Присяга
10 мая 2019 г., 21:09
В этот маленький неприметный бар на окраине городка он выбирался обычно по выходным. Тихая музыка, ненавязчиво льющийся из колонок, русский рок в исполнении “ДДТ”, “Ария” или “Чайф”, привлекали сюда отнюдь не представителей городской интеллигенции, а брутальных любителей посидеть за кружкой пива, бородатых татуированных байкеров — любителей скорости и драйва. Тут же зачастую крутились и хастлеры, в поисках удовольствий и выпивки. Завсегдатаи бара хорошо знали друг друга и довольно терпимо относились к этому, по их мнению незначительному, расхождению с общепринятыми нормами, тем более, так было проще найти партнера. При этом настолько же нетерпимо относились к чужакам.
Спиридонов толкнул дверь и окунулся в теплую, тягучую атмосферу захолустного гостеприимства, где каждый в знакомом в лицо мужике видит едва ли не брата. Огляделся вокруг, ища, заставлявшую его терять голову и разгоняться кровь в жилах от одного лишь взгляда, цель своего появления тут в неурочное время. Иванов, тогда еще совсем зеленый мальчишка, младший лейтенант, едва закончивший училище и получивший направление в этот округ, вцепился в него мертвой хваткой, как бульдог, натасканный на наркоту. Спиридонов улыбнулся воспоминаниям. Секс с ним был чистейшей дозой, на которую сам Евгений подсел как неопытный юнец. Тогда, несколько лет назад, получивший после двухлетней тяжбы развод и переведшийся в этот дальний гарнизон, подальше от суеты большого города и воспоминаний о неудавшемся браке, он наконец решился жить так, как требует его натура. Этот бар на окраине стал отправной точкой принятия им своего настоящего “Я”.
Полковник скользнул взглядом по лицам и спинам присутствующих, зацепившись за играющую мышцами при каждом движении спину Бульдога. Этот упругий, поджарый, словно тело пантеры торс, привлекал его намного сильнее, чем изящные, неоформившиеся, почти мальчишеские тела подопечных, прибывающих под его начало с завидным постоянством. Не любил он ни мальчишескую хрупкость, ни наивный щенячий взгляд из-под густых ресниц. Иванов, тогда, несколько лет назад, стал единственным исключением. Зацепил за живое, словно абордажным крюком. И он, Спиридонов, вылепил из него то, что нужно было ему. Выточил, словно скульптор, умело шлифуя и высекая все наносное. Он нахмурился, глядя на смеющегося и размахивающего руками подчиненного, покачивающегося на высоком барном стуле без спинки, беззлобно рыкнул:
— Уже успел набраться... — рыкнул, выдвигаясь вперед к бару.
— П-повтори, — Иванов манерно указал пальцем на пустой стакан, выставив вперед мускулистую руку, покрытую мелкими, выгоревшими на солнце волосками.
Бармен, крупный накачанный мужик, выполняющий в этом питейном заведении еще и обязанности вышибалы, поигрывая шейкером, плеснул в стакан «Бурбон» и поставил перед мужчиной.
— Я бы на твоем месте на сегодня завязывал с этим, — кивнул бармен на стакан.
— А я бы не лез не в свое дело, — заплетался языком за каждое слово, при этом всеми силами пытаясь сидеть ровно. Протянул ладонь, едва не пролив янтарную жидкость, но схватил лишь воздух.
— По-моему он дело говорит, — раздался у самого уха низкий знакомый голос, и по спине лейтенанта прошла волна мелкой дрожи.
Он, сцепив до хруста зубы, застонал, опуская голову чуть вперед и в бок, подставляя под поцелуй плечо и шею. Но вместо желаемого поцелуя ощутил горячую ладонь под футболкой, нежно поглаживающую спину.
— Михалыч, ну же! — шипел, прикрыв глаза, вздрагивая все телом, чуть выгнув спину, будто жаждая прикоснуться торчащими из-под футболки лопатками к груди Спиридонова, обрести некую опору, что не даст сорваться, накинуться прям тут, на полу в баре.
— Сколько? — пробасил Спиридонов, закинув в рот, проглотил одним глотком янтарную жидкость, кинул причитающиеся по счету две тысячи и обнял торс сослуживца, стаскивая со стула. — Не здесь... Пойдем, горе! — чуть касаясь губами уха.
Иванов вел себя пристойно, как и полагается послушному мальчику, вплоть до квартиры Спиридонова. Но лишь щелкнул замок на двери, будто тот стал сигналом к действию, сорвался на ласки и поцелуи. Кусал, целовал, ныряя языком глубоко в рот, ласкал нёбо, дёсны. Постоянно потираясь болезненным стояком об упругое бедро любовника. Зарывался дрожащими холодными пальцами глубоко в шевелюру, то вдруг соскальзывал узкими ладонями на плечи, спину, но снова и снова возвращался к волосам. Спиридонов знал, это у его мальчишки вроде фетиша. Он как бабочка к огню, стремился ощутить то, чего ему так не хватало в реальности. Их секс больше походил на борьбу, где каждый норовил оказаться сверху и полковник принимал условия игры лишь до поры до времени, позволяя наслаждаться мгновениями власти. Когда поцелуи из нежных превращались в грубое покусывание, одежда летела во все стороны, заголяя распаленные страстью упругие тела. Вот и сейчас, прикусив плечо, он впечатал Иванова в стену, не позволяя двинуться или повернуться, и тот скулил, со спущенными до колен джинсами, потираясь возбужденным истекающим смазкой стояком о рифленую поверхность обоев.
— Давай уже, Жень! — ныл от желания ощутить внутри горячую жесткую плоть. И одновременно пытался насадиться на мозолистые пальцы любовника, массирующие и растягивающие плотное колечко мышц, обхватившее пальцы.
Евгений тряхнул головой, разгоняя туманившие мозг образы своих фантазий, где он раскладывал Серегу в разных позах, вбивался резкими рваными толчками, теряя ощущение реальности.
— Попроси! — прохрипел Спиридонов севшим от возбуждения голосом, пройдясь ощутимыми укусами по шее и плечу Бульдога.
— Ну же, хочу... — чуть слышно отозвался Иванов на грани реальности. “Еще немного, лишь пара движений”, — опустил дрожащую руку, обхватив собственный член и отклячив попу назад, дыша хрипло, рвано.
— Нет! Не смей! Кончишь, когда я позволю, — отводя в сторону блестящую от смазки ладонь, упирая ее в стену и проводя собственным членом по ложбинке между полупопий Иванова.
— Су-ука! Трахни уже меня-я! — просипел тот и со стоном взвыл, когда крупный ствол плавным движением проник до основания, похабно шлепнув яйцами по влажным от пота ягодицам.
— Твои пи@дюки задолбали чудить! Не угомонишь, я сам примусь за дело. Угомоню каждого, не ревнуй потом, - проходясь языком и губами между лопаток нежной лаской, а после жестко прикусив шею, повел бедрами, почти полностью выходя. И вновь жестко с рыком подаваясь вперед.
Иванов замер, наслаждаясь краткими мгновениями тянущей смеси боли и удовольствия, подался бедрами назад, раскрываясь сильнее, позволяя проникнуть глубже, по самое основание, и уже несколько мгновений спустя со стоном и рыком раскачиваясь вперед-назад. Спиридонов рыкнул, сразу взяв быстрый темп, так нравившийся любовнику. Темп на грани, когда можешь разрядиться даже не прикасаясь к себе. Евгению нравилось это ощущение власти над партнером. Он насаживал его мощно, резко, до звезд в собственном взоре, ощущая плотью скольжение в тисках плотно охвативших его горячих гладких стеночек и с громким утробным рыком изливаясь в горячее нутро, увидев как белесые брызги спермы любовника окрасили стену прихожей.
До утра Спиридонов брал его еще трижды: в кровати, сбивая простыни в кучу, в ванной, позволяя в кои-то веки самому управлять процессом и нежился от выражения удовольствия на мужественном лице любовника, а под утро, не найдя его в спальне поплелся на кухню, где тот курил у раскрытой форточки. Нагло отобрав сигарету и рыкнув: “У меня ты этого делать не будешь!”, разложил на столе. Лицом к лицу. Глаза в глаза, вытрахивал дурь из любимого мужчины..
***
Бульдог оказался той еще заразой. Злобный, мстительный, противный до тошноты. Влада он по каким-то причинам невзлюбил сразу, едва тот появился в расположении части еще пару недель назад. Сейчас же, словно насмехаясь, дождавшись когда все займут места в столовой, и примутся за свое пюре с котлетой, поставил перед ним, едва не разбив тарелку, порцию давно остывшего геркулеса, покрытого плотной коркой подсохшей слизи и стакан мутного несладкого чая. — У тебя пять минут, чтобы расправиться со своей едой. Время пошло! — сказал он, неприязненно, словно унюхал большую кучу, скривив нос. Мышкин пожал плечами, молча вооружившись ложкой, стал закидывать в рот склеившиеся разбухшие зерна, время от времени запивая мутным пойлом. Сейчас, голодный, что волк в зимнюю пору, он закидывался кашей, не обращая внимания ни на вкус, ни на состав, с одной лишь мыслью — набить желудок, хотя, возможно, будучи сытым, не притронулся к этому плохо поддающемуся разделке «ошметку подошвы». Едва во рту Влада исчезла последняя ложка каши, Бульдог направил его на кухню, отбывать наказание мытьем тарелок, ложек и тяжеленных кастрюль. До постели он добрался далеко за полночь, когда в казарме вовсю орудовал ночной Казанова. Тихо, стараясь никого не разбудить, пробрался к кровати, не спеша, в такт ритмичным скрипам и стонам разделся, сложив вещи рядом на тумбочку, и забрался под шерстяное солдатское одеяло. Долго ворочался с боку на бок, пытаясь поудобнее уложить саднящие ступни и ожидая Котова, чтобы извиниться. Но так и не дождавшись, уснул беспокойным сном. Под утро ему приснилось, что он пьет чай на веранде лесной сторожки. Рядом, медленно вращаясь под музыку, танцуют Нерида с сестрами. И вдруг одна подходит к нему, жарко целует в губы. Он пытается вырваться из цепких рук русалки, но она неожиданно сильно сжимает его кисти и почему-то грубым голосом Цыгана произносит: — Не упусти свой шанс, дурень, — склонившись к уху. — Бери от жизни все! — добавляет набивший оскомину слоган из рекламы. И Влад шарахается от жарких рук, путешествующих по его, почему-то обнаженному телу, вырывается, но стремительно выбившись из сил стонет, прижимаясь теснее, выгибается, уже подставляясь под горячие ладони. И рывком просыпается, понимая, что ему срочно надо в туалет. Долго стоит, запершись в кабинке и двигает рукой по члену, стараясь представить сестер Красавиных-Кощеевых, хрупкую Ленку и как целует ее, зарываясь пальцами в короткие темные прядки, перебирает челку. «Стоп! Какие прядки, какая челка?» — У Красавиной длинные волосы, спускающиеся мягкими волнами до талии. Ветерок колышет пышное девичье платье, но мысли вновь вернулись к широким плечам, бритой макушке и синим, как омуты, глазам. — Да что за херня такая?! Что со мной?! — он дернулся, вернувшись в реальность, и ошалело уставился на белесые капли, стекающие по стене. С трудом осознавал тот факт, что сейчас дрочил и кончил на образ парня. — Дурдом! Порою, когда кажется, что жизнь сыграла с тобой злую шутку, и ничего хуже уже быть не может, на поверку оказывается, что это далеко не так. Может, да ещё как! Вот и Влад, передернув в кабинке туалета и решив для себя, что один раз еще не сами-знаете-кто, помыл руки и вернулся в казарму. Застыл, как вкопанный, у своей кровати, глядя на огромный букет полевых цветов на своей тумбочке, в обрезанной пластиковой бутылке. Причем без какой-либо сопровождающей записки. Цветы ему? Ему, блин?! Как какой-то смазливой девице! Он вспомнил, как выглядит внешне с выщипанными Настюхой бровями, грубо выматерился, вспоминая сестру, военкома Кривцова и то, как решил прикинуться геем. Как жопой чуял, что добром это мероприятие не кончится, так и вышло. «Хуже уже быть не может», — думал Влад, хватая с тумбочки цветы и пытаясь открыть одной рукой окно. Но судьба и тут решила иначе. Мышкин уже открыл форточку и просовывал злосчастный букет в её узкое жерло, поделенное на секции решеткой на окне, когда за спиной раздалось раздраженное ворчание и тихий голос, принадлежащий Цыгану, произнес отрывисто: — Ну и кто это тебе таскает букеты? Влад дернулся, выронив злосчастный веник, часть которого посыпалась в казарму. — А я почем знаю, может быть и ты. А теперь строишь из себя ревнивого мавра… Не было имени пославшего! — прошипел едва не шепотом. — Уж я бы его послал, я бы его так далеко послал! Претензии парня были неприятны и то, что десять минут назад он дрочил на его светлый образ, не смягчило их. Собрав, наконец, цветы и уничтожив всякое напоминание о неожиданном подарке, за исключением запаха разнотравья — от прошибавшего носовые пазухи аромата было нелегко избавиться — он забрался в кровать, отвернулся от все еще пыхтящего и ворчащего себе под нос Котова. Руки и ноги до сих пор мелко подрагивали, словно током пробивало. А в мозгу нет-нет, да вспыхивали фантазии в горизонтальной плоскости, и Влад едва не скулил, как щенок, отнятый от сиськи матери. Алексей постепенно успокоился и затих, затих и Влад. Сон едва накрыл своим крылом, как протрубили подъем. Парень оторвал тяжелую голову от подушки и огляделся вокруг, решив, что крылья Морфею кто-то основательно выщипал. Начался новый день…***
«Присяга» для каждого призывника — это, наверное, самый важный и торжественный момент в несении службы. Каждый служащий дает клятву, берет на себя ряд обязательств, составляющих смысл службы. Мышкин был согласен со всем этим, но возненавидел само требование — заучить ее наизусть, как сказал Бульдог: «Чтобы от зубов отскакивало», а после несколько раз на дню после пробежки, обеда и самоподготовки в тире, как первоклашку экзаменовал, требуя рассказывать текст. «Хорошо не будил по ночам» — радовался Влад и похоже зря. — Мышкин, — растолкал его лейтенант посреди ночи, едва Влад уснул. — Расскажи мне обязанности военнослужащего. Парень, покачиваясь на нетвердых со сна ногах, лепетал вызубренный «чтоб отскакивало» текст. То тут, то там из разных концов казармы слышалось недовольное ворчание, на что стервозный лейтенант реагировал довольно лояльно, то есть не обращал внимание. А поутру в день присяги Мышкин нашел на тумбочке у кровати очередной букет — четвертый по счету. Лишь избавиться не успел от него до того, как проснутся остальные. Цыган рычал и злился, словно кто-то воровато лазил в его табун и покрывал любимую кобылу, а Влад лишь вздыхал. Неизвестный поклонник, похоже, не спешил обнародовать себя и нести ответственность за свои действия. В другом конце казармы как обычно по утрам, пока все суетятся одеваясь, Воронов притянул к себе тонкую, как щепочка (на чем только трусы держатся?) фигурку Ларина. Мгновение спустя звук оплеухи заставил обернуться даже самых безразличных. Санька держался за щеку, по которой расползалась красная пятерня: — За что? — недоумевал он, хлопая глазами на свою пассию. — Даже ему цветы дарят, — топнул ногой-спичкой Ваня. И Влад опасливо покосился на его хрупкую фигурку — как не рассыпался до сих пор. — А ты мне… Ну хоть бы разочек! — ныл он, рывком надевая штаны и куртку полевой формы. — И сам подшивай воротнички, я тебе шить не собираюсь! За спиной ревниво рыкнул Цыган, наотмашь щелкнув ремнем по железной каретке кровати. — Убью, тварь! Только попадись… — прорычал себе под нос и выскочил за дверь. Притихший Влад опустился на кровать. Почему-то опять грызло чувство вины за то, что стал причиной напряженности во взводе, вот только корить себя было некогда. Время поджимало, а форму он так и не подготовил. — Равняйсь! смирно! — гаркнул Бульдог, едва третий взвод худо-бедно построился на плацу. На "присягу" ждали окружного генерала и вот уже неделю основу распорядка дня занимала муштра. Замполит части, капитан Симонов, дотошно проверял манжеты, подворотнички, обувь, заостряя внимание на каждой мелочи. Влад стоящий в конце строя со страхом наблюдал за ним. — Застегнуть пуговицу… Подтяни ремень, чтобы не болтался… Руки по швам — отрывисто скомандовал он, проходя мимо строя. — Что это? Прошипел остановившись возле Влада. — Фамилия?! — глядя на ноги парня, обутые в валенки с галошами. Лицо замполита пошло красными пятнами. — Чья? — смутился Влад, скосив глаза на капитана. — Папина, мля! — рыкнул капитан, ухватил его за грудки и подтянул к себе. — Я вас, подстилки, научу устав уважать, — прошипел в ухо. — Мышкин… — четко ответил Влад, не моргая глядя перед собой. — Во второй ряд… И не дай бог мелькнешь своими «лабутенами», — и Мышкин шагнул за спину хмурого Ларина. То что ему влетит за эту самодеятельность он был уверен, но надеть кирзачи на распухшие, кровоточащие ступни так и не смог себя заставить. Готовясь к «Присяге», лейтенант Иванов, как сорвавшийся с цепи пес муштровал взвод подопечных на плацу едва ли не сутки напролет. Поджившие мозоли Влада снова воспалились, стали кровоточить. Он сжался, словно хотел превратиться в Невидимку, уйдя в свои мысли, краем уха ловил речь заезжего генерала, так же механически на автопилоте произносил слова клятвы, читаемой Вороновым перед строем, а затем, вдруг получив толчок в плечо от злого, как черт, Котова, каким-то образом оказавшегося рядом, промаршировал на негнущихся ногах в расположение роты.***
Ему влетело по полной. Три наряда вне очереди, и это Влад считал чуть ли не везением, могли бы и на ГУБу определить. Но наказали достаточно мягко. Первые два наряда он отрабатывал в казарме и драил туалет. Котов все время как коршун кружил рядом, причем смотрел на него так же зло, как и в момент, когда застал с букетом в руках, наполовину свесившегося из форточки. После «Присяги», где он так знатно отличился в своих «лабутенах», Алексей, казалось, злился еще больше. С того момента они не обменялись ни словом. Влад, выматывающийся физически в течение дня, практически не спал ночами. Силился понять, чем же он так досадил парню. Нет, он конечно был до звезд в глазах рад, что Котов наконец отвалил от него и перестал называть Мышонком, деткой, любимым, но лежа ночами в постели, не в состоянии уснуть и глядя в потолок, ощущал дискомфорт, словно потерял нечто важное. Мысли крутились вокруг событий прожитого дня, и он задремал под скрип кровати и стоны Ларина. Теперь он знал об этом точно, проваливался в беспокойные сны, где Нерида грозила пальцем, называя его последним придурком и тяжко вздыхала: «Проворонишь шанс, другого не будет» На третий свой внеочередной наряд он шел совершенно не выспавшийся, осунувшийся за пару бессонных ночей и с какой-то внутренней дрожью: то ли страх, то ли предчувствие, он пока и сам не понял, но ожидание убивало еще больше. Этот наряд пришлось отрабатывать в гараже с Петровичем. Первую половину дня Мышкин перекатывал тяжелые колеса, помогал бортировать и клеить камеры. Время едва перевалило за полдень, Петрович сжалился, объявив перерыв. Влад не куривший года два, с того самого дня, как его впервые мать отправила постоянно жить в деревню, вытащил из-за отбитого кирпича потертую, давно купленную пачку сигарет и зажмурился, наслаждаясь тишиной, теплом солнца, еще яркого, но уже не горячего как летом, щебетом воробьев возле лужи, не поделивших червя и растягивающих его, словно спортсмены канат. День был тяжелым. У него болела спина, почти не держали ноги, а на руках воспалились мозоли. Мысли о Котове и собственная реакция не давали покоя. Но парень наслаждался тишиной, словно последним днем в жизни. Он дрожащими пальцами достал сигарету и зажал в уголке губ. Чиркнул зажигалкой, прячась от ветра. Пламя вспыхнуло и заплясало, клонясь по ветру. — А кто это у нас тут балуется? — протянул над ухом низкий голос, заставляя Влада вздрогнуть от неожиданности и осторожно обернуться, едва поднеся огонь к табачной палочке, чтобы прикурить. — Ты знаешь, Мышонок, что курить вредно? — насмешливо сверкая глазами, заявил Котов, склонившись нос к носу и без зазрения совести отбирая сигарету. Несколько испуганно округлив глаза, Влад пораженно открывал и закрывал рот, не имея сил произнести ни слова. И откуда только этот Котов выполз? Мышкин уже несколько раз ходил в этот заброшенный закоулок, спрятанный от посторонних глаз за углом корпуса гаража средь кустов и мусорных контейнеров. Здесь он мог хоть ненадолго остаться наедине с собой. Подумать, проанализировать. Здесь же у него хранилась эта помятая пачка, предусмотрительно спрятанная в кирпичной кладке стены. Курить он не умел толком, больше дым пускал, не вдыхая. Но это успокаивало. Пару раз он пробирался сюда незамеченным и тут такая промашка. Стоило потерять бдительность и его уединенное место раскрыли. Влад просчитывал варианты, каким образом можно исправить ситуацию. Но пока на ум приходила только идея вновь заговорить в своей манере, манерно растягивая слова. Что явно глупо и с великой вероятностью бесполезно. Эти мысли подтвердил и Котов: — Даже не пытайся, — хмыкнул парень, прикуривая. — Не поверю, — выдохнул он облачко сизого дыма. — Выкладывай, какого чёрта ты вдруг стал курить, — потребовал Алексей, смерив Мышкина пристальным взглядом, — Гадость какая! — передернул плечами, рассматривая потертую пачку. — Это мои сигареты, — фыркнул, решительно протянув руку, дабы вернуть свою собственность. — Правда? — театрально вскинув брови, с издевкой уточнил Алексей. — Больше нет. Будем считать, что ты подарил их мне. — Ещё чего, придурок. Верни сейчас же! — недовольно шикнул Влад, сжимая кулаки, чем лишь вызвал у более крупного Котова снисходительную улыбку. Ну куда хрупкому в кости Владу совладать с крепким Котовым, который мало того, что на целую голову выше, так ещё и в плечах шире почти в три раза? — Мышонок, — насмешливо просюсюкал он, потрепав Влада по чуть отросшим волосам. — Какого дьявола, ты ко мне приклеился? — отмахиваясь от чужой руки, огрызнулся тот. — Ты мне нравишься, очень, — пожал плечами Котов. — Да мне похуй, — выплюнул Влад, вновь отмахиваясь от намеренной ласки. А в животе все сжималось от предчувствия чего-то неизвестного, но отчего-то не менее желанного. — Я постараюсь это исправить, — всё с той же усмешкой на губах, хмыкнул Алексей и затушил сигарету о стену, сдвигая кепку на затылок. Вокруг нереально синих глаз разбегались лучиками морщинки. — Зря время теряешь, кретин, - Мышкин воинственно нахохлился. — Вот тут ты прав, — задумчиво протянул он. — Чего тянуть? Не успел Влад опомниться, как чужие руки притянули его ближе. Котов завладел губами Мышкина, накрыв их требовательным поцелуем. Возмущенные трепыхания парня Леша сдерживал играючи. В конце концов парень расслабился и даже позволил себе ответить на поцелуй, потерявшись в нём. — Ну вот, — довольно протянул Котов, слегка отстранившись и встречаясь глазами с рассеянным взглядом Мышкина — Начало положено, — с тёплой насмешкой выдал он. — Кретин, идиот, — беззлобно буркнул Влад, растерянно трогая губы пальцами. Котов развернулся и пошел к выходу. И вдруг остановился и сказал вполне серьезно, без насмешек: — Я там тебе поесть принес, Кузьминична передала. Переживает. Не задерживайся, пожалуйста!
