Коротенькие драблы по Юнминам

— Мальчик мой, — Юнги выходит из спальни, держа в руках телефон, и слишком уж ехидно смотрит на Пака. — Не подскажешь, с каких именно пор дом твоего папы находится в клубе? Он был зол. Безусловно. Но старался контролировать эмоции и спокойно разговаривать с младшим, пока тот, потупив взгляд, придумывал, что ответить. — А, — только и успевает сказать Чим, как Юнги показывает фото, на котором Пак, уже развеселившись, стоит на барной стойке, снизу окружённый людьми, а сверху — освещённый яркими лампами. — Я могу все объяснить… Чимин смотрит куда-то в пол, боясь поднять взгляд и перевести его на глаза Мина. А тот стоит, вообще не шевелясь, и сверлит, буквально пожирает своими чёрными расширившимися от злости зрачками. — Уж постарайся, сол-ныш-ко, — последнее слово разделяет по слогам и ждет… скорее, выжидает, пока Пак наконец-то вымолвит хотя бы букву. — Я просто очень хотел пойти… — тихонько пробормотал Чимин и мельком взглянул в глаза альфы. — Это был день рождения Тэхена, и я просто не мог пропустить т-такое. Он бы обиделся, а ты бы не отпустил, поэтому я сказал, что поехал к папе… Пак виновато смотрел уже на Мина, у которого чуть ли не пар из ушей шёл. Он материл Чимина у себя в голове и вовсе не из-за похода в клуб, а из-за того, что любимый омежка считает его каким-то извергом, который бы не отпустил его на день рождения друга. — Пак Чимин, боже, с чего ты взял, что я бы не отпустил? — Юнги не кричал, но сжимал кулаки так сильно, что белые костяшки заметны были даже для Чимина. Он знал, что альфа никогда не сделает ему больно, но отчего-то боялся его, такого злого и непредсказуемого… — Просто… обычно ты мне не разрешаешь ходить в подобные заведения… — вновь тупит взгляд. — Наверное, потому что волнуюсь? Нет, не думал? — Мин слегка повысил голос, но вновь постарался взять себя в руки. — Айщ! Чимин, нужно было просто со мной поговорить, я бы понял все и отпустил. Ты, в конце концов, свободный человек, имеющий право ходить, куда ты хочешь, и когда ты хочешь. Только будь готов за это отвечать. — Прости… я больше, правда, так не буду, — омега даже не обратил внимания на последние слова альфы, а от поедающего чувства вины его глаза покраснели, и слезы непроизвольно начали стекать по пухлым щечкам. — Прости… я не хотел обманывать. Чим протягивал каждую гласную в предложении, просто глотая остальную часть звуков. А Мин впал в ступор. Плачущий омежка — ещё хуже, чем злой Юнги. — Я простил. Простил, — по слогам произнёс Юнги и притянул это нежное создание, что сейчас уже вовсю ревело, ближе, обнимая и поглаживая по спине. — Я не злюсь. Все, не плачь. А то мне уже кажется, что ты делаешь это специально, чтобы тебе не досталось по первое число… Пак обхватил талию альфы своими аккуратненькими ручками, цепляясь все сильнее за его свитер. Он явно не делал этого специально, но отчего-то каждый раз начинал плакать, когда Юнги хоть немного злился. — Но в следующий раз, если обманешь и без разрешения уйдёшь к «папе», я тебе таких пиздюлей вставлю. Ты таких нигде больше не увидишь, ясно? — Мин зарывался в волосы омеги носом, а руками все сильнее прижимал к себе. Он любил. Безусловно. И, наверное, сгорал от этого всепоглощающего чувства… — Ясно, — тихонько ответил младший и чмокнул альфу в губы, тут же заливаясь краской. *** — Как сходили-то? Весело было? — кричал куда-то в пустоту Мин, сидя на диване в гостиной. Ну, как в пустоту — омеге, который убежал в спальню «приводить себя в порядок». — Да, я давно так не веселился, — Чимин радостно выглядывает из-за двери и, шлепая босыми ножками по паркету, проходит к дивану, устраиваясь рядом с альфой. — Тэхен заставил меня попробовать абсент, потому что, цитирую, «это просто великолепное пойло». На самом деле так оно и есть. Это именно пойло. По-другому даже не назовёшь. Отвратительная дрянь, от которой жжёт горло и дико хочется танцевать. В ответ на это альфа лишь рассмеялся, легонько шлёпнув Пака по ягоднице. — Это, конечно, весело, но без меня такие крепкие напитки больше не пей, — он улыбнулся, получив в ответ краткое «хорошо», и приобнял Чимина, укладывая его голову к себе на грудь.