточно масштабный, и жить в нем может кто угодно. Незнакомец здорово возвышается над ним, сложив сильные руки на груди. На нем только черная безрукавка, и натренированные мышцы показываются во всей красе. — Иди. Я посмотрю, как ты дойдешь. — Спасибо. Спасибо большое, — Донхек специально ничего не говорит про куртку. Закутанный в неё, как в защитный барьер, он не хочет расставаться с ней. Альфа ему никто, но тепло от куртки какое-то родное. Наверное, альфа заметил, как притихший Донхек вцепился пальцами в кожу куртки, скрываясь под ней. Он не требует вернуть свою вещь обратно, провожая взглядом Донхека до самого крыльца. Там омега последний раз оборачивается, чтобы взглянуть на альфу, но тот рукой показывает ему заходить. Когда Донхек исчезает за дверью, незнакомец усмехается на свою «украденную» куртку и уходит. Донхек стоит в коридоре, медленно снимая обувь. Его радует, что родители не заметили отсутствия сына, и со спокойной душой поднимается к себе. Но, видимо, спасение не приходит два раза подряд, потому что на лестнице его ловит встревоженный папа, цепляет Донхека за руку и тихо шипит: — Где тебя носит? Ты думаешь головой, когда уходишь в таком состоянии? — папины глаза горят в полутьме, и Донхек ежится под их укором. — Прости-и. Мне нужно было прогуляться. — Скажи спасибо, что отцы не заметили. Иначе сидел бы ты под домашним арестом. — Но ты ведь бы не дал меня в обиду, — Донхек заискивающе улыбается, задобряя папу. — Я бы носил тебе передачки, — лицо папы остается серьезным, но взгляд смягчается и смеется. Донхек целует его в мягкую щеку, прощаясь до завтрашнего утра. И все действительно идет по плану до того момента, пока папа не спрашивает: — Донхек, а чья это куртка? Донхек сглатывает, медленно поворачиваясь к папе: — Друга. — Друга? — Лукаво спрашивает папа. — Ага, — мычит Донхек. Папа уходит, посмеиваясь, и Донхек наконец-то может войти к себе в комнату. Он валится на кровать прямо в одежде, сильнее заворачиваясь в чужую куртку. Вдруг, запретная, вопиющая мысль выходит из подкорок сознания. Из самой глубины, пугая своей недозволенностью и… соблазнительностью. Донхек борется с ней, мотает, отказываясь от неё, не поддается пороку. Он занятый омега, даже если всего на одну вторую. Это неправильно, думать о подобном, представляя не своего альфу. Но Донхек вкушает этот запретный плод, во второй раз оправдывая себя послетечным состоянием. Он представляет, как сильные руки прижимают его к крепкой спине. И запах идет не от куртки, а от мужской кожи. Омега глубже вдыхает аромат крепкой арабики. Жар вновь поднимается по телу, но в этот раз нет никакой боли, лишь одно сплошное возбуждение. Зарождается чуть ниже живота и распространяется оранжевым маревом. Донхек тихо стонет. И тянет руки к ширинке. Он рисует себе в воображении чувственные губы, касающиеся его шеи, длинные узловатые пальцы, которые двигаются по омежьему естеству вместе с ладонями Донхека. Он тяжело дышит через рот, чувствуя, как одежда намокает от пота. — Ах! — громче, чем следовало, стонет Донхек, прогибая поясницу до хруста. Он чувствует вязкость на пальцах и пытается отдышаться. Это первое приятное ощущение за столько дней страданий. Его нисколько не смущает происходящее, наоборот, Донхек уверяет себя, что заслужил хоть капельку непристойности, которую так требует его организм. Это странно — чувствовать защищенность рядом с незнакомым альфой, даже если тот тебя спас. И уж тем более, представлять себя в его объятиях не иначе, как двинуться умом. Но эта природа и притянула, зацепила за себя и не отпускает. Возможно, Донхек не сможет смотреть в глаза своему настоящему альфе, считая свою выходку «маленькой изменой». Но сейчас он просто ляжет спать, оставит все проблемы на завтра. А пока в мягкой постели Донхек зарывается носом в грубую кожу, впервые за столько дней засыпая спокойным сном.