Уроки Древней Греции

«Молви, чего ты желаешь; исполнить сердце велит мне, Если исполнить могу я и если оно исполнимо». — Ты понимаешь, она не может так поступать с нами! Она не может опаздывать! Она не может забывать о нас! Лэйси, кажется, по тону своего голоса готова была разрыдаться. Но она не плакала: она только злилась, злилась на свою мать, которая не смогла приехать вовремя или хотя бы послать кого-то знакомого за ними. — Да ты можешь понять это? Она ничего не сделала, чтобы загладить свою вину! Лэйси была расстроена и очень зла на свою мать. Это не первый её проступок. Она часто — слишком часто — забывала самое важное и меняла своё решение. Она была абсолютно непредсказуемая. И только Лэйси отчего-то не признавала этого. Она всегда ожидала худшего и оказывалась права, потому что она не верила матери. Она не признавала даже то, что её мать больна. Маргарет пыталась её успокоить, но понимала, что это бессмысленно. Она слишком хорошо знала Лэйси и её семью. И особенно её мать — красивую женщину, любящую поговорить, которая чем-то напоминала внешне Лэйси. Маргарет эта женщина нравилась, и она честно старалась не замечать её недостатков. Её проблем. И того, что их семья расходилась по швам. Лэйси плакала у неё на коленях и повторяла без устали: «Папа нас скоро бросит! Я знаю! А что мы делать будем? Что я буду делать, если останусь с ней? Она погубит всё! Всё!» И самое главное: она считала, что если это случится, это будет лучше для всех. — Лэйси… Маргарет говорила тихо и грустно. — Ну что? Что ты мне ещё предлагаешь делать? — Давай не злиться на неё. Пожалуйста. — Посмотрела бы я на твою мать! Она ведь думает, что мы с тобой едем домой. — Миссис… — Да никто никого не будет предупреждать! — взорвалась Лэйси. — Мама не позвонит ей, вот увидишь! Зачем? Она солжёт, солжёт ей! — Она не сделает этого, — твёрдо произнесла Маргарет. — Хочешь спорить со мной? Поспорь! Но у Маргарет и мысли не было об этом. Она только вздохнула и обняла Лэйси. — Успокойся, успокойся… какой смысл сейчас кого-то ругать и обвинять? Ну, поедем мы позже. Какая разница? — Большая, — пробубнила в плечо девочка. — Встречать Рождество в машине или дома. — Мы приедем раньше вечера. — Но всё равно! Маргарет подняла руку и начала осторожно гладить Лэйси по голове. Она боялась, что та и сейчас вспылит и оттолкнёт её от себя, как это уже не раз бывало. Но нет — буря постепенно начинала утихать. Все девочки уже давно разъехались по домам. Даже преподаватели — большая их часть — покинули школу. Здесь не было тех, с кем им можно было бы поговорить. Несколько людей в столовой, несколько учителей и мадам, которая заперла себя в кабинете и занялась бухгалтерий. Стало тихо. Тишина позволила им открыть новое: и то, что часы шумят, и то, что одним делать здесь было абсолютно нечего. Лэйси была в ужасе: она боялась здесь, как однажды, застрять на все каникулы. А Маргарет не против — лишь бы быть с ней вдвоём. Она и рада была: никаких надоедливых маленьких сестёр, десятка гостей, родственников, из года в года повторяющих про них одно и то же… Ну и пускай, что они останутся без подарка. Они сами как подарки друг другу. Рано утром за ними должна приехать машина. Мать Лэйси пообещала, что разбудит и позвонит им заранее. А сейчас… что делать сейчас? Маргарет смотрела на комнату. Все до единой вещи были сложены по своим местам, собраны и упакованы. Даже белая шубка Лэйси лежала на кровати в ожидании, когда её наденут и возьмут с собой. — Давай пойдём в кабинет к мистеру Бёрку. Брови Лэйси медленно поползли вверх. Она выглядела застланной врасплох. — Но зачем?.. — Никто не узнает. — Маргарет сама не понимала, откуда взяла эти мысли. Внутри у неё стало волнительно. Сердце даже забилось быстрее. Ответственность же будет на ней! — Я видела, он сегодня уезжал вместе с миссис Полсон утром. — А ключи? Где ты достанешь их? — Я знаю, где! Ты ведь со мной? Мы так давно мечтали туда пробраться вместе с остальными девочками. Помнишь, Рози говорила, что в своём шкафу он хранит тела своих бывших учениц? Лэйси улыбнулась. Это была уже очень старая, очень странная гипотеза — такие мысли обычно выдавала Рози. Фигура мистера Бёрка настолько была овеяна тайной, что каждая девочка хотела его разгадать. Никто не знал, откуда он (Рози безустанно повторяла — он ирландец), где учился, кем стал и одинок ли, есть ли у него семья. Никто даже толком не представлял, сколько ему могло лет. Если бы только не эта редкая седина… Зато все точно знали, что какую страну они бы ни назвали, мистер Бёрк там обязательно был. А ещё он много лет провёл в Греции и знает этот язык чуть ли не в совершенстве. И всё-таки он никогда не рассказывал о себе. Только иногда — в минуты слабости — он позволял себе намёками говорить о запрещённых темах. Кто запретил? Это ясно — сам решил для себя. — Лэйси, ну правда! — Я никак не ожидала этого от тебя… — Никто не узнает. Пойдём! В школе никого не осталось. Ты да я. Никто не сунется в этот корпус. — Ты страшно глупая, слишком… — Ну Лэйси! Я обижусь на тебя! Лэйси строго посмотрела на подругу. Та, в свою очередь, уверенно выдержала её взгляд. И уже через мгновение Лэйси, как прежде, весело и заговорщически улыбалась: — Ты что-то знаешь. Где ключ? — Я покажу тебе. — Так идём скорее! — И Лэйси первая, со смехом, бросилась в коридор, стуча маленькими каблучками по полу. Одно Маргарет знала точно: связку из двух ключей мистер Бёрк оставлял в школе, не брал с собой, а точнее — прятал. Прятал в самом нутре папоротника, кадка с которым стояла на подоконнике в коридоре. В холодное время оно осыпалось и всё вокруг было желтовато-зелёным. А после лета оно обязательно как-то преображалось и разрасталось ещё больше в стороны, пуская новые папоротники, которые были по-чудному свёрнуты и росли целую вечность. Там и лежали ключи. Нужно было запустить руку поглубже, пошуршать там и вытащить их, а потом — открыть класс. Обе девочки вошли внутрь со священным ужасом. Одно дело — тайком пробираться в класс учительницы по арифметике, которую никто не любил. Другое — заходить в класс учителя, которого безгранично уважали и любили все. Даже те ученицы, которые у него не учились. Но вслед за священным ужасом наружу выглянуло и любопытство, а такое чувство ничто не могло остановить. Класс был всё таким же, как они его оставили в последний раз. Разве что тёмным и абсолютно тихим. Ни звука не было внутри, ни намёка на жизнь. Даже растения без хозяина тихо прикорнули в углу и свесили свои длинные стебли с горшков. — Как они выживают в нашем климате? — спросила Маргарет. Лэйси только чуть брезгливо передёрнуло плечами: — Как знать. Привыкли? — Да уж, тут не привыкнешь… — Привыкли слушать одно и то же от мистера Бёрка, — хмыкнула Лэйси. — Ну-ка, цветочки, о чём Рикки в последний раз рассказывал? — Ох, если бы они только могли говорить! — с горечью воскликнула Маргарет. С горечью откликнулись и растения в кадках — молчаливо закачали головами то ли от сквозняка, то ли сами по себе, от усилий, которые они прилагали в попытке выдавить как звук. «Он… говорил… о…» — Может быть, о ком-то из нас? — предположила Лэйси и села за его место, закинув ногу на ногу. Спинка была мягкой, обитой тканью, и откидываться на неё было приятнее, чем чувствовать, как школьные доски впиваются в тебя. — Например… Она довольно потянулась. — Например, о тебе? — Да нет! Ну зачем ему говорить обо мне или о тебе? Это неинтересно. Скорее всего, о нашем представлении. А там больше всего отличились Сапфир и Софи. — Да, точно… — Маргарет задумалась: — Точно… они такое вытворяли. — То, что никто ни с кем не обговаривал. Я думала, мистер Бёрк с ними хотя бы для приличия поговорит… — А как же! — Ну да. — Лэйси помотала головой. — Всё и так ясно. Мадам отметила их лично. Ругать не за что. Они молодцы. — А ты бы хотела быть Ахиллесом? — Я и Ахиллес? Она рассмеялась. — Не смейся! — Я… просто никогда не думала об этом. — Лэйси от скуки скинула свои туфли и пальцами ног, обтянутыми белыми носочками, попыталась выдвинуть нижний ящик стола. У неё это получилось нескоро: тот был очень тяжёлым, так как почти до самого верха заполнен бумагами и тетрадками. — Там есть что-то интересное? — Абсолютно. Нет. — Лэйси поморщила нос. — Тогда идём в кабинет. Готова? — Маргарет перехватила её мигом изменившийся взгляд. — Чур ты идёшь первая! — Боишься? — Нет. То есть… — Девочка вздохнула. — Давай так. Если там будут чьи-то тела… — Мы просто уйдём! — Да, верно. Нам не нужны чужие проблемы. Девочки переглянулись, выдержали паузу и рассмеялись. Всё было так легко, так быстро! Они могли что угодно говорить, но в мыслях они всё равно не верили в слова. Зачем в них верить? Слова бывают лживы, им грош цена. Нужно доказывать это действиями, чтобы потом не пожалеть, что ты остановила себя, что засомневалась. Что упустила свой шанс. Лучше уж сделать всё для него, чем упустить! Лучше уж открыть дверь и заглянуть в то место, куда им не дозволено попадать. Кабинет был тесным и тёмным. Маргарет зажгла свет и осмотрелась, чутко втянула воздух. — Чувствуешь… этот запах? Лэйси толкнула её в плечо и прыснула: — Фу-у, Маргарет! В кабинете на самом деле пахло так, как если бы мимо в них в библиотеке прошёл мистер Бёрк. Шлейф его одеколона, книги, гора записей и заметок на столе — творческий беспорядок, которого придерживались многие здесь. И жизнь здесь пахла так же, в этой школе: его одеколон, его «о богиня, воспой», Антиной на самом видном месте, чтобы каждый замечал его красоту, входя в класс, и паутину тайн, рассказов, разорванных намёков, который каждый вместе сшивал, как умел, и передавал друг другу. А Маргарет ни во что не верила. Не верила, как и всегда, на слово. Пускай доказывает ей это другим способом! Она села за стол, сделала серьёзный вид, начала перебирать записи. В большинстве это были школьные работы. Но под ними в груде вещей погрязла небольшая книжка, которую мистер Бёрк заполнял от руки, делал пометки. Девочка откинулась в кресле, двумя указательными пальцами провела от виска за ухо, убрав волосы, взяла эту книжку и начала читать. Притихнувшая Лэйси щёлкнула чем-то: раздалось негромкое шуршание, треск, а следом полилась музыка. Первые вступительные аккорды. Это заиграл граммофон. — Давай танцевать! Зачем ты это читаешь? — Тут и про нас написано, — заметила Маргарет. — Наши оценки? — И не только! Лэйси улыбнулась и поманила к себе пальцем Маргарет. Она уже начинала отбивать маленьким каблучком такт, подыгрывая старой мелодии. Маргарет посчитала про себя этот знакомый мотив, позволила ему пройти сквозь себя: раз, два… три… — Это вальс? — Ну конечно! Вставай! Маргарет часто сомневалась. Ей самой казалось, что она не уверена в себе, только и умеет, что задавать вопросы: как? где? зачем? Если просила Лэйси, ей не приходилось повторять свою просьбу ещё раз. Как настоящий кавалер — она ведь много раз видела, каково это; её ведь учили этим изысканным манерам, речам, которые избегали неудобных тем, — она подхватила Лэйси за талию. Та засмеялась и запрокинула голову назад. — Как жалко, что у нас давно нет танцев! — вздохнула она. — Жалко, — кивнула Маргарет. — Но мне жалко, что мы больше не можем, как раньше, вальсировать по залу друг с другом… — Это было лучшее время в школе. — Да, лучшее. — Она улыбнулась. — Не было никакой ответственности. Только праздник, который длился день ото дня. — И танцы! Ты не забыла ещё, как это делается? — Никогда! Маргарет хорошо помнила, какой красивой Лэйси была в своём длинном белом платье с аккуратным воротничком, которое она всегда надевала в дни, если у неё были танцы. Она танцевала лучше всех! Платье развевалось, струилось между пальцами и обхватывало её фигуру, если она кружилась. Мальчиков не было — они играли все две роли вместе, меняясь по очереди. И Маргарет всё же больше нравилось её вести, держать руку на талии и чувствовать её пальчики на своём плече. Тонуть в её блеске, смотреть в глаза и воображать: всё как в сказке — сказка происходит прямо сейчас! Она мечтала: прекрасная дама танцует со мной на балу, а я её кавалер. И всё внутри сжималось от предвкушения. Ей было волнительно от этих чувств. Они останавливались, раскрасневшиеся, тяжело дышащие, счастливые. Голова кружилась от бешеного темпа, который им задавала музыка. Учитель-француз бранил их за ошибки, а Маргарет не могла отвести от её взгляда. Они обе смотрели друг на друга и понимали: что-то должно произойти сейчас очень важное, они должны что-то сделать… Поддаться чувствам? Маргарет набирала полные лёгкие и резко выдыхала вместе с воздухом всё волнение, весь трепет, весь жар: хватит, вон, вон! я не знаю, что это! я не могу понять! И сейчас опять творилось что-то странное с ней. Только теперь она, кажется, начинала это понимать. Лэйси была такой податливой и послушной в её руках, позволяла делать всё. Она и откидывала её назад, и кружила ещё и ещё раз. Волосы выбились из причёски, шпилька упала на пол, пряди разлетелись в сторону, задели её щёки. Никто не остановился, но музыка остановилась. — Подожди. — Лэйси смутилась. — Я поставлю… Маргарет не отпустила её: держала за руку, пока она смотрела пластинки и доставала ещё одну. — Лэйси? Девочка обернулась. — Я могу попросить тебя об одной вещи? — О какой? — Ты бы всё сделала для меня? Лэйси понимала, что это страшные слова. Всё? Что такое это всё? Абсолютно всё? То, что она знает, а что нет? — Если это только в пределе моих возможностей. Где начинались ей возможности, а где был их предел? — Тогда поставь… — Маргарет ткнула наугад в первую попавшуюся пластинку. — Моцарта! — Моцарт? Где он? Она вытянула конверт, не глядя на него. — Давай… я ещё принесу что-нибудь поесть. Ты не проголодалась? Лэйси не успела ещё поставить новую пластинку, как Маргарет уже переменила тему. Идея сходить в буфет была, несомненно, хороша. — Мы ведь вернёмся сюда? — Всего-то через десять минут. Идём. Попросим тарелку и принесём всё съестное сюда. Запачкаем мебель, испортим ежедневник… — И будем праздновать Рождество! Лэйси улыбнулась и крепко обняла подругу со спины. Маргарет довольно зажмурилась и чуть опустила голову набок, щекой коснулась её руки. — Приближение Рождества, — тихо поправила она. Они потом ели эти пирожные, которые две женщины с кухни не пожалели для них. Взбитые сливки, вкусный тёплый крем, все руки в сахарной пудре. Печенье, уже твёрдые имбирные пряники, которые раздавали каждому перед отъездом… еле уловимый запах Рождества, который становился всё сильнее и сильнее, заполнял собой комнаты, вытесняя холод и тишину. Руки Лэйси были липкими и сладкими. Она так любила Рождество, больше всех остальных праздников! И больше всего любила именно эту сладкую обязательную часть. Она чувствовала себя в такие минуты ребёнком, потому что думала, что им давно перестала быть. Ей шестнадцать — ни много ни мало, а уже целых шестнадцать лет. Как же было страшно думать о том, что станет с ней потом. Потом, без Маргарет… Лэйси испуганно подняла голову и стала искать её глазами. Маргарет нашлась быстро: сидела напротив неё с ногами на стуле и доедала своё пирожное. Крема на нём было очень много. Лэйси намеренно пожертвовала именно этот кусочек для неё. И теперь девочка была вся в этом креме, от подбородка до кончика носа. — У тебя… — Я знаю! — Но… на губе… — Здесь? Маргарет смешно ткнула в уголок своего рта и размазала крем ещё больше. — Да, а ещё с другой стороны. Крем у тебя везде! — Вот же чёрт… — Не ругайся. Маргарет провела тыльной стороной ладони по губам. Крем остался на ней. Она тихо и грустно вздохнула: — Надо было взять салфетки… — Иди сюда. Девочка спрыгнула со стула и босиком, без туфель, подошла к ней и встала рядом. Лэйси задумчиво нахмурила лоб и аккуратно, кончиком пальца, сняла сливки с кончика её носа. Потом потянулась к щеке… А потом, посмотрев на испачканные руки, облизала палец и пошла дальше, дюйм за дюймом собирая крем и очищая и её щёки, и губы. Маргарет некоторое время молчала, судорожно изображала на своём лице серьёзную мину, но быстро сдалась. Губы её растянулись в улыбке. — Это нечестно! Тебе больше всего самого вкусного досталось! — Раз ты есть не умеешь аккуратно, значит, я буду за тебя. — Лэйси тоже улыбнулась и схватила девочку за запястье. — А ну не дёргайся! — И, наклонившись, слизнула крем с её ладошки. — Лэйси! — Она возмущённо вскрикнула. — Оставь хоть мне немного! — Ты пока ещё недостаточно чистая. — Я… я… — Маргарет чуть не задохнулась. — Я тоже хочу! — Перехочешь. — Да за что ты так со мной? Лэйси провела указательным пальцем по её верхней губе и по особенно перепачканной маленькой белой впадинке под носом. Маргарет в ответ высунула язык, и они обе на пару рассмеялись. — Раз ты так хочешь… — Ещё как хочу! Это же мои любимые пирожные! Лэйси щедро собрала крем с тарелки и протянула ей палец. Маргарет, не раздумывая ни минуты, тут же обхватила его губами. — Ещё! — потребовала она. — Только не кусай, ладно? Зубы как назло сжались сильнее. Лэйси отреагировала мгновенно: вскрикнула и вскочила на ноги, опрокинув стул. — Ты останешься без пальца! — Почему именно с моих рук? — С них вкуснее. И правда: лучше уж лишиться всех пирожных навсегда в этой школе, а слизывать крем с пальцев и костяшек Лэйси. Маргарет даже обхватила одну её руку, чтобы было удобнее. Лэйси шутила, смеялась, отворачивалась, пыталась выдернуть руку — словом, делала всё, чтобы скрыть своё смущение. А Моцарт играл и играл, граммофон надрывался от музыки, брал высокие ноты и опускал их до самых низких. Музыка заглушала всё: их мысли, поделенные одни на двоих, их смех и их крики. На пол полетела и тарелка, перевернулась, издавая страшный грохочущий звук, но не разбилась. Обе девочки замерли, затаив дыхание, и, когда поняли, что беда миновала, расхохотались. — Зачем ты это делаешь? — спросила Лэйси. — Что? Это всё ты! — Нет, это ты меня сейчас под руку толкнула! — Это была случайность! Лэйси наклонилась и подняла с пола тарелку. Все крошки высыпались прямо им под ноги, но крема, который щедро облепил стенки, было ещё много. Маргарет тоже смотрела на него и думала. — Ты же не станешь его теперь… — А почему бы и нет? — Пол грязный! Маргарет правда не стала бы есть что-либо с пола. Но Лэйси думала совсем об обратном. Хитрая и очаровательная ухмылка скользнула по её губам. Это была шалость — такая милая, такая свойственная ей — делать всё наперекор. Лэйси опустила голову и слизнула крем с края. — Лэйси! Т-ты… прекрати сейчас же! Маргарет бросилась к ней и схватила обеими руками тарелку, потянув на себя. — А ну отпусти эту гадость! Лэйси не могла остановить свой смех. — Как же ты… злая! — Злая? Ну… ну почему? Маргарет надула губы. — Ты ешь с пола крем, который… который я тоже хочу! Только чистый! — А ты слышала про правило пяти секунд? Девочка вопросительно приподняла одну бровь: ну, давай, удиви меня, удиви и скажи мне то, что я ещё не вычитала в своих медицинских учебниках и в иллюстрированной большой анатомии. — Если ты уронила что-то на пол и успела взять за пять секунд… значит, это можно съесть! Маргарет теперь свела брови на переносице и задумчиво наморщила лоб. Конечно, если у неё есть шансы подхватить с этим кремом что-то вредное, то она это обязательно подхватит. Даже если слижет крем, подняв тарелку через одну секунду. Но всё-таки… Если пропадать, то вместе! — Дай мне крем, — потребовала она. — Что? Не дам. Слизывай сама. И Лэйси вытащила язык, измазанный в креме. Маргарет ведь не нужно было повторять дважды. И уговаривать тоже не надо было. Она взяла тарелку из рук, поставила её на стол, прямо на сложенные в стопку бумаги, и шагнула к Лэйси. Один только шаг отделял их друг от друга. Шаг, и не было больше никаких личных границ, никаких расстояний, непонимания. Только близость. Близость, которая не измерялась в вытянутой руке. Маргарет слизнула немного крема прямо с её языка. Сладко, вкусно — этой сладости уже было слишком много. Столько пирожных, пряников и печенья… и всё-таки именно этого ей никогда не хватало. Только этого казалось мало. Лэйси вцепилась пальцами в стол и посмотрела на неё — испуганно, долго. Они обе смотрели друг на друга и ожидали, что произойдёт. Хлопнет дверь за кем-то? Или закроется на замок? Маргарет понимала только одно. То, что сейчас она сделала, понравилось ей. И, как всегда, она не остановится. Не остановится, если начала. Лэйси проговорила громким шёпотом, словно боялась, что кто-то услышит их: — Что… что ты делаешь? И Маргарет в ответ проглотила все слова. Оставила их внутри. — Я… Она смотрела в её большие, чёрные зрачки, тонкий светлый обруч вокруг них, в пустоту между ними, в страх, в смятение, в испуг… да, она так боялась её… испугать! Маргарет не смогла уйти. Ведь если она оставит её одну, то напугает больше всего. Единственно верным — быть здесь. Рядом. Меньше, чем на расстоянии вытянутой руки. — Я люблю тебя. Эти слова она забывала каждый раз, когда смотрела на неё на снегу, белоснежную, сияющую от счастья. Когда ловила её холодные замёрзшие ступни в кровати и грела своими. Когда заворачивала одеяло и повторяла много раз: «Не думай болеть! Не мёрзни! И спи!» И забывала добавить: — Я… люблю тебя, — повторила Маргарет ещё раз. — Я… не могу это держать больше в себе. Прости… Она выдохнула, но это не было похоже на облегчение. — Я не могу тебе лгать. Я не могу, потому что… скоро… нам нужно будет расстаться, да? Я не смогу отпустить тебя, не сказав об этом. Я люблю тебя. Столько лет их связывало вместе. Столько серьёзных и смешных вещей. Лэйси думала об этом. Но думала не о чувствах — она была уверена в них, нет… можно ли? Можно? — Я пойму тебя, если ты сейчас… Маргарет не стала продолжать. И так понятно: если ты сейчас уйдёшь, если ударишь меня, если накричишь, если каждому скажешь — она это делала со мной! она, она! Она бы всё приняла и пережила. Чем раньше, тем лучше. Ей тоже нужно время, чтобы повзрослеть. Она справится. Ведь Лэйси столько раз ей повторяла: ты сильная! ты достигнешь всего! И главное — я в это верю. Лэйси не слушала всего того, что она говорила. Это было бессмысленно. Это было глупо и так полно сомнений! А как можно сомневаться? Сомневаться — в ней? Можно, раз рядом нет тех, кто бы её остановил. — Ты такая глупая. — Лэйси обхватила её лицо ладонями. Липкое, сладкое. — Как ты такое могла подумать про меня? Ты всё, что есть у меня. Маргарет вздохнула. У неё вырвался какой-то нервный, счастливый короткий смех. И вместе с тем ей захотелось заплакать. Лэйси крепко её обняла, задрожав. Этого было мало, мало! Маргарет вновь захотелось почувствовать этот вкус. Вкус крема с её губ, вкус её любимых пирожных с любимых губ. Маргарет целовала её. Она запустила пальцы в её волосы, машинально перебирала их. Она прикасалась к ним не первый раз, но впервые — вот так, чтобы чувствовать их мягкость, чтобы не врать, что она просто хочет заплести или расчесать. Ей всегда хотелось любить её. Целовать — вот так, зная, что они подруги. Лучшие подруги, подруги на всю жизнь! Настоящие друзья делят всё между собой: и боль, и радость, и чувства, и любовь. Лэйси тоже должна узнать, как она её любит. Бумага мялась на столе. Бумага, в жирных пятнах и крошках, собиралась в складки, изменялась до неузнаваемости. Никто об этом не думал. Пускай с испорченными документами и тетрадями разбирается кто-нибудь другой — о них не узнают! Они не оставят следа. Маргарет робела не меньше, чем Лэйси. Та даже не дышала, ничего не делала, не двигалась с места — позволяла делать всё Маргарет, которая тоже не знала, что должна делать, что умеет, только об одном думала — что хочет. У неё щёки начинали гореть при одной мысли об этом. Можно?.. — Можно? — спросила Маргарет, взяв её за пуговицы на блузке. Девочка кивнула и перевела взгляд за её спину. На всё отвечать «да» — и никак по-другому. Лэйси в этом никому не признавалась. Она, как и все, мечтала об этой любви, увиденной в книгах, на экране, на плёнке и в жестах, то, что она подглядела, то, что ей дали посмотреть. Она так ненавидела себя за это… За то, что просыпалась посреди ночи в одной кровати с Маргарет, и с ужасом понимала, что только что видела её во сне нагой. Без одежды, без сорочки, совсем без ничего — такой она её запомнила. И ей нравилось это, и в то же время это хотелось стереть с памяти, выжечь, встать и уйти, сказать, что «Я не могу так! Я не могу это делать с тобой, я не могу продолжать видеть эти сны!» и что дружба их могла разрушиться в один миг. Она пыталась. Она смотрела на неё тогда, когда Маргарет сама не видела, но чувствовала Лэйси и себя видела там, со стороны. Босой, без сорочки, без воротничков и без любимых платьев. И когда это начиналось, она забывала где явь. Вот бы только сейчас не проснуться! Лэйси боялась закрыть глаза и открыть их уже в совершенно другом месте, обнаружить, что всё это время лежала с ней и делала вид, что спит, а на деле… Маргарет расстегнула все пуговицы, вынула все крючки, проверила каждую застёжку на одежде. Можно было больше не прятаться за словами, что она видела всё случайно, не нарочно, когда Лэйси переодевалась или шла мыться, в большую ванну, наполненную пеной, и вдруг: «Пойдёшь со мной?» — Скажи мне, что ты знаешь, что делаешь, — шепнула Лэйси. — Не знаю. — Маргарет смотрела на неё и улыбалась. — А ты знаешь? — Нет… Лэйси не догадывалась. Ей предстояло изучить чьё-то ещё тело так же хорошо, как и своё. Всё, что нужно было, она уже знала. Маргарет наклонила голову и нежно, осторожно поцеловала её в молочно-белое плечо. Тонкая синяя нить пульсировала под её губами — целая паутина разливалась на её груди. — У тебя такая тонкая кожа… — тихо сказала она. — П-правда? — зачем-то переспросила Лэйси. — Я… никогда не думала… Маргарет кончиком языка коснулась её твёрдого соска, а потом ухватила его губами. Он был таким маленьким. И Маргарет чувствовала мурашки на её спине и на руках. Сначала она задрожала, а потом… Маргарет подняла глаза: по её щекам катились крупные слёзы. — Ты… ты что? — Девочка отстранилась. — Что случилось? Лэйси зажмурилась и зарыдала, теперь по-настоящему. Её ноги подкосились, и она упала на колени рядом с ней. — Лэйси! Да скажи хоть что-нибудь! Она не отвечала, потому что не могла успокоиться. Маргарет вытирала её слёзы и собирала их губами, отчего стало солоно во рту. — Это из-за меня? — Нет… — Лэйси взяла её за руку. — Продолжай. Не уходи. — Я не хочу, чтобы ты плакала. — Это из-за меня. А дело всегда было в ней. Её любят? Любят… ей не дают пустых обещаний или лжи. Маргарет не стала спрашивать что-то ещё. Она высушит эти слёзы, она лучше заплачет сама, чем позволит это делать ей. Лэйси опустила голову на пол и прикрыла на миг глаза. Ничего не осталось. Всё ещё было здесь. — Ты не будешь больше плакать, — пообещала Маргарет и, пальцами найдя застёжку на её юбке, потянула вниз.