Осенняя соната

Там, в садах, далеко, По лугам седым, От костров осенних Восходящий дым. Лето миновало, Стебля нет с цветком, Над костром багряным Серый дым столбом. (Роберт Льюис Стивенсон «Осенние огни», перевод К. Бальмонта)

Гермиона была в бешенстве. Сама она от себя такой ярости просто не ожидала. Да, Рон весь вечер вёл себя как дебил, но это можно оправдать его нервозным состоянием. Он выставил её посмешищем с этой своей вознёй с кольцом, несколько раз умудрился забыть слова, делая предложение, и даже однажды обратился к ней «Лаванда», но и это в общем-то было ожидаемо: мозг в режиме стресса выдаёт такие фортели, которые в здравом уме просто немыслимы. И голос Снейпа, когда он утверждал, что не видит приворотных чар на Гермионе или других, звучал вполне уверенно. Но всё это одновременно было чересчур даже для её закалённых нервов. И неправда, что валериана обладает свойством накапливаться в организме. Пузырёк пришлось отдать Молли: в доме, как на грех, все успокоительные снадобья закончились, а будущей свекрови поплохело всерьёз — до сердечного приступа. Так вот, никакого накопительного эффекта! Гермиону трясло, голос срывался на визг, а когда Рон попробовал по-мужски решительно её обнять, того так впечатало в стену, что из щелей высыпались все паучьи трупики, копившиеся там лет сто, не меньше. При этом палочку она даже не доставала. Жених тоже психанул, наорал в ответ и так хлопнул дверью, что пауки посыпались уже с потолка, зато заткнулся упырь на чердаке, принимавший деятельное участие в их ссоре, подвывая в унисон в особо драматические моменты. Стены в Норе обладали практически идеальной звукопроводимостью, поэтому Гермиона прекрасно слышала, как Рон сбежал по лестнице, как, ворча, разбирал диван в гостиной, как наорал на Джорджа, который посоветовал ему быть потише и не беспокоить мать — ей надо отдохнуть. Потом Гермиона вспомнила наконец про Полог беззвучия и окунулась в блаженную тишину. Казалось, после тяжёлого вечера и нервной разрядки в скандале, отрубиться бы без задних ног. Ничуть не бывало. Разум Гермионы бунтовал, отказываясь подчиняться усилиям воли и слабым успокаивающим чарам. К сильным чарам и снадобьям Гермиона не прибегала никогда: её ещё с детских лет страшила мысль не проснуться, когда что-нибудь будет угрожать ей или её близким. По этой же причине Полог беззвучия был снят через час, и бессонное бдение в кровати продолжилось под храп Рона из гостиной и изредка тихие стоны и шёпот из комнаты Молли и Артура. Пока мистер Уизли справлялся, а утром всё равно будет нужно везти Молли в больницу святого Мунго, и дом останется на Гермионе как единственной женщине. Это тоже подливало масла в огонь её бешенства: почему все безоговорочно уверены, что любая женщина просто обязана обслуживать мужчин, даже если они ей пока никто, строго говоря, даже не семья. Была бы рядом Джинни, наверное, всё стало бы проще и легче. Но младшая Уизли со скоростью сниджета переместилась к Гарри в пустой дом на Гриммо, как только ей исполнилось восемнадцать, что считалось совершеннолетием и по меркам магглов. Из Норы она забрала только своего клобкопуха, оставив даже плюшевого медведя, с которым спала всё детство. Это показалось Гермионе странным тогда, но пугающим — только сейчас. В шесть утра часы в кухне заиграли дурацкий бравурный мотивчик из репертуара Селестины Уорлок, и Гермиона выбралась из кровати, чтобы растопить плиту и попытаться приготовить завтрак, ведь у остальных даже мысли об этом не возникнет, а Молли вставать нельзя. Как ни странно, продуктов от вчерашней вечеринки оказалось немало, и результатом своих трудов Гермиона осталась довольна, но только она одна. Молли не спустилась, и Артур понёс ей чай с сухариками. Джордж кивнул вместо благодарности, но Гермиона этого даже не заметила, обмениваясь возмущёнными взглядами с Роном, который демонстративно не стал есть, показывая всем своим поведением, что обижен и первым делать шаг к примирению не собирается. Они всей семьёй телепортировались в Мунго, дождались, пока Молли обследуют и устроят в палату. Миссис Уизли не отпускала от себя Артура ни на минуту, ласково советовала детям возвращаться на работу (сейчас возле её кровати толпились все пятеро), но демонстративно отворачивалась, когда её взгляд падал на Гермиону. В конце концов, той это надоело, и Грейнджер, плюнув на приличия и семейную солидарность, аппарировала куда глаза глядели. А они глядели, как ни странно, в парк Бёрджес. Гермиона добрела до двери со змеелозой и решительно повернула обратно. Варить зелья в её взвинченном состоянии она не сможет, а вываливать на Снейпа свои семейные неурядицы — большего позора и представить себе невозможно. Поэтому она вернулась в Нору и весь день просидела взаперти в своей комнате, слушая вой упыря, воодушевлённого атмосферой подавленности и раздражения, которые поселились в Норе. Почему-то все, даже Джинни, были уверены, что в сердечном приступе, случившемся с Молли, виновата Гермиона. Только Артур, кажется, придерживался другого мнения и попытался поговорить с ней через дверь, запертую усиленным «коллопортусом», но на него Гермиона вываливать свои мысли не собиралась: бедняге хватает забот с собственной женой. И следующим утром снова всех ждал вполне приличный завтрак, и снова от Рона вместо слов благодарности она увидела ожидание покаяния от неё. Только виноватой себя Гермиона не считала ни в чём, а поэтому ярость её, чуть поутихшая от усталости, достигла прежнего градуса. Стены Норы давили, они стали вдруг настолько чужими, что даже воспоминания о минутах близости или особой семейной теплоты, которые так бережно собирала Гермиона во время своей жизни здесь, показались надуманными и наведёнными, как те самые приворотные чары, которых, как уверял Снейп, не было. Гермиона опять аппарировала в парк Бёрджес и долго бродила по голым аллеям, пока в очередной раз не оказалась перед дверью фитоаптеки. Но сейчас она не стала останавливаться. Раз уж её так сюда тянет, нужно зайти, может, хоть ярость выплеснуть на Снейпа — он привычный, он чужой, его не надо щадить, да он и сам её щадить не будет. Возможно, хорошая дуэль на сарказме — это именно то, что ей поможет. Она решительно потянула дверь, с удовольствием вдохнула запах трав и маггловских лекарств, смешанный причудливым образом. Снейп, как обычно, сидел за прилавком. Увидев её, он порывисто поднялся, чем удивил Гермиону — этот человек никогда не вставал навстречу ни ей, ни редким покупателям. А ещё его взгляд. В нём промелькнули удивление, что-то похожее на радость, а потом его глаза вдруг затопила такая боль, что Гермиона сделала ещё один шаг и, ухватившись за обшлага белого халата с вышитой эмблемой змеелозы на нагрудном кармане, притянула Снейпа к себе через прилавок и поцеловала. Дальше всё происходило как-то быстро и очень правильно, только мозг Гермионы в этом не участвовал совершенно. У Снейпа оказались удивительно сильные руки. Он одним движением поднял её и перетянул через прилавок, она пыталась помогать, что-то падало и разбивалось, почему-то сработал кассовый аппарат (кажется, она наступила на клавиши коленом). В руках у Снейпа было удивительно уютно, промелькнула мысль — «дома», так никогда не было в Норе; и дверь, хлопнувшая за спиной, заперлась парным «Коллопортусом», и палочки взмахнули совершенно синхронно… Это было смешно, это было восхитительно. Губы Снейпа оказались горячими, сухими, но это тоже было очень правильно. А под халатом его вечный сюртук с неимоверным количеством пуговиц, и не все из них у неё хватило терпения расстегнуть. Кажется, Снейпу придётся осваивать хозяйские заклинания Молли, ведь треск рубашечной ткани она помнила отчётливо. Тело у него тоже оказалось горячим и сухим, зато губы стали мягче; и там, где они прижимались к коже Гермионы, вдруг становилось очень жарко, а когда отрывались — пронизывающе холодно. И Гермиона старалась прижаться плотнее — всем телом, отодвинувшись только раз, чтобы впустить его внутрь, вжать, вдавить до конца, до самого донышка, до боли. Прочувствовав это, она снова отпустила его, позволив начать двигаться, и… о, это было ещё лучше! Он скользил так, как ей было нужно вот прямо сейчас. Сильно, глубоко — настолько, что она, откинувшись на почему-то тёплый стол, неважно, включилась в ритм. Ярость, клокотавшая в ней двое суток, вдруг переродилась в то, что заставляло её тело двигаться самостоятельно, принимать и отдавать так естественно и глубоко, как никогда раньше. Она поднималась одним движением — это было легко и правильно, она сжимала руки и ноги на его твёрдом удивительно горячем торсе, потом отпускала и откидывалась на локтях, и волоски на его груди касались её напряжённых сосков, прошибая всё тело разрядом электричества. Потом всё стало быстрее, ещё горячее, ещё ближе, она дышала воздухом из его губ, она плавилась и топила его в своём теле, как в раскалённой лаве, а потом лава поглотила и её. Может, это была магия, может, всё было естественно и случалось с миллионами немагов, но Гермиона летела. Это было так легко, так единственно правильно, что у неё из уголков глаз выскользнули слезинки, и она застонала от облегчения. И встретилась взглядом с тревогой в чёрных глазах. Снейп резко отодвинулся, капелька пота сорвалась с чёрной пряди и упала Гермионе прямо на нижнюю губу. Она слизнула её, с удивлением понимая, что не ощущает даже минимальной брезгливости. Снейп торопливо одевался, отвернувшись от неё. — Повернись, — хрипло не то позвала, не то приказала Гермиона. Вышло как-то по-нуарному, как в дешёвом американском комиксе, и она хихикнула, скрыв смешок за кашлем, прочищая горло. Снейп повернулся, удивлённо вскинув левую бровь. Руки он опустил, и переплетение вен на предплечьях идеально высветилось бьющим в окно солнцем. Оно же осветило и поджарый торс, редкие волоски на груди, контраст между матовой гладкостью бледной кожи и рельефностью шерстяной ткани, из которой были пошиты его брюки. Ремень он застегнуть не успел, коричневые концы его болтались между чёрной тканью и белой кожей рук. Красиво. Гермиона продолжала жадно рассматривать Снейпа, и увиденное ей определённо нравилось. Она даже не подумала, что и сама представляет из себя довольно живописное зрелище: приподнявшись на одном локте, второй рукой неосознанно поглаживающая шёлк подкладки сюртука — так вот почему было тепло на обитом цинком столе. Одна нога поджата, колено второй поднято, между ног засыхают их смешавшиеся выделения, и свести ноги подсознательно противно. — Если ты сейчас заявишь, что всё это было ошибкой — зааважу, — не слишком следя за языком, пообещала Гермиона, и поняла, что сказала именно то, чего от неё ждали и одновременно боялись услышать. Руки Снейпа расслабились, взгляд из тревожно-обороняющегося стал более откровенным — мужским, изучающим. Он метнулся по её телу, разглядывая её позу, чуть заметно задерживаясь на стратегических местах. — Всегда подозревал, что вы, мисс Грейнджер, имеете все задатки домашнего тирана, — ухмыльнулся Снейп, и Гермиона с удивлением увидела, что он вполне себе молод, а что улыбка ему очень идёт, она поняла ещё месяц назад. — Гермиона. Попробуйте выговорить, это не так и сложно, — она всё-таки свела ноги и села на столе, умудрившись завернуться в его сюртук в процессе. Было уютно и нелогично весело. — Мы хотели этого оба, и, думаю, нам обоим понравилось. А в голове впервые проклюнулась мысль: «И что же теперь со всем этим делать?» — Несомненно, — Снейп не стал натягивать разорванную рубашку, а обошёл стол, смешно шлёпая длинными босыми ступнями по кафельному полу, и начал колдовать с раковиной в углу, трансфигурируя её в душевую кабину. Гермиона любовалась движением мускулов на его спине, разглядывала покрасневшую кожу там, где она особенно сильно вцеплялась ему в плечи, и вяло рассуждала, что и подумать не могла, что у небожителя, которыми она считала всех учителей, могут быть такие смешные родинки, цепочкой спускающиеся от лопатки вбок к животу. И можно ли называть его Северусом, если он сам об этом не попросил, или «постель не повод для знакомства»? — Готово, — обернулся к ней Снейп. — Можете привести себя в порядок и не торопитесь, я вполне могу подождать. — Нет, — она спрыгнула на холодный пол и, так же с удовольствием шлёпая босыми ступнями, подошла к нему. — Только вместе с тобой. Он не шелохнулся и, когда она решительно взялась за застёжку его брюк, только выдохнул чуть громче обычного. Белья на нём не было, и Гермиона быстро сунула руку внутрь, подушечками пальцев изучая разницу между гладкостью кожи на твёрдых, напряжённых бёдрах, жёсткостью волосков и шёлковой мягкостью члена, который под этими пальцами стремительно теплел и твердел. Она решительно рванула вниз ткань и попыталась опуститься на колени, чтобы попробовать его ещё и на вкус, но Снейп не дал. — В душ — значит, в душ, — выдохнул он ей в ухо, стремительно подхватывая на руки и как-то очень удобно складывая, прижимая к себе в полусидячем положении. Гермиона снова хихикнула, уткнувшись носом Снейпу в шею под ухом. Она попыталась проанализировать запах — незнакомый, но приятный, хотя после их упражнений на столе оба вспотели, что было ожидаемо. Потом её опустили на эмаль поддона, а сверху ударили тёплые струи. И руки Снейпа, — или всё же Северуса? — скользили по её спине, ягодицам, животу. Они были большими, удивительно нежными и сильными, двигались именно так, как ей хотелось, и останавливались, надавливали в тех местах, где ей было нужно. Впрочем, если Гермиона и отмечала это, то как-то мельком, ведь сама она так же точно изучала Северуса руками, губами, а где и языком, слизывая капельки воды с торчащих сосков. Пять родинок от лопатки до низа живота… Она поцеловала каждую, а потом так же просто и естественно опустилась на колени, и Снейп уже не стал поднимать её, отдавшись её рукам, подчинившись её движениям, её желанию изучить, проследить языком выступившие вены, натянутую уздечку и шёлк горячей даже под струями воды головки. От того, как чутко Северус откликается на её желания, что он позволяет с собой делать, что сам делает с ней, у Гермионы кружилась голова, сознание как-то странно струилось, и реальность высверкивала, как в калейдоскопе, только не картинками, а больше ощущениями: гладкость кафеля под щекой, руки, задевавшие напряжённые соски и скользившие по её телу, выгнутому в талии. Тепло и тяжесть в ней, ритмично вбивавшиеся снизу вверх, до конца, до дна, до ощущения полноты и завершённости. Следующая картинка – кафель уже под спиной, а она обнимает руками голову с прилипшими длинными волосами, под её коленями его локти, он медленно, осторожно надевает её на себя, и они оба замирают, не в силах шевельнуться. И снова движение, и слой воды снизу, прохлада сверху и огонь внутри. Потом они оба лежали на лабораторном столе, тесно прижавшись, чтобы не съехать с тёплого сюртука на холодный цинк. — Впервые устал так, что опасаюсь трансфигурировать стол хотя бы в кушетку, — голос Северуса над ухом был тягуч и низок и отдавался в теле Гермионы приятной дрожью сквозь истому. — Ага, это было что-то по-настоящему волшебное, — она подняла голову, с удовольствием вглядываясь в чёрные глаза, которые искрились весельем и довольством. — Эх, если бы не необходимость кормить ужином Уизли, я бы осталась здесь навсегда. Чёрт! Произнесённое вслух имя разом разрушило атмосферу умиротворения. Воздух в лаборатории стал холодным, стол — жёстким, перспектива поглядеть в глаза будущим родственникам — ужасающей. Гермиона спрыгнула на нестерпимо холодный пол и поджала пальцы ног. Вдруг её плечи обхватили горячие руки, притянули, переплелись на груди, прижали ягодицами к тёплому бедру. — Не смей ни о чём жалеть, — Снейп елозил щекой по её макушке, ещё мокрой после душа. — Всё, что здесь произошло, было прекрасно и нужно нам обоим. Что бы ты ни решила потом, знай, что ты ни в чём не виновата и никому ничего не должна! Она развернулась в его руках и так же прижалась щекой, только к плечу. Поцеловать бы, но губы опухли настолько, что того и гляди лопнут. — Не буду жалеть, — прошептала она ему в плечо. — Ушла бы сегодня же, но Молли… — Молли, — эхом повторил Снейп, и в голосе его прорезалась горечь. Они оделись, кое-как поправив одежду, не решаясь размахивать палочками. Впрочем, силы вернулись быстро, а зелья с полок успокоили опухшие губы и убрали следы особенно горячих поцелуев. Гермиона долго не решалась выйти за дверь, а когда решилась, звяканье музыки ветра показалось ей четырьмя аккордами из Пятой симфонии.