Осенняя соната

Ни луны, — ни солнца, — ни друга, — ни просто знакомца, — Ни звёзд, — ни планет, — да и неба нет Над головой, — прямо хоть взвой Волком! — Не поймёшь толком, — Где день, — где ночь-то? Дожили! Нате! На циферблате, — В таком эфире — сплошном кефире — не зришь цифири, А туман — всё густей, — и нет новостей. (Томас Гуд «Ноябрь», перевод Евг. Фельдмана)

Гермиона вернулась в Нору, но слово «возвращение» меньше всего подходило к тому, что она чувствовала. Испытать внетелесный опыт? Нате вам, радуйтесь. Ощущение, что находишься не здесь, что разум и тело разделены толстым слоем вязкой субстанции — полной мерой. Она заставляла свои руки двигаться в положенном ритме, буквально силой понуждала голосовые связки производить звуки, но чувствовала, что сама находится не здесь, а где — неизвестно. Ощущение собственного разума, который телу не хозяин, а надсмотрщик с бичом, выматывало. Джордж ушёл жить к Анжелине под предлогом, что оттуда ближе к больнице Святого Мунго. Как будто для аппарации расстояния имели значения, ага. Артур взял в Министерстве отпуск и практически поселился в палате жены. Гермиона осталась в Норе наедине с женихом, но ни рассказать ему об измене, ни примириться так и не получилось. При этом стыда за совершённое она почему-то не испытывала. Точнее, не испытывала вообще ничего. Никаких чувств, даже ярость куда-то ушла, а ощущать хоть что-то ей приходилось понуждать свой мозг буквально пинками. Впору самой обращаться в Мунго. Один-единственный раз она испытала нечто похожее на удивление, когда, идя кормить кур в холодном ноябрьском утреннем тумане, споткнулась обо что-то мягкое и увесистое на абсолютно пустом дворе. Гермиона опустила глаза и встретилась взглядом с чёрными глазками кролика, непонятно откуда взявшегося на утоптанной тропинке. Кролик дёрнул носом, словно принюхиваясь к девушке, потом деловито развернулся и ускакал в высокие заросли сухой травы пустыря, окружавшего Нору. А на Гермиону снова опустилось бесчувствие. Молли не становилось лучше. Колдомедики применили уже все известные им зелья и чары, сердце работало как часы, но силы женщины таяли. Органы отказывали один за другим, но прекрасно отзывались на лечение, снова включаясь в работу. И так без конца. Молли перевели с первого этажа на пятый — туда, где лечили или делали вид, что лечат больных, пострадавших от неизвестных или неизлечимых проклятий. Гермиона посещала будущую свекровь каждый день строго в одиннадцать утра. Молли улыбалась ей натянутой улыбкой, укора больше не было в её взгляде, и если бы у Гермионы ещё оставались какие-то силы, она бы, наверное, выспросила женщину, что случилось на помолвке. Только ни сил, ни желания, похоже, не было у обеих. В то утро она снова аппарировала в атриум больницы, сошла с круга прибытия и направилась к лифту. Внезапно она остановилась и с удивлением поняла, что ощущает запах больницы — резкий аромат трав, духов и шерсти от пальто посетителей, намоченной мелким ноябрьским дождём. Запахов, даже от собственной готовки она не чувствовала уже сколько? Неделю? Больше? Сейчас ноябрь, но какое число? Гермиона быстро оглянулась — на стене над привет-ведьмой висел календарь, девятка светилась ярче других. По ногам потянуло холодом от открывшейся двери. Гермиона привычно сделала над собой усилие, чтобы продолжить движение, ощущая, что в мозгу что-то если не сдвинулось, то приоткрылось: туман, постоянно висевший между ней и остальным миром, как будто начал редеть. От перспективы снова начать чувствовать, думать, жить, стало не радостно, а страшно. Как теперь быть, если, не дай Мерлин, чувства вернутся? Лифт останавливался, люди выходили, запах дождя и промокших пальто становился слабее, но знакомое отупение не возвращалось. Гермионой медленно завладевала паника. Она вышла на пятом, отмечая взглядом, будто явилась сюда впервые, голубую краску стен и лимонные халаты снующих вокруг целителей. У дверей одиночной палаты, где лежала Молли, Гермиона остановилась. Так некстати ушедшее отупение заставило задуматься: а как она выглядела все эти дни, не испугает ли она больную изменившимся выражением глаз? Слух, как следовало ожидать, тоже прорезался в самый неподходящий момент, и из-за неплотно прикрытой двери послышался до боли знакомый бархатный баритон: — … и вы сами прекрасно это понимаете, Молли. Снейп? Что это он делает в палате её будущей свекрови? Промелькнула мысль, что её нечаянный любовник пришёл просить её руки у родителей жениха, но Гермиона отбросила её с возродившейся решимостью. Волшебники, конечно, слегка отстали от жизни, лет так на двести, но как раз Снейп рос среди магглов, да ещё и в семидесятые. Для него отношение к сексу, тем более такому спонтанному, какой у них приключился, должно быть гораздо спокойнее. Воспоминание о том безумном полудне промелькнуло солнечным зайчиком, но Гермиона быстро отодвинула его на задворки памяти, попутно отмечая, что, кажется, начинает овладевать если не собственным телом, то сознанием точно. И это вовсе не так страшно, как ей казалось в лифте. Гермиона распахнула дверь. Свет, звуки, запахи. У каждого помещения они свои даже в больнице. В этой палате пахло валерианой, полынью и безнадёжностью. — Здравствуйте… Одинокое приветствие повисло в воздухе ещё одной диссонирующей нотой. Снейп, подпиравший стену, молча кивнул. Артур быстро поднялся со стула, стоявшего возле кровати больной, так же суетливо опустился и принялся объяснять, что официальная медицина сделала всё, что могла, но Молли не становится лучше, и поэтому он позвал Северуса, вдруг тот помнит что-то похожее из своего прошлого, когда… — Когда Лорд разбрасывался проклятьями направо и налево? — подхватил Снейп, потому что Артур стих, не найдя нейтральных эвфемизмов к «был Пожирателем Смерти». — У него всё было проще и примитивнее. «Круциатус» да «Авада» — любимые заклинания. Всё, что позаковыристее, он использовал, как правило, очень скрытно, опасаясь показать своё невежество перед потомственными волшебниками. И нет, я не вижу на Молли никаких следов Тёмного волшебства. Разве что это не проклятье, а она сама почему-то решила перестать бороться за свою жизнь. Миссис Уизли, вы ничего не хотите нам рассказать? Чёрные глаза, неотрывно глядящие на Гермиону наконец отпустили её, так же пристально уставившись на измученную и похудевшую Молли. Гермиона выдохнула, только после этого решившись пошевелиться. Голос Снейпа снова оказал на неё почти то же самое гипнотическое воздействие, что и Хогвартсе. Странно, что в аптеке в Бёрджес-парке ничего подобного не было. Акустика там, что ли, другая? Или это потому, что она не вполне ещё вышла из своего полусомнамбулического существования? Молли помолчала, переводя потускневший взгляд с одного своего посетителя на другого, а потом попросила Артура ненадолго выйти. Гермиона хотела удалиться вместе с ним, оставив Снейпа наедине с больной. Как целителя или исповедника, кто знает? Но Молли уже решительнее, почти как раньше, когда она была здорова, велела ей остаться. — Это случилось тридцать первого июля, в ночь после дня рождения Гарри, — Молли говорила тихо, и Гермионе пришлось наклониться, ощущая, как близко, невыносимо близко так же наклонился Снейп. — Вы всё веселились, никак не хотели расходиться. А я не могла дождаться, когда вы, наконец, угомонитесь. Времени до полуночи оставалось всё меньше, аппарировать сразу на место нельзя, нужно довольно долго идти пешком, а ждать она бы не стала…

Интродукция

Молли Уизли, солидная ведьма, мать многочисленного семейства, совершенно одна, без мужа, сыновей и хоть какого-нибудь защитника пасмурной ночью на первое августа две тысячи первого года пробиралась на холм Клив-хилл под прикрытием дезиллюминационных чар. Англия — чрезвычайно густонаселённая магглами страна, и нужно всегда соблюдать осторожность. Правда, безлунной ночью в краю овцеводов мало любителей гулять по полям, но кто их, этих туристов, разберёт, что им стукнет в голову? Лучше пристальней поглядывать по сторонам и прислушиваться к ночным звукам повнимательней. Поэтому она не сразу заметила кролика, зигзагами скачущего почти под ногами. Молли поправила лямку перекинутой через плечо сумки и пошла увереннее — это проводник, он приведёт её точно в то место, которое назначено для встречи. Тёмные буки расступились, обнажая лысую вершину холма, на самой макушке которого стояла высокая женщина, освещённая выглянувшей из-за туч луной. Её светлые волосы волной струились по спине, их концы терялись где-то в траве. Длинное платье переливалось серым и голубым, будто светилось само, ведь света луны вряд ли бы хватило на то, чтобы рассмотреть цвета. Кролик подскакал к ней и исчез, словно нырнул под подол. Женщина обернулась, увидела Молли и кивнула ей, разрешая подняться на вершину. Молли подошла, опустилась на колени и начала выкладывать из сумки продукты: пирог с почками, ещё один — с сухофруктами и орехами. Она ломала их и клала на траву. Достала широкую плоскую чашку, вылила в него молоко из бутылки. Три кроличьих мордочки выглянули из-под светящегося подола, принюхались и спрятались обратно. Молли замерла в испуге — не понравилось? Подношение отвергнуто? Но вот вверху захлопали крылья, и на холм опустился белоснежный лебедь. Он коротко зашипел на Молли, чтобы та отодвинулась, по-хозяйски ухватил кусок пирога с почками и начал его крошить и заглатывать кусочки, высоко вскидывая голову и смешно изгибая шею. С другого бока к Молли подошла рыжая лошадь, почти гнедая в свете луны. Она фыркнула женщине в ухо и мягкими губами осторожно взяла кусок с сухофруктами. Тут подтянулись и кролики, сунули мордочки в молоко. — Мы принимаем твоё угощение, дочь человека, — негромкий мягкий голос заставил Молли вздрогнуть. Она так и стояла на коленях в окружении животных, боясь пошевелиться и спугнуть их. — Что ты хочешь на этот раз, неугомонная? — Того же, что и в прошлый, — осмелилась, наконец, поднять голову Молли. Светлые глаза её собеседницы ничуть не потемнели от недостатка света, всё так же поражая яркой зеленью летней травы. — Я прошу счастья для моего младшего сына, доброй жены и здорового потомства. — Сколько у тебя детей? Ты приходишь сюда в пятый раз! — Это последний, госпожа, — Молли снова опустила голову, не в силах выдержать слишком пристальный нечеловеческий взгляд. — Чарли, мой второй сын, в Румынии и не собирается возвращаться. Он говорит, что у него там есть девушка, но не спешит знакомить её с семьёй. А Фред… погиб. Но ты это и так знаешь, я уже говорила, когда просила за Джорджа. — Тебе не приходило в голову, что твои дети сами могут выбрать себе спутницу жизни? — Да как же? — испуганно вскинулась Молли, но снова сжалась под суровым взглядом зелёных глаз. — Разве можно доверить им такое ответственное дело? Они же молодые ещё, глупые. А вдруг опоит кто амортенцией или ещё чем? Чары наведёт какая-нибудь вертихвостка, а надоест моя кровиночка, так и бросит, как вещь ненужную. И детки… Вдруг болезнь какая наследственная вылезет? — Глупая, глупая дочь человечья, — покачала головой женщина, и луна будто тоже качнулась над ней, отражаясь в золоте её волос. — Сколько раз тебе повторять: я не в силах свести тех, кто судьбой друг другу не предназначен. Я лишь чуть подталкиваю события, свожу линии судеб, которые и так могли сойтись, хотя могли и не сойтись. — Предназначены! — быстро закивала Молли, снова подняв глаза. — Это я про Флёр думала, что ошиблась ты, и не подходит она моему Биллу, но ты никогда не ошибаешься, Великая. А мой Ронни и Гермиона точно друг другу предназначены, тут и сомнений быть не может! Они с самого детства вместе, как впервые в поезде встретились, так с тех пор и не разлучались. А то, что Гермионочка слегка властная и своенравная, так моему Ронни такая и нужна, сам-то он немного рохля… — Зачем же ты пришла ко мне, — улыбнулась богиня, — раз точно знаешь, что они друг другу суждены? — Так вижу я… Не получается у них, — пожала плечами женщина и постаралась объяснить: — Вроде бы и спят вместе, а ребёночка всё никак не сделают. И подарков, что ей Ронни дарит, наутро уже в их комнате нет. Не по сердцу, значит, подарки. Помоги, Великая. Всё, что попросишь, отдам, только помоги. — Ты так смело отдаёшь себя в мои руки, дочь человечья? — Ты мать, Великая. Лишнего не попросишь, — еле слышно пробормотала Молли, ещё ниже опустив голову. — Это что лишним считать, — задумчиво проговорила богиня, перебирая тонкими пальцами расшитую жемчугом планку на платье. — Ну, слушай, неугомонная. Если к следующему Лугнасаду невеста твоего сына не родит ребёнка от того, кто ей судьбой предназначен, заберу я в оплату всех трудов своих твою жизнь. Согласна на такую сделку? — К Лугнасаду? Так ведь три месяца на зачатье осталось… — еле слышно пробормотала Молли. — Согласна или нет? — свела брови богиня. — Согласна, светлая Айне, — Молли решительно подняла голову и посмотрела прямо в глаза цвета летней травы. — Мне для своих детей и жизни не жалко, только бы здоровы были и счастливы! — Возьми это зелье, — в бледной длиннопалой руке сверкнул опаловым отблеском флакончик, такой маленький, что в него больше пары капель и не вошло бы. — Налей по капле в вино сыну и его суженой. Коли выпьют — значит, не ошиблась ты, суждены они друг другу. А коли нет, ты с моей ценой согласилась. Молли осторожно приняла фиал в сложенные лодочкой руки и спрятала в бюстгальтер, не доверяя ни сумке, ни карманам. — Глупая, глупая дочь человечья, — тихо пробормотала богиня и пропала, как и не было её. Вместе с ней исчезли кролики, лебедь и лошадь. Молли тяжело поднялась с затёкших колен, потом наклонилась, подбирая с травы пустую плошку и бутылку. Уложила всё в сумку и тяжело пошагала вниз с холма. Аппарировала, только когда вошла под первые буки — там кончалась земля, предназначенная для встречи, там уже было можно.

Реприза (продолжение)

Гермиона стиснула пальцы на ручке сумочки. Значит, никаких чар? А то, что её судьбу какая-то кельтская богиня двигала и заплетала как ей заблагорассудится — это ничего? Мелочь? Чтобы не испугать больную злым выражением лица, Гермиона рассматривала пузырьки с зельями, стоявшие на тумбочке. И заметила своё противозачаточное с настойкой валерианы. Она не принимала его с самого вечера помолвки, когда отдала Молли, ведь ничего сильнее в доме почему-то не нашлось. Так этот пузырёк и переехал в больницу, и теперь стоял, забытый, на самом краешке. Впрочем, и Рона в её постели не было с тех самых пор. Обломалась богиня с Лугнасадом. А тот безумный полдень в аптеке… Нет, вряд ли. Судя по дням, для овуляции было слишком рано. Нет. Гермиона решительно помотала головой, отгоняя лишние мысли. — А эту Айне всегда можно встретить именно на Клив-хилле? — спросила она, изо всех сил стараясь не пустить в голос ни раздражение, ни злость. В конце концов, Молли, конечно, пыталась руководить её судьбой, но происходи всё это во времена королевы Виктории, никто и глазом бы не моргнул, тогда родители решали, на ком жениться и за кого выходить замуж их детям. И с богами по поводу предназначенности судьбой не советовались. Так что смерти за свою ошибку Молли не заслуживала точно. А вот когда её жизни ничего не будет угрожать, тогда Гермиона и поговорит с ней серьёзно. — Зачем тебе? — видно было, что больная устала, и лучше бы оставить её отдохнуть. — Я в вашей болезни виновата, — Гермиона так не думала. Вернее, заставляла себя думать не так. — Значит, я должна попытаться всё исправить. — Не ты, дочка. Я одна виновата, мне и… Тусклые карие глаза закрылись, но дышала Молли ровно, это был не обморок, а сон. Гермиона ещё с минуту посидела, потом оглянулась на Снейпа. Они встали одновременно и одновременно шагнули к двери. Снейп открыл и придержал её, и Гермионе стало странно приятно от его старомодной вежливости. Она пошла к лифту, а Снейп остался поговорить с Артуром, и это было хорошо — Гермиона вряд ли бы нашла тему для светской беседы, а угрюмо молчать привычно Снейпу, но никак не ей. В уме Гермиона уже составляла план действий, и первым пунктом в нём было посещение библиотеки, нужно было искать путь к кельтским богам.