Голубой батальон
20 апреля 2019 г., 08:25
Учебка, куда их привезли к вечеру второго дня, оказалась чуть ли не благословенным местом, в отличие от поезда, в котором призывники тряслись около суток. Измотанные долгой дорогой и неприятностями, которые сами себе создали, они огромной толпой высыпали на перрон, осматривая небольшой полустанок в далекой глуши, обшарпанное каменное здание с облупившейся от времени штукатуркой, покосившиеся скамьи вдоль железнодорожного полотна со следами старой шелушащейся от дождя и солнца краски, вывеска «Белорецк», выцветшая, косо завалившаяся на сторону. Влад до сих пор с содроганием вспоминал невыносимо-тошнотворный запах, стоящий в вагоне, казалось, пропитавший собой все вокруг, невозможность открыть окна и практически постоянно занятый тамбур.
На станции их снова разделили по разным автобусам. Он вновь прилип лбом к прохладному стеклу, глядя на толпу призывников в большом, комфортабельном, хоть и старом «Икарусе». Головная боль, навязчиво долбящая по вискам вот уже второй день, немного утихла, он с наслаждением втягивал сырой воздух с запахом прелой листвы и плесени. Автобус чихнул, дернулся и медленно пополз мимо толпящегося на станции народа и майора Кривцова с его неизменным чупа-чупсом за щекой.
Мышкина мутило не только от воспоминаний о веселой поездке, но и от голода. С момента, как поезд тронулся от Сосновки, у него маковой росинки во рту не было. В силу обстоятельств в вагоне кусок в горло не лез, а по приезде оказалось, что пирожки, упакованные бабкой Анисьей, испортились и ему пришлось выкинуть их на станции. Есть хотелось. Очень! Предложи сейчас краюху сухого, черствого хлеба и стакан воды, он наверняка бы не отказался.
Но и теперь, когда они, наконец, добрались до учебки, надежда на скорый ужин таяла с каждой минутой. Приехать на место назначения да еще в банный день, оказалось большой удачей. С контрольно-пропускного поста их отправили в третий корпус. Теперь огромная очередь из старослужащих и новобранцев подпирала стену у закутка, занимаемого местным парикмахером. Афанасий Федорович — старичок, на вид лет шестидесяти, работал споро и аккуратно. Тихо напевая себе под нос, он ловко елозил машинкой по головам солдат, и бритоголовые парни выскакивали из-под его руки каждые три минуты. Те кто уже постригся кучковались у стенда с уставом части, на который Мышкин обратил внимание сразу, как вошли в коридор, похожий на школьный.
Котов облокотился плечом о стену у "цирюльни", лениво скользя взглядом по толпе кучкующихся в коридоре призывников, время от времени вычищал из-под ногтей грязь. Все утро этот садюга, лейтенант Иванов, — "Чтоб ему век секса не видать" — втирал им Устав и читал нотации, словно нашкодившим первоклашкам, в то время как они, ползая на коленях собирали начавшие сыпаться листья и набросанные какими-то гадами (а может и самим старлеем) сигаретные бычки.
— Тварь! — прошипел едва слышно и повернул голову к хлопнувшей справа двери.
Взгляд заскользил по пятерке бледных, усталых, судя по ссутулившимся спинам, равнодушным, даже отстраненным выражением на лицах и, видимо, голодных парней. Тонкие, несколько изящные для своего возраста фигуры, джинсовки и куртки, фланелевые рубашки в мелкую клетку или даже футболки, виднеющиеся в расстегнутом вороте куртки, лохматые короткие и отросшие шевелюры всех цветов.
"Стоп!" — вернулся назад, споткнулся от угловатую, словно несформировавшуюся мальчишескую фигурку, тонкие кисти рук, удерживающие школьный рюкзачок, копну пушистых, светлых волос, слегка вьющихся на шее у ворота куртки. И утонул в глубоком взгляде больших серых, точно пасмурный день, глаз.
Что-то в этом мальчике было не так. Какая-то скованность, неестественность. Словно роль, непрофессионально играемая молодым актером. И Котов клятвенно пообещал себе, что он это выяснит. Обязательно выяснит.
Ощутив на себе пристальный взгляд, от чего стали гореть уши, Влад завертел головой, а встретившись с омутами синих глаз, облизывающими его со всех сторон, потупился, чувствуя себя неуютно. Спасла положение наконец достигшая его очередь. Вздохнув с облегчением, парень прошмыгнул за колышущуюся ветром шторку на дверном проеме.
В комнатенке, служившей "цирюльней", маленькой, но светлой, стоял стойкий запах тройного одеколона, испарений и пены для бритья. Казалось, сам воздух пропитан этими въедливыми ароматами, но отчего-то напоминавшими Владу родной городишко и полуподвальный магазинчик близ дома, он с наслаждением, даже ностальгией втянул этот терпкий, сырой воздух. Ему чудилось, вот сейчас обреют наголо, и разорвется эта связывающая с внешним миром нить, осыплется прядями его кудрей на крытый выцветшим линолеумом пол. Он смотрел, не моргая, на сыплющиеся дождем светлые, цвета грецкого ореха локоны, боясь моргнуть, пропустить хоть мгновение своего завораживающего превращения его в одного из безликой массы призывников.
— Все, молодой человек, — старичок опустил пухлые, испещренные сеткой мелких морщинок руки на плечи Владу, глядя на отражение в большом зеркале поверх очков половинок. — Можете идти, — голос был мягкий, теплый и тихий.
Мышкину очень не хотелось покидать это кресло, но за стеной ждали своей очереди другие парни. Он с трудом сполз с него, ссутулившись, будто под весом тяжелого бремени, вышел в коридор. Народу осталось в половину меньше, чем было вначале. Подпер стену кроссовком, опираясь на гудящие от усталости ноги, но отдохнуть, расслабиться так и не смог, хоть тихий монотонный гомон парней приятно убаюкивал. Этот размеренный гомон, похожий на засыпающий улей, нарушил лейтенант, с исконно-русской фамилией Иванов, ураганом пронесшийся по коридору:
— Там есть еще кто?
— Остался один призывник, — отозвался зачем-то за всех Мышкин после короткой паузы, чуть растягивая манерно слова, как по его мнению говорили геи, за что был награжден странным взглядом лейтенанта. Значения оного он не понял, но дал зарок: не лезть на рожон. То что оказался в "Голубом батальоне", как его назвал Иванов, понял уже здесь, в учебке, когда обсуждал с остальными призыв и их разделение на группы. Но рассудив, "что Бог ни делает, то к лучшему", немного успокоился.
— Стройсь! — скомандовал Иванов, поморщился:
"Если пришла черная полоса, то это навсегда. Он надеялся, что на этот раз ему дадут второй взвод старослужащих, но Спиридонов уперся. Причем в прямом смысле. Навалился всем телом, придавив к кровати, надавил между лопаток, упираясь в позвоночник ладонью, вдалбливался быстро, резко, с каждым разом увеличивая амплитуду и меняя угол проникновения.
— С чего ты взял, что второй за тобой? Я же еще в августе предупредил, что он за Косицыным.
— Ну и пидор ты, Жень... — зло выдохнул в подушку, закусил губу, ощутив вкус крови на языке.
По заду прилетел хлесткий удар, Иванов застонал, выгибаясь дугой, прижимаясь теснее, растворяясь в ощущениях.
— Сам такой, вот и командуй ими!"
Все оставшиеся в коридоре новобранцы сбились в кучу и толпой, больше смахивающей на отару перепуганных овец, по команде лейтенанта отправились в баню — приземистое одноэтажное строение с толстыми рифлеными стеклами, расположившееся за третьим корпусом. Раздеваться перед всеми Мышкину было неловко, да и комплекцией своей он похвастать не мог, но деваться некуда. Лейтенант кружил над ним, словно коршун над добычей. Сняв с себя одежду, жался пятой точкой к стене, прикрывая ладошками пах.
— Мышкин, ты что как девственница в борделе? А ну марш мыться, — сердито рявкнул Иванов и сложил на груди руки, все еще злясь на всплывший в воспоминаниях разговор со Спиридоновым.
Мыться пришлось быстро, стараясь как можно меньше обращать внимания на активно разобравших тазики голозадых парней внутри просторного помещения, разделенного на секции, в каждой из которых был душ. Мышкин занял свободный и потянулся за мылом. В лотке лежали несколько смыленных наполовину брусков хозяйственного. Видимо шампунь не был предусмотрен уставом. Поскольку выбирать было не из чего, он спешно намылил голову и растер мыло по коже головы, массируя легкими движениями, встал под воду. Чуть запрокинул назад голову, смывая пену, едва не захлебнулся от испуга, когда ощутил легкое поглаживающее прикосновение к пятой точке. Влад испуганно дернулся, развернулся, потеряв равновесие, поскользнувшись, растянулся на скользком полу, так и не разобрав, кто его лапал. Глаза от резкого удара головой заволокло туманом и темнотой.
— Эй! Эй, малыш, очнись! — кто-то аккуратно похлопывал по щекам.
Влад поморщился, голова болела, открывать глаза не хотелось. Увидеть того, кто так беспардонно его лапал, хотелось еще меньше. Он зажмурился, надеясь, что человек уйдет. Но похлопывание повторилось. Понимая, что дальше не удастся прикрываться обморочным состоянием, он открыл глаза и испуганно сжался. Вокруг него стояли обнаженные парни, вполголоса обсуждая необходимость вызова врача, ничуть не смущаясь своей наготы. Влад, напуганный вновь зажмурился, но парни по-прежнему не обращая внимание обсуждали его падение. Донельзя расстроенный перспективой оказаться в санчасти уже в день прибытия, замотал головой.
— Нет, не надо врача, со мной все нормально! — от резких движений голова закружилась и подкатила тошнота. Он моргнул, огляделся, обратив внимание, что лежит не на полу, а на деревянном пологе, смутился. Неужели так долго был в обмороке, что его перетащили на полог стоящий в центре помещения, а он так и не заметил этого? С усилием сглотнув, глухо застонал, откидывая голову на подложенную кем-то мочалку. Яркие пятна теперь плясали не только перед глазами, но и от смущения поползли по лицу и шее.
— Не тошнит? Голова не кружится? — высокий, хорошо сложенный, смуглый парень очень смахивающий на цыгана, тот самый, что пялился на него возле цирюльни, склонился над ним, прикрывая его бедра полотенцем, при этом нисколько не смущаясь своей наготы и гордо указывающего в лицо Влада стояка.
— Тошнит, голова болит, — пролепетал Влад, пытаясь подняться, глядя в завораживающие синие глаза и стараясь не пялиться на то, что ниже талии. Во рту, однако, все пересохло, как в пустыне. Голос стал сиплым и с трудом покидал легкие.
— Лёх, сотрясение? — раздался напряженный голос справа.
— Возможно, — нахмурился «цыган», не позволяя ему подняться, придавив рукой и поглаживая плечо Мышкина большим пальцем, — по крайней мере симптомы похожи. Лучше к врачу.
— Не надо, — Влад рефлекторно повел плечом, скидывая ласкающую руку, но мурашки, поднявшие волоски на теле, вооружившись белым флагом объявили о капитуляции, полной и безоговорочной, прошествовали вниз по позвоночнику, растворяясь в ложбинке меж ягодиц. — Это от голода, — просипел смущенно, еще крепче вжимаясь в лежак.
— А ну-ка, разойдись! Что тут у вас происходит? — от резкого громкого окрика в голову стрельнуло.
Толпа голозадых сослуживцев сдвинулась в сторону, и пред ясные очи Влада возник лейтенант Иванов, одетый с несоблюдением дресс кода бань в синие сатиновые трусы, доходящие едва ли не до колен, яловые сапоги, галстук на голое тело и фуражку. Вид его был настолько комичным, что Влад невольно прыснул и зарделся еще больше, а после схватился за голову от вновь прострелившей ее боли.
— К Степанычу его, живо! — приказал лейтенант. И вдруг хлопнул в ладоши, отворачиваясь от Мышкина. — Так, девоньки, закругляемся живо и строимся.
Поужинать в тот день Мышкину все же удалось, хотя сделал он это не вместе со всеми, а лежа в санчасти, куда был доставлен, точнее отнесен. Сделал это тот самый Лешка Котов, по прозвищу Цыган, что суетился над его полуобморочной тушкой. Надеть на себя хоть что-нибудь, Котов даже не подумал, будто ходить голышом в расположении части было делом обычным, по крайней мере для него. Он мгновенно подхватил Влада на руки и как был, сверкая гордо стоящим членом и босой, потопал в санчасть, неся на руках парня, так словно тот ничего не весил.
Как зачастую бывает, Степаныча на месте не оказалось, его заменяла дежурная сестра — Марина, девушка лет двадцати двух с темными волнистыми волосами и слегка раскосыми миндалевидными глазами. Широко распахнув большие карие очи и слегка опешив от увиденного, она наблюдала, как Алексей аккуратно укладывает, словно хрустальную вазу, на кушетку Влада, прикрывающего пах вафельным полотенцем.
— Алексей, ты совсем охренел? Ты в каком виде по части ходишь? — она порывисто и в то же время будто с кошачьей грацией поднялась из-за стола, за которым заполняла какие-то бумаги, поправила шапочку на голове и застегнула распахнутый на груди белый с розовым кантом по вороту и карманам халатик. Причем сделала это так, будто готовилась не к осмотру пациента, а собиралась раздеться для стриптиза, хотя голос ее был достаточно гневным, чтобы обмануться в своих впечатлениях. — Я согласна, доктор существо бесполое, но не до такой же степени! На губу загреметь хочешь?
— Не шуми, Марин! У него, похоже, сотрясение. Поскользнулся, упал, тошнота и головокружение. А Степаныч где? — Цыган выпрямился, демонстрируя свой мощный стояк, по-прежнему жесткий, пульсирующий. Медсестра шумно втянула воздух. Глаза девушки странно поблескивали. А у Мышкина, завозилось внутри неприятное чувство, сея столь же неприятные мысли в голове.
Девушка как-то сразу умолкла, поджав губы, и нахмурившись посмотрела на Влада. Цыган тут же сдернул с него полотенце и обмотал им собственные бедра.
— Степаныч приход медикаментов на складе оформляет, — лицо ее пошло красными пятнами.
— Да нет у меня никакого сотрясения, — вклинился в разговор новобранец, затолкав все свои мысли в дальние уголки сознания. — Я есть хочу, двое суток ни крошки, — злился Влад, потянувшись вслед исчезающему полотенцу.
— А ну лежать! — рыкнула девушка. Мышкин притих, прикрыв пах ладонями. Он не мог поверить, что такое нежное на вид существо может так командовать. — Кто сказал, сотрясение? Его Степаныч осмотрел? — Марина зачем-то включила фонарик, посветила Владу в глаза, затем проверила уши, потребовала показать язык и помяла за ушами.
— Нет, просто симптомы похожи, — Цыган и медик продолжили обсуждать Влада, словно его тут нет.
— Ах вон оно что! Так я бы предпочла подождать врача, прежде чем ставить диагнозы, дорогой доктор Котов! А знаешь что?! Отправляйся-ка ты в столовую и принеси ему ужин, — Марина полезла в шкаф к самой верхней полке и бросила Владу полосатую пижаму. — Заодно и оденься. А мы тут с твоим голубком Степаныча подождем.
То как Марина назвала его, Мышкину совсем не понравилось. Он уже было хотел возразить во весь голос или желательно во всю часть, что вовсе не голубок, что это ошибка, но прикусил язык на полуслове, решив осмотреться. Кто знает, чем обернется для него эта откровенность.
Степаныч оказался мужиком мировым, низенький, но толстый, можно сказать, круглый, как Колобок. Уже не молодой, хотя на вид ему можно было дать не более тридцати пяти, в санчасть вернулся минут через пять после ухода Леши, когда все темы были обсуждены и Влад примолк в нетерпеливом ожидании. Врач, выслушав жалобу, включил мини рентген, и через пять минут позволил одеваться.
— С вами все в порядке молодой человек, это просто ушиб, сделайте холодный компресс и все пройдет. Эту ночь останьтесь здесь, мы за вами понаблюдаем, а завтра пойдете в расположение взвода.
— Нет, док, позвольте мне все же уйти. У меня ни одежды не обуви.
— Так Вы, молодой человек, из поступивших сегодня призывников? — Влад кивнул. — Ну что ж, идите, — он посмотрел на часы. — Может быть еще успеете получить амуницию. Только аккуратно! — крикнул в спину удаляющемуся в пижаме и пушистых женских тапочках Владу.
***
— К сожалению другого размера нет, — молодой мужчина, представившийся как Виктор Сергеевич — интендант — извиняясь, развел руки — может в расположении кто из призывников обменяется брюками или курткой. За верхней одеждой приходи завтра. Влад опустил взгляд вниз посмотрел на свои складками собравшиеся вокруг ног брюки и такую же свободную куртку, рукава которой свисали ниже пальцев рук. Сам себе в этом смешном наряде он напомнил некрасовского Филипка. И если второе можно изменить, перешив пуговицу, то что делать с брюками, он не знал. В очередной раз попеняв на свою невезучесть и поблагодарив интенданта, хорошо сапоги пришлись по ноге, побрел в казарму. Спустя полчаса Влад стоял со стопкой формы и убойно воняющими кирзачами через плечо в расположении взвода у единственной незаправленной койки, по всей видимости, предназначенной именно ему. Вокруг под негромкий гомон и скупо выражаемое недовольство укладывались спать вновь прибывшие «духи» и «деды», по-молодецки резво сбрасывая белье и ныряя под одеяло. — Что стоишь, как бедный родственник? Ложись уже, — раздался с соседней койки голос Цыгана, — сейчас Бульдог придёт отбой трубить, живо наряд вне очереди схлопочешь. Кто такой Бульдог, Мышкин не знал, но спорить с сослуживцами не стал. Быстро скинул на пол кирзачи, в пару минут застелил постель свежим, но сильно застиранным бельем, отчего оно приобрело неестественно серый цвет и, сложив форму на тумбу, залез под одеяло. Рядом глухо, едва слышно хлопнула дверь и через пару секунд раздался звучный голос Иванова: — Прекратить разговоры, — прокричал в глубину казармы. — Отбой!
