Расставить точки над "И"
15 июня 2019 г., 21:28
— Капитан Симонов, опять твои шуточки? Сколько это будет продолжаться? — прорычал Спиридонов, брызгая слюной. — Тебе мало показалось прошлого раза, когда тебя за твой юмор сослали сюда? Теперь что, на границу, в дальний гарнизон отправить? — стукнул кулаком по столу, глядя на каменное, без единой эмоции лицо Симонова.
Капитан, вот уже пятый год подряд был занозой в заднице и головной болью полковника Спиридонова. Ярый гомофоб, ненавидящий, казалось, всех и вся каким-то образом оказавшийся именно в "Голубом батальоне", с постоянной периодичностью выносил мозг, трепя нервы, подставляя как сослуживцев-офицеров, так и призывников, считая свои злые шутки верхом совершенства человеческой мысли.
Тот смотрел в одну точку, не реагируя на выпады командира части. Пять лет назад его, подающего большие надежды подполковника за нечто подобное разжаловали в лейтенанты. Пришлось писать рапорт, чтобы сохранить хотя бы погоны и перевестись сюда в тьму-таракань. Его боевого командира, прошедшего Афган и Чечню, списали со счетов, словно за ненадобностью, как отработанный материал.
Как же он презирал их всех! Эмоции, сродни ненависти, мелькнули на лице и вновь превратились в холодную бездушную маску. Но даже этой толики подобия чувств оказалось достаточно для того, чтобы заметил Спиридонов.
— Пиши рапорт, Симонов! Сохрани честь боевого командира. Не заставляй, увольнять тебя в запас.
На стол легла папка с личным делом капитана. Спиридонов протяжно выдохнул, словно после длительного забега, сел в свое кресло. Несколько лет назад, еще будучи капитаном, полковник не смог бы принять его шутку и уволил ко всем чертям, но теперь, по прошествие лет, когда до увольнения в запас каждому из них оставалось лет по семь, ему было жаль губить судьбу человека. Симонов был неплохим командиром и отличным теоретиком.
— Есть, писать рапорт! — подняв взгляд на портрет Шойгу за спиной Спиридонова, Симонов взял под козырек. — Разрешите идти?! — голос дрожал от ярости, а на лице снова была «целина».
— Иди, Александр Всеволодович, и с рапортом не затягивай. Ты уж извини, но не место тебе здесь, не делает чести боевому командиру в тылу окапываться. Может и к лучшему все это…
Капитан Симонов развернулся, щелкнул каблуками и вышел за дверь, прикрыв ее с легким щелчком. Лишь после выдохнул, со свистом выпустив воздух из легких.
— Как же я вас всех ненавижу, пидоры еб@ие, — голос дрожал от злости и бессилия что-то сделать. Он не обратил внимание ни на вытянувшееся после его слов лицо секретаря, ни на качавшего осуждающе головой медика. Ни разу в жизни он не прогнулся ни под чьё мнение и теперь не собирался. Поправил фуражку, вышел на улицу, подставив разгоряченное лицо холодному морозному ветру. Мгновение спустя, вцепился в козырек, едва не слетевшего головного убора, стремительным шагом отправляясь домой.
***
В баре, на Талалихина 29, играла тихая музыка, разбавляя нарочитую грусть вечерней зари минорными аккордами, расслабляя и лаская слух нежными переливами популярной музыки восьмидесятых. Тоска, одолевавшая Симонова с момента, как он написал рапорт, не отпускала, а казалось, еще больше усилилась. Проникла в самую сердцевину его естества, проедая насквозь и без того истонченную ауру, превращая ее в подобие решета. Переезд. Вновь под стук вагонных колес он отправится в неизвестном пока еще направлении. Сколько их было за двадцать лет его службы, этих переездов? Квартировались в столице, сразу по окончании академии, служили во внутренних войсках в Хабаровском крае, снимали жилье во Владикавказе, командуя танковой бригадой. Супруга терпела, ездила с ним, как жена декабриста. А где она сейчас? Теперь совершенно один. Симонов хмыкнул. Ведь всего одна неудачная шутка над заезжими ревизорами. Его подруга фронтовая, супруга, не выдержав тягот военной жизни, подала на развод, в одно прекрасное утро собрала вещи и переехала к более удачливому «шутнику», полковнику Веденееву. — Сука! — прошипел в голос, приподняв голову от стола. На танцполе девушка в красном платье в пол, с глубоким декольте очень откровенно покачивала бедрами, с улыбкой плавно двигаясь вокруг мужчины в деловом костюме. — Суука, — вновь повторил Симонов, роняя голову на переплетенные на барной стойке руки. — Все они сууки! — протянул, с каким-то извращенным удовольствием, будто пробуя на вкус, словно ему нравилось само звучание этих звуков. И, будто не почувствовав вкуса, сморщился. Словно из ниоткуда всплыло лицо Морозова с этой его эспаньолкой. И Симонову до боли в пальцах захотелось пройтись ноготками по этой темной поросли, прикусить зубами подбородок. Накатило возбуждение, распирающее джинсу, и член болезненно дернулся: "Какого черта?" Он застонал, сжав зубы и прикрыв глаза. Дал знак бармену: "Виски", опрокинул в себя алкоголь одним глотком и опустил голову на руки. Сквозь забытье почувствовал, что кто-то теребит его за рукав. — Эй! А ну-ка вставай! — старческий голос скрипуче прошелестел над ухом. — Развелось вас тут, тунеядцев и пьяниц… Вставай, говорю! Симонов сфокусировал взгляд на пожилой даме в темно-сером халате, в косынке, повязанной на затылке вроде банданы и со шваброй в руках: — Не шуми, мать, — произнес, с трудом ворочая языком. Труднее всего было оторвать зад от теплого, насиженного места, заставить тело двигаться. — На хрена родня такая, лучше буду сиротой, — выдала старушка, замахнувшись полотенцем. — Тьфу на тебя, пьянчуга, — и, развернувшись, схватила швабру, торчащую в ведре, не отжимая, плюхнула на пол, обдав ноги Симонова мутной водой. Он, вздохнув, поднялся и вышел на улицу, надев меховую куртку на одну руку, в клетчатой фланелевой рубашке нараспашку, подставив лицо пронизывающему ветру. Вспомнился тот последний день во Владикавказе. «— Ну, и куда ты собралась? — дернул плечом, опускаясь на колченогую табуретку посреди спальни. — К тому, кто будет ценить во мне женщину, а не кухарку, — Лена в сердцах кидала вещи в чемодан. Да и было их не так уж много. — К тому, кто не станет, рискуя карьерой, превращать свою жизнь в балаган. По сути, живя на чемоданах и переезжая из одного гарнизона в другой, не имело смысла обзаводиться большим гардеробом. Тем более жили вдвоем. Ни детей ни собаки. — Это кто же такой удачливый у нас? — сквозь пьяный угар пытливо уставился на супругу Симонов. — Да хоть к Веденееву! — зло зыркнула она, бросая в чемодан очередную футболку. — Так у него же член кривой, — сострил он. — Вот, вот об этом я и говорю, — Лена наставила на него наманикюренный палец. — Даже сейчас, когда твои злые шуточки ударили по тебе же, ты продолжаешь свои глупости, ведешь себя как пятнадцатилетний пацан. Хотя нет, в этом я ошибаюсь. С возрастом твои шутки стали злее и изощреннее, — захлопнув чемодан, она вышла на лестничную площадку и, не дожидаясь лифта, пошла по лестнице. Вдруг остановилась, развернувшись к стоящему в дверях пока еще супругу. — Чуть не забыла, — она швырнула ему в грудь связку ключей. — Они мне больше не понадобятся, — и стуча каблучками, пошла вниз.»***
В расположение взвода каждый занимался своими делами. Час до ужина они были предоставлены сами себе, каждый делал, что хотел: кто-то писал письма домой, скрипя ручкой по бумаге; кто-то читал, набрав в библиотеке бестселлеров; кто-то подшивал воротнички и чистил ваксой обувь. — Ей, Мышкин, это твои фокусы? — Морозов ткнул Влада в грудь сложенным вдвое листом. Мышкин растерянно посмотрел на Павла и, отложив книгу, поднялся с кровати. — Какие фокусы? — Влад растерянно взял в руки уже знакомый ему лист. — Твое заявление? Я же отнес его в секретариат. Его зарегистрировали еще при мне и положили в папку с почтой для начальника части. Желание сказать, что это заявление было чистой воды ошибкой, а слова Симонова об указе — разводом для простофиль, вновь едва не сорвалось с языка. Но Мышкин снова подавил в себе этот благородный порыв, не зная, что лучше, предупредить или придержать язык за зубами. Ведь неспроста это заявление вновь оказалось в руках Пашки. А инициатива, как известно, наказуема. — Ага, заявление, — Павел оглянулся, как бы призывая остальных в свидетели. — А ты почитай это заявление, гаденыш. И хотя это его «гаденыш» прозвучало не зло, а даже как-то по доброму, по-братски, словно похлопывание по плечу, у Пашки руки чесались съездить ему по физиономии. Нет, опять-таки не со зла, скорее из желания во что бы то ни стало докопаться до истины. Это «заявление» жгло карман всю дорогу от административного корпуса, и он отступать был не намерен. Ведь каким-то же непостижимым образом там оказались стихи вместо официального сухого текста, который он написал самолично, своими руками. Мышкин развернул помятый, похожий теперь на обрывок туалетной бумаги листок и углубился в чтение Пашкиных измышлений. — Ага, скажи еще ничего не делал. Так какого ж рожна там оказалась эта фигня? — он потыкал пальцем в середину листа и там образовалась большая дырка. Влад вновь разгладил листок, прикрывая дыру пальцем, пытаясь разобрать на месте обрыва смысл текста, хотя от волнения и, наверное, страха буквы перед глазами плясали и никак не хотели складываться в слова. Все, в общем, было в порядке, вполне читаемо, нормальный официальный текст выдавал в этом ошметке делового письма обычное заявление. — Да ничего я не делал! — мурашки поползли по спине Влада и вздыбили волоски на пояснице, а в животе все сжалось от мысли — бить будут. — Ну и что тут тебя смутило? Обычное заявление. Морозов протянул руку, чтобы забрать злосчастный лист, но он в мгновение ока исчез за спиной Мышкина. — «Прошу уволить меня из рядов вооруженных сил по собственному желанию…», — вслух зачитывал Котов. — Так что тут не так с твоим заявлением? — буркнул, как только недочитанное заявление исчезло из рук, обосновавшись в руках хозяина. Пашка оторопело пробежал глазами по строчкам и лишь открывал и закрывал рот, не найдясь, что сказать. — Ну так что, это твое заявление? Морозов кивнул, сведя кустистые брови домиком. — Написано твоей рукой? — допытывался Цыган. — Да, но я видел… — не договорил он, по-прежнему сверля глазами лист. — Значит вопрос исчерпан, — подытожил Алексей, ухватив Мышкина за трясущуюся руку и уводя в сторону. Влада трясло, трясло так, что зуб на зуб не попадал. Напряжение, сковывающее парня с момента появления Морозова в расположение взвода, отпустило, но медленно, чему он был в какой-то степени благодарен. Быстрый стремительный откат грозил подбирающейся вплотную истерикой от испытанного, и он задышал тяжело, быстро, пытаясь выровнять дыхание и успокоить нервно бьющееся сердце. Котов, словно чувствуя его состояние, поглаживал по спине. Способ успокоить и даже слегка взбодрить был только один, но Алексей не был уверен, что Влад отреагирует спокойно и реакция не усугубится. Но попробовать стоило, Котов провел ладонями по плечам Влада, ласкающими касаниями пальцев мазнул по бьющейся жилке на шее, зафиксировав лицо в ладонях, накрыл губы парня нежным поцелуем. Мышкин поначалу дернулся и вцепился в грудь Котова, то ли пытался оттолкнуть, то ли притянуть поближе. Он и сам не мог понять этого. И когда воздуха стало не хватать, он оторвался от него. Буквально оторвался, едва ли не с кожей отдираясь от влажных губ. Дыхание стало рваным, прерывистым. Парень хватал ставший вдруг горячим воздух пересохшим ртом, глядя в неимоверно синие глаза Алексея. Разумом понимая, что все это происходит в реале, сейчас, а не в его горячих, влажных снах и ощутил, как поджались яйца, налившийся член натянул брюки. — Пожалуйста… — произнес одними губами, не в силах выдавить из себя ни единого звука. — Пожалуйста… — ещё не до конца понимая, о чем просит, облизал пересохшую нижнюю губу с тонкой трещинкой посередине. Смотрел мечущимся взглядом в осоловелые глаза Котова, уплывая и слегка покачиваясь на ставших нетвердыми ногах. Уткнулся носом в грудь, теперь тоже отчего-то дрожащую, вдыхая тонкий аромат живого, горячего тела, сейчас такой яркий, наполненный запахом миндаля, который не перебивал даже ставший привычным запах ваксы. Алексей кивнул и, вцепившись в его предплечья, буквально стек по его телу куда-то вниз, на колени, кажется даже со стоном. Непонятно было, кто за кого держался, вроде бы Цыган за Мышонка, но если бы не его вцепившиеся в кожу плеч пальцы, Влад бы точно упал, потому что колени подгибались от волнения. Сквозь шум в ушах он услышал щелчок ремня и вслед за ним проворно расстегивающие ширинку пальцы стащили с дрожащих бедер брюки вместе с трусами до колен. И он кожей ощутил прохладный воздух, лизнувший раскалившуюся кожу, как металл на морозе. Владу показалось, что следы от прикосновений его пальцев никогда не сойдут. Каждым поднявшимся на ногах волоском почувствовал касание пальцев, всхлипнул, ощутив порхание горячего языка по раздувшейся и готовой взорваться головке и захлебнулся воздухом, когда горячий влажный рот вобрал дрожащий член по самое основание. Раздался тихий стон. Или это был не его, а Лехин? Влад не понимал, не мог. Подняв налившиеся свинцом руки сначала несмело, затем все настойчивее перебирая «ёжик» коротких волосков на его голове. Он то ли пытался оттащить его от себя, то ли прижать теснее к паху, насаживая глубоко, по самые гланды. Алексей насаживался равномерно, вбирая небольшой, аккуратный член глубоко почти до горла. Дышал, как в последний раз, рвано и часто, все быстрее и быстрее уплывая за грань. Отстраниться Влад не успел. Да и не получилось бы. Цыган своими цепкими пальцами так впился в его бёдра, вбирая его всего целиком, когда Влад застонал, кончая, что его сперма, не потеряв ни капельки, вся выплеснулась ему в вибрирующее от стонов горло. Выпустив член Мышкина на свободу, на прощание его облизнув, Алексей поднял на него осоловевшие глаза, тяжело дыша. Свою руку при этом он вынул из собственных штанов и, глядя в расширившиеся от пережитого глаза, медленно слизал с ладони собственную сперму. На его лбу блестели бисеринки пота, губы были опухшими и такими… такими… — Уже лучше, полегчало? — Цыган неуклюже поднялся с колен, натягивая на Влада штаны. Обнял все еще дрожащее после оргазма тело, прижал к груди крепко, не давая отстраниться. Ощутил молчаливый кивок, улыбнулся счастливо закрыл глаза: «Все будет хорошо. Теперь точно все будет хорошо». Влад медленно приходил в себя, выплывая из состояния прострации, как сквозь вату продираясь сквозь марево острого, тягучего аромата секса, все еще окутывающего их густым облаком. Дыхание, прежде сбивчивое и рваное, постепенно приходило в норму, как и осознание того, что это неправильное, как ему казалось запретное желание, оказалось таким сладким и притягательным, до боли в чреслах желанным. Хотелось спрятаться от всех, уйти туда, где никто не найдет. Подумать, расщепить эту мысль на атомы и собрать заново, разложить по полочкам. Но но не находил в себе ни сил, ни возможности не просто уйти, но и отстраниться. Все так и стоял, уткнувшись горящей щекой в широкую грудь Алексея. — Что, голубки, шифруетесь? — заглянул в умывальную Воронов. — Через полчаса ужин, — он понимающе глянул на Мышкина и постучал пальцем по старым дедовским часам на потертом от времени ремешке. Влад дернулся, вспомнив о наряде, и рванулся из кольца обнимавших его рук, на ходу застегивая брюки. Кузьминична по голове за опоздание не погладит. Воронов проводил его понимающим взглядом и хмыкнул, глядя на Котова: — Распечатал конфетку? — Лишь фантик снял. А вообще это не твое дело, — рыкнул Леха в ответ, приводя себя в порядок. Вышел вслед за Мышкиным. Хотелось побыть одному, вдали от пошлых ухмылок, понимающих взглядов, посмаковать тот шквал эмоций, что до сих пор бродил в крови молодым вином, и откровения с сослуживцами в эти планы не вписывались. — Согласен, не мое. Но согласись, хорош Мышонок, — развернулся и потопал следом. Сначала, лишь только выбежав в расположение взвода, Мышкину показалось, что все смотрят на него, словно зная, что произошло только что. И идея пойти и признаться во всем - и что натурал, и что случайно в "Голубом батальоне" оказался, показалась единственно верной. Он схватил бушлат, стараясь не смотреть по сторонам, выскочил на улицу, подставляя разгоряченное лицо мягкому снегу и морозному ветру. Постоял с минуту и, ощутив тычок в спину, едва не вскрикнул. — Поторапливайся, Мышонок. Медитировать позже будешь, — и побежал вслед за Вороновым. Холодный ветер и легкий ноябрьский заморозок остудил тело, привел в порядок мысли. Уже спустя пять минут Влад сам дивился глупости и необдуманности своего решения. Никому дела не было до их с Котовым нежностей, а переводиться в другое место службы из-за паники было по меньшей мере глупо. А Воронов, если что и видел, тактично помалкивал, за что Влад был ему благодарен. В столовой было шумно и суетно. Они, четверо находящихся в наряде: Мышкин с Вороновым и двое призывников из второй роты споро накрыли на столы, нарезали и разнесли хлеб по тарелкам, едва солдаты заняли свои места, подхватили увесистые подносы с первым блюдом, быстро лавируя между столиками, разнесли еду. Влад немного отвлекся от одолевавших мыслей и сомнений, успокоился. Занятый делом, он смог отрешиться от плавающих в голове воспоминаний. Но едва ужин закончился и вымытая посуда заняла привычные места, мысли вернулись, взгляд стал какой-то шальной, словно нюхнул “пыли” и он чуть передвигал ноги, ощущая слабость в коленях, стараясь не терять из виду спину идущего впереди Воронова. Впоследствии он не раз вспоминал этот момент, словно жемчужины драгоценных четок перекатывая между пальцами свои тогдашние эмоции и ощущения: испуг, восторг, изумление и взрыв сексуальности, которая едва только начала зарождаться. Свои сомнения в том, кто он теперь: гей или все таки натурал. И эти сомнения грызли изнутри, не давая покоя днем и лишая сна ночами. Даже когда лежал уткнувшись в плечо или шею Цыгана (он теперь частенько забирал Влада к себе в кровать, целовал, ласкал, нежил), старался дышать реже, чтобы не разбудить , не потревожить той мутью, что мелькала в голове. Границы дозволенного Алексей не переходил, считал их первый раз настолько личным, что все должно произойти не здесь в казарме, на узкой скрипучей койке, а за закрытыми дверьми спальни, где мир будет принадлежать лишь им двоим и никто не станет давать советы. Мышкин был согласен с ним. Он еле проживал дни, с трудом дожидаясь ночи, когда мог наконец вдохнуть сладкий, ставший родным запах миндаля, или просто закрыть глаза и замереть с дико бьющимся сердцем, вложив свои тонкие, вечно заледенелые пальцы в широкую горячую ладонь Цыгана. В середине ноября потянулись родители на введенные в этом году дни открытых дверей, желая проведать свое чадо. Влад позвонил матери, чтобы хоть на расстоянии ощутить ниточку, связывающую его с домом, семьей. Но мать не взяла трубку. А позднее прислала СМС, что едет и не одна. Что будет в Белорецке через шесть часов и связь все время пропадает. Влад гадал, кого из своего выводка она могла потащить с собой, но рассудив, что мать у него человек достаточно умный, решил что едет она с отцом, в кои веки оказавшимся дома. Однако действительность превзошла все его ожидания. С матерью приехала Настя.
