Опять в наряд
9 июня 2019 г., 06:36
POV Влад.
Критерии, по которым распределялись наряды по кухне, понять было сложно, да практически невозможно, лично я так и не понял этого, хоть глупым или слабоумным себя не считаю. Наш взводный, Иванов, словно партию в покер играл. Нет бы просто составить график, так он тасовал нас как карты в колоде. Не знаю, о чем он думал, но очередной наряд по столовой мне выпал с Вороновым. Парень он неплохой, довольно спокойный, уверенный в себе и до умопомрачения влюбленный в своего соседа по койке. Мне казалось, что они и служить пошли вместе, лишь бы не расставаться на год. Сослуживец растерянно смотрел на свою пассию, сейчас больше напоминающего разъяренную фурию. Раньше, Иванов старался не разделять уже состоявшиеся пары. Но сейчас, как с цепи сорвался. Вот чувствую, добром это не обернется. Ну! Что я говорил? — ощутил увесистый толчок в плечо от проходящего мимо Ларина. Будто костьми проткнул. Суповой набор! Хотя Воронов не намного крупнее. Они как близнецы однояйцевые. И вот этого секс-террориста я опасался поначалу. А они, придурки, всего лишь искали кровать поупруже. Парни всегда дежурили вместе, а тут вдруг Я, как на лыжах из одного места. «Стою на асфальте я в лыжи обутый. Толь лыжи не едут, толь я…» Ну вы знаете… Не знаю, плакать мне или смеяться.
Да, работать в пищеблоке нелегко. Ранний подъем, жара от кипящих на огне кастрюль. Тяжелые огромные емкости, о которые рано или поздно обожжешься. Подносы заставленные тарелками и напитками. Все это быстро надо расставить по столам, еще до прихода роты. И лучше, когда в паре с тобой человек, который тебя понимает с полуслова. Именно таким парнем стал для меня Котов, хотя я время от времени огрызался и шипел. Но Лешка лишь снисходительно улыбался, мурлыча: «Мышонок», и лез обниматься. Сейчас мне этого его «Мышонок» очень не хватает. Нет, я по-прежнему не могу набраться смелости сделать шаг ему навстречу, но после того поцелуя за гаражами, я боюсь собственных желаний, снов. И туда я тоже больше не ходил. Этот закуток перестал быть только моим, перестал быть убежищем. Нет, я не его боюсь, себя боюсь, хотя и безумно, до ломоты в яйцах хочу повторения. Ощущаю тепло, разлившееся по низу живота, и чувствую головокружение и дрожь в руках.
«Бах! Бах! Трах! — я остановился и поставил перетягивающий на одну сторону поднос на край стола. — Ну вот, я же говорил!
Кроме нас в пищеблоке дежурили двое натуралистов-старослужащих — деды. Эко выразился! Ну любо-дорого смотреть. А я уже кто? Себя походу к геям причислил. Ну, с кем поведешься, от того и понесешь, как говорил мой дед. Но не суть. Пытаюсь отвлечь себя, после третьей разбитой за сегодня тарелки. С трудом удается унять дрожь в руках.
— Ты чего такой кислый, «33 несчастья»? — блин, это кажется мне.
Молча поднимаю глаза от кучи черепков на полу, которые заметал в совок и встречаюсь взглядом с улыбающимся парнем с модной в армии стрижкой «под ноль». Мне до сих пор все кажутся на одно лицо, как клоны из-за этого навязанного равноправия. Но уверен, стригут нас так не поэтому, просто боятся вшей. Хорошо не заставляют лобки брить.
— Ну это ты реально загнул, Ветер, пока только «три», но думаю это не предел. На чё спорим? На бутылку пиваса? — в глазах его товарища загорелся азарт.
— Ну ладно, только в случае проигрыша за пивом бежит он, — парень ткнул в меня пальцем.
— Ему ж не продадут! Он даже близко на совершеннолетнего не тянет, — заявил второй, словно в подтверждение моих шальных мыслей — «значит бить будут…», вздохнул, еще быстрее работая метелкой.
— Присядь уже, Мышонок, не суетись. Ручонки вон, трясутся уже, — почему-то это котовское «Мышонок» звучало из его уст грязно, вульгарно, но я счел за благо сесть — нечего пачкать это милое прозвище своим грязным ртом.
Примостился на краю стула вокруг одного из столиков внутри пищеблока, где обычно ели дежурные, и ограничился коротким, но емким:
— Привет! — парни на удивление слаженно попытались всучить мне порцию рисовой каши, но добились лишь того, что разбили очередную тарелку.
Проходившая мимо Кузьминична по доброму стегнула меня полотенцем:
— За что? — возмущенно вскочил со стула.
— Ты когда последний раз в зеркало-то смотрел, ангелочек? — и тут я окончательно прифигел, оглядываясь вокруг. «Это она сейчас о ком?» — Да на тебя эти кобели как мухи на мёд слетаются! — «или на дер@мо» — подумал, притихнув. — До конца дежурства все тарелки перебьют.
Парни заржали, но переключили внимание на Воронова, и я смог свободно сделать вдох.
— Вот скажи, Ворон, ты его как чпокаешь? — насмешка пересекла губы Ветра.
— Фу, Ветер, какой ты противный, — манерно хлопнув ладонью по руке Ветрова, перейдя на фальцет, протянул его товарищ.
— Его никак, а так стабильно, регулярно.
— И в каком качестве? В какой роли? — казалось, интерес парней намного глубже, чем они хотели показать.
— Ролевухи не про нас, — ушел от ответа Воронов.
— Да неее, я не о том, кто из вас кролик, что морковку предпочитает, а кто волк? — никак не унимался тот.
— Хоть у кого-то регулярно, — вклинился его дружок. За бравадой и ржанием, за пошлыми, обидными шуточками, как ни странно, слышались нотки зависти.
— Блин, Ветер, это так ты собираешься своим будущим деткам рассказывать, что такое секс? — хохотнул Воронов, согнувшись.
— А чё, почему бы и нет? — возмутился Ветров. — Можно подумать, тебе не интересно, Спица, — повернулся к товарищу, при этом старался казаться равнодушным. Хотя внутри все сжималось от желания услышать подробности.
— Ну и какие тебе нравятся, накаченные или такие, как твой Мышонок? — он махнул ложкой в мою сторону, и я ощутил прохладную каплю у себя на щеке.
— Я-то причем? — не смог сдержать эмоций, вытирая молоко пальцем, понял, что парни нарываются.
— Он не мой... Обычные нравятся, — вновь ушел от ответа Ворон, и я слегка позавидовал его дипломатичности.
— То есть, ты хочешь сказать, что такие, как наш "Айбалит" Степаныч, на девятом месяце беременности тоже нравятся? — вклинился Спица со своим вопросом.
Федор Степаныч, наш медик, и правда был мужчиной тучным. Тридцать лет брака и годы службы явно пошли ему на пользу — мужчина приобрел лишний вес и довольно заметный живот.
— А он у вас что, не распечатанный? — Ветер снова ткнул в меня ложкой, ошметок каши прилетел мне в живот, — Может помочь раскрыть фантик у этого леденца? — заржали парни, и у меня по загривку пошла дрожь и даже волосы на позвоночнике стали дыбом.
— Блин!
Я вскочил, чтобы скрыть липкий страх, паутиной расползающийся по спине. Сделав вид, что не понял их намека, намереваясь очистить хоть как-то свои брюки, огляделся в поисках салфетки или полотенца, но не успел и глазом моргнуть, как Спица кинулся передо мной на колени с криком «давай помогу» стал растирать скользкую молочную массу по моему паху… По-моему стало только хуже. Хаотичные капли выглядели как следы подсохшей спермы.
Мне стало страшно, в этот миг я ощутил себя глупой овцой, забредшей в стаю волков, и вжался в спинку стула, поскольку ни минуты не боец. Но в нос ударил сладковатый запах миндаля, я невольно прикрыл глаза от горячей волны тепла, побежавшей по венам. На изгиб плеча и шеи легла теплая ладонь и слегка сжала, давая ощутить уверенность. Над головой прозвучал грубый жесткий голос Котова:
— Поверь мне, Ветер, ни ты, ни твой дружок не станете никого распечатывать, — я в этот момент готов был вскочить и спрятаться за его спину, а после, высунувшись, с криком: «Б-е-е-е!» — по-детски показать придуркам язык. — Пойдем, Мышонок! — потянул меня из столовой.
***
POV Алексей. Мы вышли из пищеблока, стремительно шагая в расположение взвода, и я только тогда заметил, что Влад за мной поспевает с трудом, а я буквально тащу его за руку. Мышкин то подскакивал, стремясь сделать шаг пошире, то переходил на марафонскую ходьбу, смешно покачивая бедрами, то на бег, при этом молча сжимал губы в тонкую линию, но по-прежнему не пытался выдернуть кисть из моего захвата. На улице было пасмурно и морозно, но я вовсе не ощущал холода, словно факел горя от гнева и неприятного скребущего внутренности ощущения, похожего на ревность. От злости, застилавшей взгляд словно туманом, в ушах шумело, а все еще тревожившую ногу боль не замечал вовсе, пёр вперед, как арктический ледокол «Ленин». Гнев и ревность, как мне кажется, слились в одно целое, все мои благие намерения и попытки держаться подальше от Мышонка накрылись медным тазом. Я такого не чувствовал никогда, даже когда "влюбился" впервые и подрался за своего парня с одним мордоворотом прям на пороге бара. За что меня батя и упек в «Голубой батальон» в назидание потомкам, как он обычно говорит. Не знает, блаженный, что оказал мне неоценимую услугу. Кто-то умный сказал: «Не удерживай, если это твое, твоим и останется, а чужого и канатами не привяжешь». Я не хотел проверять это, был попросту не готов отпустить или отдать. Едва лишь эта мысль начинала маячить на моем горизонте, заслоняя свет, в душе поднимал голову дикий непримиримый собственник. Хотелось впиться в его аккуратные губы, укусить, оставить метки, как делают это звери. Потереться, чтобы на нем остался мой запах, хотя мы все тут источаем одно слезодробящее амбре — стойкий запах гуталина и ваксы буквально пропитал кожу, въелся в каждую клеточку, каждый сосуд и теперь даже кровь, я уверен была насыщена этим «ароматом». Спокойствие же и покорность Влада меня выводили из себя. Ему только что предложили секс, а он и ухом не повел, словно ничего не произошло, сидел там, отряхивая брюки. — Ты рехнулся? Совсем ничего не соображаешь? — кипел я, размашисто шагая по обледенелой дорожке к своей казарме. — Ждал что они сделают то, что предложили? — ворчал громко, но, не глядя на Влада, продолжил путь. Руку в своей ладони сжал еще сильнее, вовсе не замечая, как пальцы оставляют следы на коже. — А что по-твоему, я должен был в обморок свалиться, как какая-то кисейная барышня? Или может морду набить. Так скорее это они мне набьют — мало не покажется. — Неужели совсем не понимаешь ничего? Это тебе не внешний мир, где ты можешь пойти в кафе или парк, или бар и снять девицу или парня на ночь, — рывком отворил дверь в казарму. — Здесь заперты в ограниченном пространстве три с лишним сотни молодых здоровых мужиков, у которых от спермотоксикоза голову сносит, — рывком прижал к стене, глядя в глаза цвета темного грозового неба, с расширившимися от смеси страха и возбуждения зрачками, и впился в губы жестким наказующим поцелуем. Влад всхлипнул, дрожащими пальцами сжимая мои плечи, но оттолкнуть не пытался. Казалось он наоборот старается притянуть к себе, неловко, словно впервые целуясь, ответил на поцелуй. Мне же хотелось побольнее укусить, ужалить, заставляя его болезненно вздрагивать и сжиматься. После я зализывал место укуса, но Влад все равно ощущал привкус крови во рту. Потерся о него возбужденным пахом, чтобы увидеть испуганные, огромные, словно у лани глаза. Наверное это и привело меня в чувство. Рвано выдохнув, уперся вспотевшим лбом в его узенькое, мальчишеское плечо и, спустя пару минут оттолкнул. — Иди, приведи себя в порядок, — развернулся и вышел из казармы. Сейчас мне, как никогда, нужен был свежий морозный воздух. Охладить мозг, привести в порядок мысли.***
Морозов прикусил колпачок ручки, нервно нахмурив брови и пытаясь вспомнить, как пишется это чертово заявление, глядя покрасневшими от напряжения глазами на чистый лист в клетку, с рваным краем, выдранный из тетради перед собой: «Симонов, будь он неладен, не объяснил толком ничего, лишь повторял подобно попугаю своим скрипучим, противным голосом: «Пиши, Морозов, пиши!» А что Морозов? Пушкин что ли, заявы и доносы катать? Да я заяву раз в жизни писал. У нас и школы в деревне не было, ходили за три километра в соседнюю деревеньку. Ладно, была-не была!», — он взлохматил короткий отросший ежик волос, почесал покусанным колпачком затылок и принялся за работу, от напряжения прикусив кончик языка зубами. На белом листе появились аккуратные строки:Начальнику учебной части Полковнику Спиридонову Е.М. от рядового Морозова П.Ю.
Заявление
Прошу отпустить меня из Голубого батальона по собственному желанию. (он вновь задумался над текстом, какую бы причину выбрать). Я устал и меня дома ждет парень. Ниже появилась дата и его размашистая подпись. Точнее закорючка неопределенного толка (еще бы отпечаток пальца поставил, ха-ха!) Он любовно свернул его вчетверо, прижимая к груди, выглянул из каптерки в казарму. Тишина настораживала. Надежда, что в скором времени эта служба подойдет к концу, грела душу. Пашка вздохнул. Он и в армию-то напросился лишь потому, что поссорился со своим Колькой. Лучшим другом, своей тайной любовью. Морозов положил руку на карман полевки, ощущая бешеное сердцебиение, необычный жар, разливающийся по телу, словно предвкушение чего-то нового, и одновременно где-то в глубине сознания родилось непонятное ощущение тревоги, а сложенный вчетверо лист стал жечь пальцы. Выдохнул, нащупав стопку Колькиных писем, которые он даже не решился прочитать, сохраняя иллюзию примирения с толикой уверенности. Этого задиристого пацана с глазами лани, ершистого низенького и юркого как лис. Улыбнулся своим воспоминаниям. Он поискал взглядом дневального, нахмурился, увидев лишь пустующий пост и Мышкина, сидящего на кровати со щеткой в руках. — А ты что здесь? Вроде ж на кухне пробу с каш снимать должен. — Кузьминична полчаса отдыха дала, и я прибежал штаны сменить, — показал пятна от каши, так неприглядно портившие вид. — Как обтрухался, блин, — заржал Морозов. — Так ты пойдешь туда снова? Слушай, будь другом, занеси в административный, пусть дежурному передадут в приемную, Спиридонову на подпись. — протянул свое заявление. — Хорошо, — Мышкин положил свернутый лист на тумбочку, рядом с собой и, макнув щетку в плошку с водой, стал тереть брюки, а Морозов с чувством выполненного долга снова скрылся в каптерке. Пара капель влаги попала на лист, размывая, искажая текст, над ним поднялась витиеватая, серебристая дымка и растворилась, мерцая в воздухе, но погруженный в свои мысли Влад не заметил изменений. POV Влад. Едва Котов скрылся за входной дверью, оставив меня наедине с собой, я обессиленно сполз по стене, на пол. Прикрыв лицо руками, старался скрыть пылающие огнем щеки. Прокручивая происходившее тут несколько минут назад в голове, мне хотелось отмотать время, вновь и вновь, снова и снова переживать этот момент, ощутить вкус поцелуя, его твердый член, прижимавшийся к моему бедру, и даривший шквал эмоций, которые можно было бы выразить лишь через язык жестов. Они скручивались в тугую спираль внизу живота, отчего мой своевольный дружок весело поднял головку, норовя выбраться наружу. Мне не было противно. Отнюдь, я всеми фибрами своей слабой костлявой фигурки жаждал продолжения. Что это значило для меня? Я действительно гей? Порой бывает состояние, в котором ты не можешь определить своего места в окружающем пространстве, и нужен рывок, чтобы понять, в чем проблема. Необходим толчок. Всего лишь один, но мощный, увесистый. Я закрылся в туалете, плеснул воду в лицо, задержал дыхание и посмотрел в свои огромные, словно блюдца глаза, попытался успокоить сбившееся дыхание. Но память вновь и вновь возвращала образы происходившего несколько минут (или все же часов?) назад. Предаваться мечтам было некогда, да и очередной наряд схлопотать не хотелось. И я направился реабилитировать свои многострадальные штаны.***
— Что это? Иванов, твою ж копалку, ты мне можешь объяснить что это? — Спиридонов гневно тыкал в лицо подчиненному белый в клетку тетрадный лист, рваный по краю, словно погрызанный мышами, с аккуратно написанным каллиграфическим почерком заявлением. Шея Спиридонова покрылась красными пятнами, и он стал похож на вареного лангуста. Глаза гневно сверкали в сторону притихшего Иванова, зло кусавшего губы, стискивавшего в пальцах край фуражки, сжавшихся по другую сторону стола капитана Симонова с рядовым Морозовым. Симонов с холодным выражением на лице, типа «я всего лишь мимо проходил», смотрел прямо перед собой. Морозов же переступал с ноги на ногу, словно вот сейчас помочится на свои ботинки, не смел поднять глаз. Сергей приблизился к столу и вытянул шею, желая наконец увидеть то, что стало причиной разноса, уже прекрасно понимая, что судя по присутствию здесь капитана Симонова и его подчиненного, ничего хорошего от этой бумажки ждать не прихотдится. Аккуратные, выведенные буквы слагались в слова, туманя зрение. Но постепенно смысл их откладывался в сознании, горящими символами: «ЖЕЛАНИЕ», полыхающими алым, словно тряпка для быка. — Да что ты тянешь шею как жираф, в руки возьми сей мадригал, ты только полюбуйся, какие таланты пропадают, едрить-кадрить! — Спиридонов грозно зыркнул на Морозова. — Ты как додумался до такого, олух? Пашка, краем уха слушая, как командир части сотрясает воздух, не смея шелохнуться гулял по кабинету взглядом. В принципе ничего особенного: непонятного оттенка зеленого стены, большой Т-образный стол, с обеих сторон которого стулья, отчего он похож на обожравшуюся сороконожку. Портрет Шойгу над столом. — Морозов, ты слушаешь меня? — Паша встрепенулся, словно его только вытащили из постели и отправили выгуливать своего дружка. Он боялся поднять глаза, посмотреть в лица взводного и командира. Только что до него дошло то самое нелицеприятное, что Симонов его просто элементарно грязно разыграл, как деревенского дурачка, обставил как последнего лоха. Как теперь смотреть в глаза Иванову? Как сказать, что его просто элементарно развели? Ведь Симонов не простит, со свету сживет, паскуда. — Я… У меня… Капитан Симонов… Пиши по собственному… — проблеял Морозов, косясь на капитана и остервенело дергая пуговицу на кепке полевки. — А какое отношение имеет капитан к этому шедевру? — Спиридонов откровенно злился. Смех пузырился внутри, клокотал в горле, вырывался наружу всхлипами и истерическими смешками. Иванов пытался сдержать его, но, едва взглянув на лист, вновь заходился хохотом. Буквы складывались в слова, витиевато лились, словно песня:«Начальнику учебной части Полковнику Спиридонову Е.М. от рядового Морозова П.Ю.
Заявление
. Прошу тебя, меня ты отпусти, порой нет сил казаться равнодушным. Желание, что горит в моей груди, фонтаном бьет и не желает быть послушным. Нет сил терпеть, быть от любимого вдали, и память вновь подбрасывает сладкие моменты. Прошу, начальник, Богом, отпусти, ведь до Сибири долгий путь, порядка сотни километров. Снизу красовалась аккуратная витиеватая подпись и дата. Морозов растерянно смотрел на злого начальника части, на хохочущего, согнувшись, Иванова и злость клокотала в груди. — Ну не знаю я, как писать по собственному желанию! — дернулся в сторону капитана Симонова, холодными рыбьими глазами смотрящего на веселящихся коллег. — Зато стихи пишешь замечательные! — старлей вновь зашелся в приступе хохота. — Наряд вне очереди ты честно заслужил. Выполнять! — ткнул уже довольно потрепанным заявлением Пашке в грудь. — Есть! — козырнул тот и вышел за дверь, понимая насколько он легко отделался, хотя смысл слов взводного был непонятен. Глаза пробежались по строчкам на листе, а лоб прорезала складка. Листок был тем же самым, в клеточку, с рваным краем, что он выдрал из тетради, даже клякса от пасты, которую он случайно поставил, красовалась в верхнем уголке на полях. Почерк и подпись были его, а вот то, что написано, заставило задохнуться. — Ну, Мышкин, ты у меня ответишь!
