Уроки Древней Греции

«И безмолвно сидела, своё покорившее сердце». Это был большой и старый дом. С большим количеством комнат, совершенно не жилых, коридоров, дверей. От такого количества свободного места, от пыли, от паутины на чердаке и в подвале ей становилось тоскливо. В доме, потерявшись, так легко было почувствовать себя одинокой. «Ничего страшного! — говорила Сапфир. — Ты привыкнешь! Так только зимой. Здесь мало бывает гостей в холодное время, сложно отапливать. Но летом, да и лет пять назад…» Лет пять назад! Миссис Мюррей жила в своём большом и старинном особняке одна, не считая прислуги. Но она не оставалась здесь достаточно часто. Она была в разъездах, путешествовала, жила в других городах по делам. «Главное не спрашивай её об отце, ладно? Самое главное правило». «Но почему?» «Просто не спрашивай. Он не живёт с нами. Для мамы это больная тема. И будет лучше, если ты его никогда не встретишь». Софи только оставалось пожимать плечами и гадать. С каждым днём становилось всё загадочнее и загадочнее. Больше и больше тайн. Чего такого было в том, чтобы познакомить её с отцом? И чего такого в том, чтобы… Нет, она не собиралась спрашивать или узнавать. « У меня есть два старших брата. Но они тоже не живут здесь. Так, иногда, по праздникам… может быть, они приедут. Но я не уверена. Нет, нет, не оба, — поправляла себя Сапфир. — Артур точно не приедет. Он рассорился с мамой, он живёт вдали от нас. С мамой не видится, только со мной». «Да? Но почему?» «Слишком много у тебя вопросов. — Сапфир улыбалась как ни в чём не бывало. — Просто… ссора. Всякое бывает». «Но…» Софи так хотелось это узнать! «Маме не нравится его образ жизни. Вот и всё. А папа… папа… — она вздохнула и продолжила: — Просто привыкай, у нас непростая семья. Ты не всё можешь понять, и я не всё смогу тебе объяснить. Папа отказывается называть его своим сыном и не виделся с ним уже несколько лет». Девочке становилось страшно. Что он натворил такого? Как родной отец может так просто… отказываться от него? Что значит — не его сын? «Я тоже приезжаю к нему иногда на пару дней, не больше. Мама запрещает, но всё равно… он же мой брат! Его со мной не разлучить». «Как и нас с тобой, верно?» — улыбнулась Софи. «Верно». Сапфир сжала её ладонь. Что-то в этом невинном жесте появилось нового, волнительного. Особенно тогда, когда они были наедине и никто не мог им помешать. А в этом большом особняке они сами себе были хозяйки. Миссис Мюррей оказалась очень высокой, худосочной женщиной с усталым взглядом и чуть опущенными уголками губ. Сапфир совсем не была на неё похожа. Чтобы стать веселее, её матери нужно было приложить много сил. Для двух девочек она старалась делать это как можно чаще. Но улыбалась она зато совсем как её дочь. Софи стало интересно, на кого же она в семье похожа больше всего. «На брата! — гордо заявляла Сапфир. — У него такие же глаза. Мы совсем как близнецы. И даже думаем одинаково». Миссис Мюррей в ответ на эти слова отвечала вымученной, нерадостной улыбкой. Что-то в истории их семьи было тёмное, не допускающее разговоров. Девочки не должны были разговаривать ни об отце Сапфир, ни о её брате. Когда рядом оказывались взрослые, запрещённых тем становилось больше, чем обычно. В первый день Софи спала в отдельной комнате. Она закуталась сразу в несколько одеял и лежала, пыталась заснуть. Ноги и руки мёрзли. За окном завывал ветер и постукивал в окно. Во второй день — ночь — она лежала ещё дольше прошлого раза и обдумывала всё то, что случилось с ней. Все те сотни мелочей, все тысячи улыбок и выражений лиц, старинные тома, старинные имена и фразы, камин — старинное всё. Холод приближался и просачивался в самую кость. Раздался тихий скрип. Тишина. — Ты спишь? Девочка заворочалась в постели и стала выпутываться из объятий одеял. — А ты почему не спишь? — Не спится. Это была Сапфир — кто же ещё мог стоять посреди её комнаты и при тонкой полоске света на полу разговаривать как ни в чём не бывало? — Ты босиком? — Софи прищурилась. — Боже! Тут так холодно! Иди сюда скорее. И она поднимала своё одеяло, приглашая к себе. — Нас точно за это… — Нет, — тихо вздыхала Сапфир, прижимаясь к ней. Словно зверёк, она свернулась в клубок и ткнулась ей в шею. — Теперь мне тепло… — И мне тоже. Софи поначалу даже боялась вздохнуть: напряжённо держала высоко голову, не двигалась и следила за подругой. Но та быстро заснула: её дыхание стало ровным и спокойным. Тогда и она расслабилась и легонько обняла, а затем позволила тьме закрыть её глаза…

***

Ещё через день миссис Мюррей попрощалась со всеми и стала обещать, что скоро вернётся. Сапфир сразу дала ей понять лёгким движением бровей, что это ложь. Она была права: её мать не вернулась раньше того, как закончились каникулы. Они её больше не видели. В особняке осталась горстка слуг. Они все, за исключением старой экономки, по вечерам расходились по своим домам. А экономка оставалась дома — спала где-то на нижних этажах и следила, чтобы девочки вовремя ложились спать. Обмануть её было легко. Не проходило и получаса, как на пороге комнаты появлялась Сапфир и вытаскивала её из-под одеяла. — Идём! Я должна тебе кое-что показать! Той ночью Сапфир её повела дальше обычного. — Наш дом очень старый, ему больше века… его отстраивали и переделывали много раз. Каждый новый хозяин хотел сделать здесь что-то по-своему. — То есть… этот дом сохранился со времён королевы Виктории? — восторженно шепнула Софи. — Да! Фамилия моей мамы когда-то была очень известна. И семья наша была богата… по крайней мере, так мне говорила бабушка. Она много мне рассказывала о своём времени. О войне, о королеве… Софи с трудом верилось, что это всё есть, что это — правда. До той минуты, пока Сапфир не начинала говорить, этот дом казался ей насквозь пропитанным сыростью и пылью. Каждая вещь тут, оставленная надолго, гнила. И она сама тоже боялась, что начнёт здесь постепенно чахнуть. А в конце концов будет выглядеть так же, как миссис Мюррей. Только Сапфир могла бороться с этим местом, она одна никогда не менялась в лице. — Я давно хотела тебе показать. Днём бы нам помешали, но сейчас… надень что-нибудь тёплое. Там будет холодно. Очень холодно. В эти комнаты никто, кроме меня, не ходит. Они вошли в тёмное помещение, в котором совсем ничего нельзя было рассмотреть. Сапфир двигалась на ощупь, зная все углы, все повороты, каждый выступающим предмет. Софи стояла на пороге и не знала, куда двинуться, во что врезаться первым. Может быть, это пыточная комната. Может — ванная. Может, тут раньше была кладовая. Полная неизвестность. — Ты что делаешь там? — Ищу… сейчас… — Сапфир издавала звуки, шуршала и переставляла предметы на столе. — Вот! Чиркнула спичка — комнату озарил слабый, колеблющийся огонёк. Он заполыхал спустя мгновение на макушке старой, уже использованной свечи. — И ещё здесь… От одной свечи получилось зажечь ещё несколько, и одну из них, большую и глубокую, Софи взяла в руки, осматривая место, в котором оказалась. Здесь не было ничего страшного. Ни следов насилия, ни развешанных по стенам пучков трав или высушенных мышиных хвостов. На стене, к которой она подошла вплотную, висел огромный и тяжёлый гобелен. Софи ахнула от удивления и начала водить свечой, рассматривая фрагменты гобелена. Издалека его можно было назвать картиной, настолько это было искусным изображением леса и, по углам картины, нескольких людей. Девочка всмотрелась: в самую гущу леса уходил юноша, а позади него руку протягивала красивая женщина, с голыми плечами и очень красивым лицом. — Кто тут изображён? — Диана и Актеон. Это копия французской шпалеры. Почти Средневековье. Нравится? — Очень… — А теперь осмотрись. В этой комнате когда-то жила моя дальняя родственница… полвека назад? Я обещала тебе это показать! Софи, потеряв интерес к стене, бросилась к противоположной стороне комнаты — к изголовью большой и массивной кровати у окна, закрытого шторами. Над ней нависали складки и оборки ткани — пышный балдахин, кажущийся таким нереалистичным. — Вот это да… Девочка села на краешек кровати и погладила покрывало рукой. — Ты сидишь на перине. На настоящей перине! Она за всё это время немного слежалась, но… до сих пор ещё очень мягкая. Ткань и перина были такими необычными на ощупь. Софи привыкнуть не могла к этим новым ощущениям, к её новой жизни, которая настала вместе с появлением Сапфир. Она никогда не трогала настоящих перин, настоящих, старых кружев и лент. Она никогда не прикасалась к истории. — И это только начало. У меня много вещей осталось. Хочешь посмотреть? — Каких вещей? Сапфир улыбнулась. — Догадайся! Что кроме кровати может быть в комнате любой уважающей себя женщины? Она сорвала чехол с угловатого и высокого предмета возле кровати — это оказался туалетный столик. От её движения в воздух взвились тысячи частичек пыли. Потом она подошла к шкафу и открыла его. — Помоги мне! Он тяжёлый! Обе девочкам вытащили два больших и массивных сундука, в который они, если хотели, могли поместиться. А когда они разжали цепкие створки замка и крышка двинулась с места, поднялся целый удушающий столп. Девочки закашлялись. — Я… ка-кажется… давно не открывала его. — Настолько давно? — Софи помахала перед своим лицом рукой, отгоняя пыль. Та успела достать до самого её лица, и глаза теперь сильно слезились. — Кажется… несколько лет точно. В последний раз… вместе с братом. — Сапфир пояснила, садясь на колени возле сундука. — Это было нашим любимым местом. А ещё чердак. Но там сейчас слишком холодно, чтобы ходить и наряжаться. Потому что… — Она запустила обе руки в сундук и завозилась там. — Думаю, это тебе как раз пойдёт. — Но оно же пыльное! — прыснула Софи, отмахиваясь от чего-то многослойного, светлого и сложенного в несколько раз. — А мы его отряхнём, и будет как новенькое. Ты только вдохни… этот запах. Ты чувствуешь? Софи давно уже чувствовала этот новый, примешавшийся к пыли душок: резковатый, словно запах специй, а ещё свежий, напоминающий ей о хвойном лесу. — Тут есть несколько подушечек с лавандой, чтобы не завелась моль. Но ещё мы здесь храним грушевое мыло. В нём нет ничего от груши. Только розмарин и тимьян! Девочка с интересом слушала её, а через несколько секунд, не выдержав, присоединилась к ней сама: начала разворачивать свёртки, постепенно освобождая платье от многовекового плена. Оно всё так же, только сильнее и ярче, пахло сосной и пряностями. — Да, как верно я угадала… снимай с себя это! — Тут… корсет? — Софи указала пальчиком на ещё один свёрток. — Я не умею его затягивать. Да и это, наверное, больно… — Ничего страшного, я умею, — улыбнулась Сапфир и поднялась. — Давай я тебе помогу. Софи колебалась. Но она даже не успела высказать свои сомнения вслух. Девочка подхватила полы её рубашки и потянула наверх. Она сдалась и подняла руки. Холодной сквозняк мгновенно объял её хрупкое тело и пересчитал веснушки и родинки на спине и груди. Сапфир вместе с ним пересчитала их: раз, два, три… — Мне холодно, — шепнула ей Софи. — Я знаю, — также тихо ответили ей. В её голосе была робкая нежность — почти забота. Сапфир опомнилась и помогла ей надеть сначала сорочку, а потом корсет, который был ей немного широк, но не смертельно. Когда она обвела пальцем каждый изгиб шнуровки и вспомнила, как завязывать его и затягивать. Это была целая наука. И целую науку ей преподала тогда бабушка. А маленькая Сапфир весь день ходила гордая, с неестественно прямой спиной и ещё более тонкой талией, чем на самом деле. — Это так… необычно, — сказала ей Софи, смотря на себя в зеркало и поворачиваясь то одним боком, то другим. Ленты, завязки… — Это ещё не самое необычное. Сейчас ты будешь в платье… В следующий раз Софи увидела себя в зеркале уже готовой к балу или к ужину. Наверное, так бы её принимали почти целый век назад. Сапфир только добавила ей одну деталь: подошла со спины и коснулась её шеи, а потом выдернула шпильку и распустила её волосы. Те в свете свечей стали темней, насыщенного медового оттенка. Она встала позади неё и только и могла, что любоваться её красотой. Сияющими глазами и румянцем на щеках, появившимся то ли от удовольствия, то ли от очередной волны смущения. И ей было больно — так больно от этой далёкой и недосягаемой красоты, словно она не могла прикоснуться с ней, словно Софи и вовсе не было рядом. И сияние этих глаз и стоявших в них слёз не могло было принадлежать ей. А она этого хотела. Сапфир не выдержала и проронила в который раз: — Ты такая красивая, Софи… и не стыдно тебе? Софи было стыдно, хотя она столько раз слышала это от неё и от других людей. Но слышать что-то от неё было в высшей степени волнительной похвалой. — Прости меня. Я… Сапфир рассмеялась и обняла её, не боясь помять платья, которое она так долго поправляла на ней: светло-жёлтые складки которые так шли к ней, полоски ткани, драпировку и россыпь искусственных алых роз. Всё это так шло к ней, к её горящим щекам и взгляду, который она всё пыталась спрятать и отвести. — Боже, Софи! Ты такой ангел! И вдруг она посерьёзнела. — Ты никогда не думала о том… что будет после? — После чего? — После школы. Софи пожала плечами, не понимая её намёков. — Это дело моих родителей, не меня. — А мне кажется, я знаю. Это же так просто и легко понять. Ты вся будешь принадлежать своей семье. Ты только представь… Девочка зажмурилась. — Ты найдёшь себе достойного мужчину. А потом… И как бы ей это ни было больно ни произносить, ни слушать из своих уст, Сапфир продолжала через силу: — Ты так счастлива и совсем позабудешь меня. — Как? — Софи обернулась. — Как я забуду тебя?! Мы… мы ведь будем общаться друг с другом? Ну, потом? Я и ты… будем приезжать и писать письма… — Конечно. — Сапфир лгала ей — она не верила сама в то, что обещала и повторяла за ней. — Конечно будем. — Вот и всё! Не думай об это больше, ладно? — Сапфир кивнула ей. — Хорошо. А давай… оденем во что-нибудь тебя! — В такие же корсеты? — Девочка капризно прикусила губу. — У меня есть идея получше! Я покажу тебе другое платье. Любимое. Оно в шкафу. — Без корсета? — Без! Оно почти новое. Ну, как новое… куплено в 1920 году. Спустя полчаса они обе валялась на перине и мяли свои платья, которые сейчас могли бы стоить целое состояние. Сапфир кокетливо подвела глаза старым залежавшимся карандашом, собрала волосы в пучок и голову уже обхватила тонким чёрным обручем с торчащим из него пером. Это было так знакомо — Софи мигом узнала этот образ. Её мама сама много раз показывала фотография разряженных точно так же дам, кто в блёстках, кто в мехах, кто в стеклярусе, а кто и с длинной тонкой сигаретой, зажатой в изящных тонких пальцах. «Таким был мой век, Софи». Софи хотелось бы сейчас показать в эту самую минуту и сказать — это мой век, мама. Перина была мягкая, а балдахин над головой недосягаем и непостижим. Иногда ей казалось: сейчас полетит… Софи раскрывала широко объятия и тонула в полумраке, в запахах и в свете, в её больших и волшебных глазах. Они были подведены контуром так, будто она делала это множество раз. Она улыбалась так спокойно и торжественно, будто знала что-то. Сапфир, насмеявшись и устав от своего смеха и боли в животе, подперла подбородок рукой и замерла так, глядя на неё. — Ты бы хотела со мной остаться? — В смысле… — Софи призадумалась. — Навсегда? — Ну да. — Но… — А ты забудь на минуту о своих родителях. Да и вообще… Сапфир оживилась. Её глаза лихорадочно бегали по её лицу. Она опустила руки и села на кровати, смотря на неё теперь сверху вниз, а Софи еле поспевала за ней, то запрокинув голову, то повернув к ней. — Забудь о них, скажем… на час. А ещё лучше — просто не вспоминай о том, что должна делать. Это ведь всё не твои мысли. Это… не ты думаешь. Это они хотят, чтобы ты так думала. — Что хорошо и что плохо? — Сапфир в ответ кивнула ей. — Но разве я могу разобраться и знать изначально, что делать мне следует, а что — нет? — Слушать кого-то другого тоже не лучше. Девочка смутилась. Её новые мысли теперь пугали. — Я никогда не могу пойти против своей матери. — А я и не об этом тебя прошу. У меня делать можно всё. Твоя мама никогда не увидит и не узнает. А я… никогда не обвиню тебя. — И всегда простишь? — Прощу. Ты ведь мой лучший друг. — Фиби меня не простила. Сапфир вздохнула. Воспоминания об этой горделивой и холодной девочке, подруге из прошлого, до сих пор занимали её. — Фиби не любила тебя так, как я. Рыжей девочке показалось, что-то, что она хочет сейчас произнести, не следует произносить вслух. Ей очень хотелось — переступить было себя сложно. Сапфир быстро уловила эту смену настроения и требовательно, с нажимом сказала: — Говори. — А потом смягчила: — Пожалуйста. Она облизнула губы. Кончик её языка промелькнул между губами и тут же скрылся. Сапфир машинально повторила это. — Ты… любишь меня? — Люблю… Сапфир никогда не произносила этих слов таких тоном. Она кричала: «Люблю-ю!» Она смеялась: «Конечно же я тебя люблю, глупая!» Она заверяла и тысячу раз повторяла одно и тоже: «Я тебя очень, очень, очень…» Но она никогда не говорила это так — задумчиво и серьёзно. — Насколько сильно? — Я тебя больше мамы люблю. И даже больше брата. — Всех двух? — Одного. Я только одного люблю. Софи затаила дыхание. Она рассчитывала на то, что это мучение скоро прекратится. Не скоро — прямо сейчас! Сапфир должна была сейчас обязательно превратить это всё в шутку так, как она это умела делать. А ещё лучше — сделать это так: «Поверила? Да? Поверила!», — чтобы ей стало больно и душно от правды. Но эта тяжесть не исчезала. Когда Сапфир наклонилась к ней, та думала, что та, как и обычно, будет целовать в щёки, весело, задорно, как она это тоже любила делать, щекоча её. А Софи страшно не любила щекотки. Она зажмурилась и отпрянула назад, но подруга её удержала. — А ты меня любишь? Пожалуйста, скажи. — Ты… ты ещё и спрашиваешь? Для Софи это было таким очевидным и простым. — Да, да, спрашиваю, потому что… мне сложно доверять. — Люблю, люблю. Больше всех люблю!.. Глаза её горели такой искренностью, такой открытостью, что Сапфир остановила её. Вот бы она только не совершала этой ошибки и действительно не понимала, что может натворить и что только что сделала. Софи опять зажмурилась и совсем ничего не поняла, когда почувствовала прикосновение к своим губам — какое-то незнакомое, непонятное. Ей было знакомо целовать чью-то щёку, лоб, но вот делать это так… Сапфир отстранилась и увидела в её широко распахнутых глазах страх. Она повторила про себя: «Вспомни, что я тебе сказала, никто не может судить, что справедливо, а что нет, что можно и что нельзя; никому не дано разделять мир на добро и на зло…» Девочка надавила на её плечо и опрокинула на спину, когда она попыталась встать. «Пожалуйста, пожалуйста, только дай мне хоть немного любви…» А Софи в это самое время ничего не понимала. Ничего. Его бросало то в жар, то в холод. Но она не готова ещё была отказаться от этих новых ощущений. Сапфир нависала над ней — сосредоточенная, огорчённая чем-то. Ещё немного, и она потеряет её навсегда, потеряет из виду… Софи не удержалась — балансировать на грани между добродетелью и пороком было невыносимо трудно. Её никто не заставлял это делать. Она закрыла глаза, обхватила её шею руками и робко потянулась к ней в ответ — искала губы и боялась чего-то, сама не зная чего. Она не досталась никому, никто не смог делать то же самое с ней. Сапфир счастлива была вдыхать её запах, запах этого платья, которое только мешало ей, и счастлива, когда та постепенно оттаивала и теряла контроль. И ей было мало — она хотела владеть всем. — Софи? Девочка открыла глаза. Те сияли ещё больше. Казалось, даже излучали свет, столько доверия. Только посмотрев в них, можно было понять. Она сделает для неё всё. Всё, что она ни попросит. — Пожалуйста… — У Сапфир был резко осипший голос. — Повернись ко мне спиной. Та хотела спросить, но повернулась прежде, чем сделала это. А потом и вовсе забыла. Сапфир ухватила пальцем спрятанные глубоко-глубоко крючки и стала разжимать их, а потом потянула платье вниз. То свободно сползло по спине и по ногам. Она потянула шнурок корсета — тот ослаб. Софи задрожала, когда поняла, что и тот и другой предмет одежды без дела откинут в сторону. Сапфир спешила снять эти ненужные вещи с себя: и платье, которое царапало кожу, и мешающий обруч. И тогда следом туда отправилась сорочка, накрахмаленная, такая неприятная на ощупь. Сапфир искала глазами знакомые и незнакомые родинки и веснушки на её груди и на животе, чтобы вновь пересчитать: шесть, семь… Её руки и губы кто-то вёл, прокладывал след — что делать и как. Или она просто поддавалась своим эмоциям, которые менялись по десятку раз в одной минуте. Ей хотелось делать одновременно всё, быть везде и — в первую очередь… Сапфир услышала громкий, почти что жалобный стон, когда коснулась пальцами внутренней стороны бедра — это было именно то, что она хотела. Откуда это только пришло? Когда успело появиться? Это было с ней вот так — всегда? Как же это было неважно. Главное — она всегда хотела этого, всегда хотела любви, всегда мечтала забыть о холоде, который преследовал её. Ей недоставало того, что отдавала ей Софи. Нежности. Преданности. Доверия… чтобы её мять можно было, как глину. Чтобы делать с ней всё, что захочется. Чтобы срывать раз за разом её стоны и вздохи. Чтобы заставить её открыться — стать искренней для неё на одну ночь.