Уроки Древней Греции

«Дивная! всё примечаешь ты, вечно меня соглядаешь!» Они так сильно волновались в тот день. Вся их маленькая труппа, которая должна была выступить на той сцене, где обычно поздравляли отличившихся учениц и где их самих принимали в первые классы очень и очень давно. Софи хорошо помнила этот день. Как сейчас. Тонкие полупрозрачные шторы колыхались от порывов свежего летнего ветра, и её душа просилась туда, наружу. Софи стояла ближе всех к окну и иногда теребила пальцами шторы. Одна из учительниц строго посмотрела на неё. Софи поспешно спрятала руку за спину. Маленькую, пухлую, с аккуратными маленькими белыми ноготками. Мама сидела где-то в зале и улыбалась ей оттуда. «Я заберу тебя. Совсем скоро отсюда. Как и каждой леди, тебе нужно получить образование и научиться манерам…» Софи плакала. Её маленькое детское сердце впервые разрывалось от боли и от тоски по родному дому. «Ты найдёшь себе друзей. Не бойся! Я всегда буду рядом. Ты сможешь писать мне. Ты ведь будешь писать своим маме и папе?» Девочка не слушала. И сейчас она не слушала, что ей говорил мистер Бёрк. Негромко, полушёпотом. Какие-то другие девочки, помладше, должны были выступить перед ними. — Мы занесём декорации… всё хорошо выучили? Я надеюсь. Глэдис, ты у нас тут главная! Не забывайся между репликами! Сапфир фыркнула и подняла глаза к потолку. Она тут была главной. Она поведёт за собой войско и победит. Маргарет вцепилась в руку Лэйси и не хотела её отпускать. Она мяла её костюм, перебирала и запутывала причёску, очень сильно нервничая, а Лэйси не говорила ни слова. Терпела и только успокаивала. Ладони и пальцы её были очень мягкими и влажными. — Твоя мама, — сказала Лэйси, — уже ждёт нас. Никаких «Мы все умрём!» и «Я провалюсь здесь». Мы с тобой едем праздновать Рождество, и только попробуй мне умереть! Я лично вытащу тебя из гроба и привезу… — Ох, я не понравлюсь тебе после смерти. — Прекрати! — обиделась девочка. — Конечно же понравишься! Мистер Бёрк поманил первых девочек к себе. — Все готовы? Ради всех богов, только не волнуйтесь вы так! На вас лица не видно. Я ведь всё равно выступать буду первым, а не вы. А у меня даже речь не продумана. Я, думаете, волнуюсь? — Нет! — засмеялась Сапфир. Сапфир, как, впрочем, и каждая девочка, сегодня выглядела очень необычно. Целый месяц шли подготовления к этому дню. И целый месяц без остановки длился процесс подбора тканей и пошив костюмов. Сначала все думали сделать Ахиллеса голубым, то есть надеть светло-голубую тунику, но потом все поняли, что выделить Ахиллеса яркой золотой одеждой — это лучшее решение. Золото Сапфир шло: она и без него вся сияла и лучилась, помахивая своим щитом и мечом тоже жёлтого цвета. Туника была до колена, а вместо обуви — чудные сандалии, которая каким-то чудом нашла мама Сапфир. На память. Они не были похожи на древнегреческие, но… хоть какие-то, верно? На самом деле, благодаря всем этим преображениям Софи чувствовала себя греком. Ну или хотя бы Патроклом. Все здесь были немного похожи на древних греков, богов и богинь. — Девочки, — сказал мистер Бёрк. — Нам надо идти. Поторапливайтесь. Зал шумел и не собирался замолкать. Девочки постарше и помладше не могли усидеть на месте. В воздухе пахло Рождеством и долгожданными каникулами. Всех уже через несколько часов ждал дом. Софи в том числе. Ей было немного грустно: впервые ехать куда-то не хотелось. — Ты как? Готова? — шепнула Сапфир. — Более чем. — Патрокл. — Она шутливо качнула головой. — Мой друг любезнейший. — Пелейон! — Ахиллес и Патрокл, мои герои. — Мистер Бёрк улыбнулся. — Ваш выход. У Софи всё поплыло перед глазами, и она потеряла равновесие, поднимаясь по ступенькам. Сапфир успела её подхватить в последний момент и подтолкнуть наверх. Все девочки сгрудились рядом с ней. Декорации уже были на сцене. Софи повернула голову и посмотрела на зал. Стульев не было видно под юбками, платьями и полами верхней одежды. Она скользнула взглядом по кругу знакомых лиц. По девочкам из своего класса, Фиби… — Завтра с Денницею ты, волоокая, грозная Гера, можешь, коль хочешь, увидеть, как будет Кронид многомощный боле ещё истреблять ополчение храбрых данаев… Сапфир шепнула ей: «Отвернись». — Ибо от брани руки не спокоит стремительный Гектор прежде, чем… «Она использовала тебя. Она никогда не ценила тебя по-настоящему. Так, как это делают настоящие друзья». — Прежде, пока при судах не воспрянет Пелид быстроногий, в день, как уже пред кормами их воинства буду сражаться, в страшной столпясь тесноте, вкруг Патроклова мёртвого тела… «Просто не смотри на неё, ладно?» «Ладно», — шёпотом ответила Софи. Она не знала, кого ей слушать: Зевса, которого играла Рози, Сапфир или голос собственного сердца, который ей так не вовремя припоминал всё. То, что взгляд бывшей подруги она чувствовала спиной. То, что за спиной её стоял в тени мистер Бёрк. То, что Сапфир — её настоящее — крепко схватила её за руку и не отпускала от себя. «Сейчас пойдём. Совсем скоро». Девочка знала это и без неё. — Так суждено! И пылающий гнев твой в ничто я вменяю! Их вместе за столько лет связали воспоминания. Всё то время, что они провели вместе. Каждая минута. Много лет. Не месяц, как это было с Сапфир. Поэтому она сомневалась и оглядывалась на то, что оставила позади. Фиби была правильной, контролировала не только свою жизнь, но и чужую. Она не могла без упрёка оставить её хотя бы на один день. Она словно постоянно напоминала ей, что можно быть ещё лучше. Приблизиться на шаг к идеалу. Но вместе с тем она убеждала её: Софи, тебе так далеко до того, чтобы сравняться с ним. Разве не за это её нужно было благодарить? Где было лучше — там или здесь, тогда или сейчас? В эту самую минуту, в эту минуту… — Так непреклонно они за корабль крепкоснастный сражались. Тою порою… — вступилась Глэдис. — Иди же! Сапфир вытолкнула её вперёд, на свет, что она даже не успела засомневаться и спросить себя в который раз: а стоит ли? Всё ли ещё можно избежать? Выйдя на сцену, она ещё не начинала читать текст, но уже становилась Патроклом. А Патрокл… он шёл с поникшей головой и со слезами на глазах. Он плакал, как горный поток черноводный, как дева-младенец. Глэдис медленно отступила в сторону. И тогда вслед за ней вышла вперёд Сапфир. Сияющая и счастливая. И странно было видеть в её глазах удивление. Искреннее и чистое. Тот же самый взгляд, которым она встречала её каждый раз, когда видела. Излучающий солнечный свет и тепло… — Что ты расплакался, друг Менетид? как дева-младенец, если, за матерью бегая, на руки просится с плачем, ловит одежду её, уходящую за полу держит, плачет и в очи глядит, чтобы на руки подняла матерь! Ты, как она, Менетид, проливаешь обильные слезы. Софи низко опустила голову, но всё равно, через завесу рыжих и непослушных волос видела её и замечала каждый жест. — Молви, в душе не скрывай ничего, чтобы оба мы знали. — О Пелейон! Голос Софи дрожал. — Браноносец храбрейший ахейский, прости мне слёзы мои! Величайшее горе постигло ахеян… все между ими, которые в рати храбрейшими слыли, в стане лежат, иль в стрельбе, или в битве пронзённые медью. Это был тот самый момент, когда её волнение сыграло ей на руку. Софи больше не смущалась: румянец был слабее обычного, и глаза она отводила только встретившись взглядом с Сапфир. Она ни на кого больше не смотрела. Даже в зал. Она повторяла про себя слова, которые Сапфир заставила её выучить: «Там будем только мы с тобой. Слышишь? Запомни это и не думай ни о чём другом. Сцена, ты и я. Как на репетиции. На самой лучшей репетиции. Смотри на меня, разговаривай со мной и не отвлекайся. Запомнила? А теперь повторяй за мной слово в слово». Сапфир учила её всему заново: ходить, говорить и даже молчать. Молчание, оказывалось, бывает разным. Смотреть нужно было по-особенному, руки не сцеплять на груди или животе, а постоянно жить. Постоянно играть. И сейчас она повторяла выученную наизусть, каждым движением, каждым жестом своего тела комбинацию: слова, жест, шаг. Слёзы… Софи не сразу поняла, что плачет. Плачет! Её щёки были влажными, и неизвестно — откуда. — Немилосердный! В бой отпусти ты меня и вверь мне своих мирмидонян: может быть, с помощью их для данаев светом я буду. Дай рамена облачить мне твоим оружием славным! Глэдис проронила роковые слова: — Так он просил, неразумный! Увы, не предвидел, что будет сам для себя он выпрашивать страшную смерть и погибель! Сапфир смотрела на неё так, словно хотела прожечь её насквозь и увидеть то, что было за ней. И отвечала устами Ахиллеса, гордо задрав голову: — Сын благородный Менетия, что мне, Патрокл, говоришь ты? Мало меня беспокоит оракул, который я слышал. Мне ничего не внушала почтенная матерь от Зевса. Но жестокий мне гнев наполняет и сердце и душу. И гнев мой жесток! Сапфир обвела рукой пространство перед собой. — Ты, соглашаюсь, моим облекися оружием славным, будь воеводой моих мирмидонян, пылающих боем: вижу, кругом уже чёрная туча троян обложила стан корабельный, ужасная; вижу, прибитые к морю держатся только на бреге, на узком, последнем пространстве рати ахеян; на них же обрушилась целая Троя… И тут случилось то, чего никто, ни Софи, ни Сапфир, ни мистер Бёрк, ни зрители, ни девочки, ни их родители не ожидали. Никто не ожидал. Никто не знал, что произошло и откуда это взялось. Девочки за шторами, прячущиеся в ожидании своего выхода, сдавленно ахнули. Сапфир сделала несколько шагов перед одной из своих заключительных фраз и взяла лицо Софи в руки. Софи стояла, не шевелясь. Ей всё ещё казалось, что так и должно быть, они шли в соответствии с ролью. С листком, которые они начертали в спешке за несколько дней. — Так да не будет, Патрокл! И она, привстав на цыпочки, коснулась её лба тёплыми губами. А потом стёрла с щёк дорожки слёз. — Отрази от судов истребленье. Сапфир, улыбаясь, взяла её за руки и повела прочь от любопытных взглядов — к темноте. Следом их провожали шумные аплодисменты. Девочки, которые встретили их, ошарашенно смотрели на них и поторопились на сцену. Только мистер Бёрк стоял и хотел им что-то сказать. — Софи? Сапфир? — поинтересовался он негромкою. — Что… что это было? — Мистер Бёрк, — вежливо сказала Сапфир. — Нам нужно переодеться до следующей сценки. У нас есть две минуты. Можете уйти и задать вопросы после? Мужчина не разозлился, хотя Софи ожидала этого в любой момент. — Я надеюсь, вы знаете, что делаете, — улыбнулся он. — Именно. Знаем. С этого самого поцелуя постановка не принадлежала мистеру Бёрку. Софи тяжело опустилась на стул и вздохнула. — Ты не злишься на меня за это? — Нет… я ни разу не злилась из-за тебя. — На глупости обычно реагируют злостью. А тебя, кажется, ничем не пронять. Софи нахмурилась. — Ты это что, сделала специально? Чтобы позлить меня? — Нет, конечно нет! — Её глаза были абсолютно чистыми и искренними. — Я просто… вошла в роль. Оно получилось само как-то. Давай переодеваться? Девочка кивнула ей в ответ и встала со стула. Ей надо было на несколько минут перевоплотиться в Ахиллеса — сияющего, солнечного победителя и воина и повести за собой ахейские войска. И в этой же одежде, в этом же образе ей предстояло умереть. Все решили, что пока другие ученицы разыгрывают сцену, они переоденутся и поменяются ролями. Ахиллес наденет её светло-голубую тунику, а Патрокл засияет золотом. Так и случилось. Сапфир первой схватила руками край своего платья и потянула его наверх. Под тканью показалась чуть золотистая кожа, позвонки и рёбра, мозаика из хрупких костей и родинок. Она качнула головой, и её волосы упали на спину. — Ты чего задумалась? Так холодно… Софи опомнилась, потянула своё одеяние и сняла — она всё никак не могла смириться с той мыслью, что впервые раздевалась рядом с ней, что впервые видела её такой, что не знала, о чём и говорить. Ей это удавалось во много раз лучше. Сапфир протянула ей тунику, которая болталась в её руке. Всё было быстро, в спешке. Несколько смазанных образов только запали в память, но они обе боялись об этом говорить друг другу или себе. Софи чувствовала себя неуютно под её взглядом и поправляла костюм. — Иди сюда. Ты всё неправильно сделала. Да и твои волосы… Сапфир поправила всё: и её волосы, и одежду, и смятение в глубине души. — Ты такая красивая, когда краснеешь. Но ещё лучше, когда улыбаешься. Иди, тебе скоро выходить. Я выйду… после твоей смерти. И как страшно было слышать эти слова, как страшно было оставлять её здесь, посреди мебели и декораций. «Неужели мы больше никогда не..?» — хотелось спросить Софи, но она остановилась. Да, никогда. Софи не хотелось умирать. Сапфир тоже не хотела, чтобы она умерла. И наоборот. Патрокл не думал о смерти. Ахиллес не думал, что посылает его на смерть. Патрокл обманывал его. А Ахиллес слишком поздно узнал, что его могут обмануть. — Иди уже! Поспеши! — Сапфир сунула ей в руку лёгкий, как пёрышко, меч. Почти настоящий. В этот раз Софи вышла сама, без её помощи. Может быть, на миг кому-то удалось подумать, что она — это он, Ахиллес. Может быть, кого-то не смутили её рыжие волосы и абсолютно не такие красивые, как у Сапфир, глаза. Может быть, всё может быть, но свет упал на неё, и ткань замерцала. — Ныне, бойцы, мирмидонцы, друзья Ахиллеса героя, будьте мужами, любезные, вспомним кипящую храбрость! Ныне прославим Пелида! Она подняла меч и поверила в силу своей победы. — Зевс Пелазгийский, Додонский, далеко живущий владыка хладной Додоны, где селлы, пророки твои, обитают… — негромко молилась одновременно с её речью Сапфир. — Ныне ещё, громовержец, сие мне исполни желанье! Я остаюся до времени в стане моем корабельном; друга ж, любезного сердцу, и многих моих мирмидонян в бой посылаю: победу ему ниспошли, о провидец! Дай, да из битв невредимый ко мне на суда возвратится! Но боги никогда не были искренни, боги никогда не желали людям добра. Они никогда не держали обещаний. Они никогда не помогали, никогда не спасали. И всегда. Всегда приносили только вред. Лучше бы они не вмешивались в их жизнь, думала Софи. Было бы тогда всё гораздо честнее. Не было бы судьбы, не было бы предсказаний. Но тогда бы и Ахиллес, наверное, не был бы полубог. — Промыслитель Кронион дал Пелейону одно, а другое владыка отринул: другу его от судов отразить и пожар и убийство дал, но мольбу, да из битв невредим возвратится, отринул… Наоборот, чтобы только насладиться своим решением, своей местью, упиться своей правотой, он вышел на поле сражения, чтобы следить, как умирают троянцы, как падают на землю убитые ахейцы, как вся их греческая кровь смешивается в единое поле жертв этой нечестной войны. И как совершается злой рок. Рози вышла и встала позади всех, сложив на груди руки. — Патрокл настигал, горячо возбуждая данаев, горе врагам замышляя. Трояне и воплем и бегством все наполняли пути: от рассеянных войск их — до облак прах крутился столпом… Он же, герой, где смятения более видел бегущих, с криком туда налетал; упадали стремглав под колеса мужи с своих колесниц, и валясь, колесницы гремели. — И тою порою Патрокл, — вступился ещё один голос, — гнал и троян и ликиян, и к собственной гибели мчался. — Муж неразумный! — воскликнула Сапфир. — Когда б соблюдал Ахиллесово слово, то избежал бы от участи горестной черныя смерти! Кто же был первый и кто был последний, которых сразил ты, храбрый Патрокл, как тебя уже боги на смерть призывали? Софи бы ответила. Софи ответила бы, если то были её последние слова. Только вот к чему привели её победы — её жертвы, — к чему? К тому, чтобы умереть, как того хотели боги? Чтобы заставить Ахиллеса мстить и умирать? — Храбрый Патрокл, отступи! Не тебе предназначено свыше град крепкодушных троян копием разорить; ни Пелиду, сыну богини, который тебя несравненно сильнейший! — воскликнула Лэйси, ступив на сцену — такая же сияющая и похожая на солнце. Маргарет поняла, что золото ей идёт не меньше, чем белый цвет, и вся сжалась от ожидания и страха. Эми — собранные волосы, напряжённый взгляд, спокойна походка — вышла и направила на Софи свой меч. Софи ударила по ней в ответ. — Храбрый Патрокл Менетид и блистательный Гектор, сражаясь, жаждут единый другого пронзить беспощадною медью! — Тут, о Патрокл, бытия твоего наступила кончина: против тебя Аполлон по побоищу шествовал быстро. Не познал он бога, идущего в сонмах: стал позади и ударил в хребет и широкие плечи мощной рукой, — и стемнев, закружилися очи Патрокла… Им сражаться не суждено было долго. Ведь меч попал Софи прямо в живот. — Так Менетида героя, уже погубившего многих, Гектор великий копьем низложил и душу исторгнул. Она упала. Сначала на колени, а потом облокотилась рукой об пол. Эми стояла над ней — такая высокая, такая недосягаемая, — зловеще улыбалась и смеялась над ней. Над тем, как она упала и как не смогла обмануть. — Верно, Патрокл, уповал ты, что Трою нашу разрушишь! Бедный! тебя Ахиллес, несмотря что могуч, не избавил. Верно, тебе он, идущему в битву, приказывал крепко: прежде не мысли ты мне, конеборец Патрокл, возвращаться в стан мирмидонский, доколе у Гектора мужеубийцы брони сам на груди не расторгнешь! Верно, он так говорил, и прельстил безрассудного душу! Но Софи никто не прельщал, разве не так? Это был её выбор — защитить и умереть в бою. — Славься теперь, величайся, о Гектор! Победу стяжал ты Зевса и Феба: боги меня победили, им-то легко. Но тебе подобные, если б мне двадцать предстали, Все бы они полегли, сокрушенные пикой моею! Пагубный рок, Аполлон в брани меня поразили, не ты. Запомни! Софи уронила меч. — Жизнь и тебе на земле остаётся не долгая; близко, близко стоит пред тобою и Смерть и суровая Участь пасть под рукой Ахиллеса, Эакова мощного внука… И только тогда она позволила уронить голову, закрыть глаза и излететь душе Патрокла из этого мира в мир Аида. Им никто не хлопал. Никто не чувствовал конец. Никто не предвещал его. И верно — в последний раз сюда выходила Сапфир, когда сцена опустела. Ушли все: и Зевс, и Гектор, довольный собой, в бегах вслед за войском. — Пал наш Патрокл! — тихо проговорила она. — Он уже наг; совлек всё оружие Гектор могучий. Софи не видела её, но слышала. Чувствовать могла, как шелестит ткань её одежды, распознавала её шаги. И почувствовала, когда она коснулась её руки. — Знаю, Зевес громовержущий всё мне исполнил. Но какая в том радость, когда потерял я Патрокла, милого друга! Его из друзей всех больше любил я. Им, как моею главой, дорожил — и его потерял я! Сапфир начала осторожно перебирать её пальцы. — О, да умру я теперь же, когда не дано мне и друга спасть от убийцы! Верно, меня призывал, да избавлю от смерти! Что же мне в жизни? Я ни отчизны драгой не увижу, я ни Патрокла от смерти не спас, ни другим благородным не был защитой друзьям, от могучего Гектора падшим. Праздный сижу пред судами, я, которому равного между героев ахейских нет во брани… Софи почувствовала и ещё кое-что. От неожиданности она тихо вздохнула: те же самые губы на её лбу. Как и при жизни, так и при смерти. — Я выхожу, да главы мне любезной губителя встречу, Гектора! Смерть же принять готов я! О, да погибнет вражда от богов и от смертных, и с нею гнев ненавистный! В воцарившемся молчании и тишине Маргарет первая сообразила схватить одну из девочек за руку и повести на сцену. От разразившего воздух шума сотни рук Софи распахнула глаза. Сапфир смотрела на неё и улыбалась.

***

После выступления Сапфир превратилась в сущего ангела. Такими обычно бывают дети лет до шести, пока они не научились шалить. Все мигом забыли о её проделках, словно всё это было заранее придумано и оговорено с мистером Бёрком. Даже мистер Бёрк забыл о своём обещании «после поговорить». Никто их не наказал и не отругал. Наоборот! За такое, оказывается, можно было поощрять! Мать смотрела на неё то ли с гордостью, то ли с улыбкой, которую сложно было скрыть — Софи не могла понять. — Вы хорошо выступили, мои девочки. Те, что сегодня отсутствовали, пропустили многое! — Мам, ты ехала почти… — попыталась напомнить Софи, но её перебили: — И ничуть не жалею. Я так горжусь тобой. И твоей подругой… я много наслышана о тебе, Сапфир. — Наслышана? Софи покраснела. — Видимо, кому-то многое надо будет ещё рассказать. — Её мама улыбнулась. Приехав из Ковентри, она потратила очень много времени, но выглядела на удивление весёлой, полной энергии и жизни. На ней была маленькая шляпка и тёплая шуба из светлой шерсти, которая была очень приятной на ощупь. Софи очень хотелось её обнять и поскорее зарыться в неё лицом. — Да, видимо… — протянула Сапфир. — Я просто писала ей об этом в письмах, — попыталась было оправдаться девочка. — Вот и всё… — Не просто писала. Я рада познакомиться с тобой, Сапфир. — И я с вами тоже, миссис Пэтмор. Мне и о вас Софи рассказывала. Не просто что-то там, а… — Сапфир! Они стояли на улице и уже начинали мёрзнуть. Кончик носа Софи покраснел, как и её щёки. Вокруг всё было белым, искрилось и слепило глаза. Несколько машин тоже стояли возле ограды школы. Ученицы начинали разъезжаться по домам. Об учёбе сразу стало меньше разговоров: какие там уроки, когда за окном — снег, когда на календаре вот-вот минет Рождество? Софи тоже так думала, но всё же что-то не давало ей покоя. Она не понимала, как это всё могло закончиться. Только несколько минут назад всё было хорошо — мадам поздравляла всех девочек и благодарила их за выступление, минуту назад они уминали чьи-то сладости, несколько секунд назад держались за руки, а сейчас… — Мам, нам правда нужно уезжать? Женщина удивлённо вскинула брови. — А что ты предлагаешь? Хочешь встречать Рождество в школе, совершенно одна? — Миссис Пэтмор, — вдруг сказала Сапфир и перехватила её взгляд. — На самом деле, я вам хотела кое-что рассказать. Я недавно разговаривала со своей мамой… — Она тоже здесь? Я бы хотела с ней познакомиться. — Нет, нет, мама не приезжает за мной. Водитель будет ближе к вечеру. Мы разговаривали с ней, в том числе о Софи, и она… Девочка затаила дыхание. Такого подруга ещё не рассказывала! Мало того, что она вообще не распространялась о своей семье. Она не знала ни её родителей, ни сестёр, ни братьев. Сапфир явно что-то задумала! На её губах была знакомая хитрая улыбка, которая появлялась всякий раз, когда в её голову приходила очередная сумасшедшая идея. — Она предложила Софи погостить у нас. Вы живёте в Ковентри, верно? А мы в Блэкхет. Это небольшой городок недалеко от Бирмингема. Мы совсем рядом. — Вот как, — кивнула женщина. — Ох, Сапфир… — восторженно зашептала девочка. — Я тоже приглашала других девочек на каникулы к нам. Она никогда не была против. Если вы разрешите… — Здесь скорее вопрос — хочет ли Софи. По одному выражению лица Софи всё сразу становилось понятно — хочет, мечтает, ждёт! Готова сорваться туда хоть сейчас! — Пускай твоя мама напишет мне. Или позвонит. Как угодно. Мы поговорим и решим, когда. — После Рождества! — воскликнула Софи. — Обязательно! Ты правда отпустишь меня, мама? — Отпущу. Но только чтобы потом… — Она будет хорошо вести себя, я обещаю, — сказала за неё Сапфир. Скорее она сама будет вести себя не так, как подобает… Софи бросилась на свою подругу с объятиями. Сапфир не растерялась, тоже обняла её в ответ и в последний раз — на долгое, долгое время — ткнулась носом в её волосы, даже на морозе пахнущие как-то по-особому. Сладко-сладко. Так свежо. Клубникой. Ягодами… Мистер Бёрк тоже наблюдал за ними и улыбался. Очки блестели на кончике его носа. Перчатки торчали из карманов пальто. Они хорошо потрудились вместе. Девочкам не помешало бы теперь отдохнуть… «А, может, самое время!» — подумал мистер Бёрк. «Да, да, точно… мне давно пора. Я не смогу выдержать этот год». Он наблюдал, как они садятся в машину, и улыбался. И еле удержался от того, чтобы помахать вслед. Машина тронулась с места, развернулась и медленно покатила по грязно-серой дороге на восток. Сапфир обернулась. Она совсем не казалось расстроенной. Наоборот. Что-то есть в её взгляде, всё думал про себя Ричард Бёрк. Что-то есть… Но ещё одна мысль крепла в нём.