Не было бы счастья, да несчастье помогло.
22 июня 2019 г., 20:59
Полутора неделями ранее.
Наступившее утро порадовало небольшой оттепелью, хотя привыкший к таким резким перепадам местный лесник не мог пожаловаться на частую смену погоды. Он отставил большую чашку с недопитым травяным чаем в сторону, достал пачку Мальборо и зажигалку. Дома курить не стал, памятуя о прошлой неудачной попытке покурить у телевизора, да настолько увлекся шедшим на экране футбольным матчем, что едва не подпалил кресло, в котором любил сидеть. Парень натянул на ноги валенки с галошами, незаменимые в межсезонье, теплую, хоть и потрепанную ватную куртку, постучал по столу указательным пальцем и замер в ожидании.
Сначала начего не происходило, но, спустя секунд десять, послышалось покашливание, и недовольный старческий голос радикулитчика со стажем с кряхтением произнес:
— Ну чаво ещё? Неужто не наелси? Легче убить, чем прокормить…
Парень хмыкнул:
— Не ворчи, любезная, лучше со стола прибери, — произнес в пустоту перед собой, — да прими заказ к обеду.
Со стола в одно мгновенье исчезла чашка с чаем, недоеденная долька яблочного пирога и пятно от томатного сока со скатерти, посаженное накануне. Скатерть приподнялась, встяхнулась, словно пёс, попавший под дождь, сбрасывая крошки и потоком воздуха выбивая сигаретку из уголка рта лесничего, и вновь опустилась на стол.
— И чаво ж тебе, касатик, настряпать? — произнес тот же голос елейно.
— Вареников хочу, с картошкой, грибами и сметаной. Да, и с вишней тоже хочу, — мечтательная улыбка растянула тонкие губы парня, будто он знал что-то, чем делиться ни с кем не хотелось. Он огляделся вокруг, ища улетевшую в никуда цигарку и, не найдя, достал еще одну.
Все с той же улыбкой отвернулся к двери.
— Да где, я тебе вишню-то под зиму возьму, касатик? — неслось возмущенно вслед. — Ишь чаво захотел!
— А мне почём знать! — парень остановился, обернулся через плечо, взявшись за ручку двери. — Да хоть в супермаркете Белорецком купи. Но чтоб вареники были! — и вышел за дверь.
В тот же миг, словно наведенная иллюзия, спала пелена магии, и красивый диван в стиле «Ампир» превратился в два обшарпанных жестких креслица, плазма на стене напротив обратилась в картину Шишкина «Утро в сосновом бору», а под потолком темного, прокопченного сруба повисли вязанки трав, березовые веники и вязанки сушеных опят.
Лесничий прошёл к озерцу, где накануне мельком видел сверкающий перломутровым блеском рыбий хвост, и остановился на краю на первый взгляд старых, но довольно крепких мостков. Затянулся в последний раз, пустив в небо облачко сизого дыма.
— Ну и где же ты, красавица? — огляделся вокруг, щелчком запустив окурок в полет.
Сзади за спиной хихикнули. Обернувшись, он встретился с завораживающим взглядом зеленых глаз девы.
— Ну здравствуй, Нерида! — глаза жадно пробежались по выглядывающим из воды округлым полушариям груди. — Ты откуда здесь, в наших краях?
Девушка смущенно хихикнула и нырнула в темную ледяную гладь, а через миг, с плеском вынырнула из воды и, взмахнув хвостом, мягко опустилась на мостки рядом с парнем. Хвост русалки подернулся рябью, словно искаженная мелкими бурунами водная поверхность, и обратился в стройные женские ноги.
— Подопечный тут у меня. Вот, проведать приплыла, — голосок русалки звонким усыпляющим колокольчиком звенел в ушах.
Парень встряхнулся, скидывая морок и погрозил девушке пальцем:
— Не шали, красавица! — Нерида хихикнула, смущенно опустив длинные ресницы.
— А ты как тут оказался, Леший?
— Так и у меня подопечный служит тут. Да только сложно с ним, нет веры в магию, да и сниматься с места в скором времени похоже. Перевод ему грозит… — парень замер, погрузившись в собственные мысли, но спустя мгновение вновь встрепенулся, будто вспомнив, что не один. — А пойдем ко мне, приглашаю! Варениками накормлю, с вишнями!
***
Свой «честно заработанный» наряд Павлик Морозов отрабатывал в расположении роты. И не где-нибудь, а в родном санузле. Своею собственной зубной щеткой чистил раковины. Злился, пыхтел и мерз: в умывальной было неимоверно холодно из-за открытого настежь окна (и это в ноябре!), но приказ есть приказ. «Ага, нет дедовщины! — злился он. — А это по-вашему что? Прогулка по набережной в Питере? — зябко передернул плечами и заработал руками еще быстрее, зубы уже который час отбивали чечетку. Он боялся, что после попросту не сможет свести челюсти, так и будет ходить с дребезжащим ртом. — Чем теперь чистить эти самые зубы? Я этой дрянью в рот не полезу», — бурчал себе под нос, но по-прежнему споро работал руками. Замполит, конечно, пошутил жестко. Сволочь он еще та, бездушная и холодная, как рыба. Но Пашка его не винил. Да что роптать? Сам виноват. Как глупый юнец повелся на выпад и злую шутку Симонова. Он снова вспомнил, этот разъяренный взгляд, сверкающие расплавленной сталью серые глаза и ощутил, как заныло под ложечкой, а яйца поджались: ни то от страха, ни то от возбуждения, которое накатило ни с того ни с сего. От этого странного чувства мурашки побежали по телу. Паша вздрогнул, поскреб влажными пальцами подбородок. Эспаньолку он так и не сбрил. Если честно, до этого самого момента, он наивно верил и в царство божье, и в Халка, и в Бэтмена, и Супермена, и даже в черта лысого. Капитану Симонову поверил сразу же. Преподаватель как никак! Но теперь… — А хрен ему обломится, а не мой голый подбородок, — скалился, продолжая тереть пятно ржавчины на белоснежной эмали. В двери щелкнул замок, и солдат уставился в зеленые глазищи Иванова. — Ну что, дорогая Золушка, закончил? — Нет, — буркнул себе под нос и снова поскреб заросший щетиной подбородок. Очередная капелька пота пробежала по виску, скрываясь в бороде. — По форме отвечай, рядовой! — Никак нет, товарищ старший лейтенант! — Пашка вытянулся по струнке, бросив щетку в раковину. Внутри, глядя на взводного, зародилось что-то скользкое, мерзкое и захотелось вытереть о штаны руки. Он с усилием сдержал этот импульсивный порыв, переведя взгляд на выбоину в штукатурке над головой Иванова. Она своими ровными, идеально круглыми очертаниями напоминала след от пули. Морозов нахмурился — им боевого оружия вне поста носить в расположение взвода не позволяли. — Что-то долго ты сегодня, Морозов… Я уж подумал очередную оду сочиняешь, — заржал, словно конь застоявшийся в стойле. — Через полчаса отбой, чтобы был в кровати — проверю! Это его навязчиво-отцовское поведение больше напрягало, чем расслабляло бдительность, и Пашка ощутил, как волоски на позвоночнике встали дыбом в знак протеста, но вслух произнес иное: — Есть, быть в кровати! — отвернувшись, вновь ухватился за щетку. Через полчаса он действительно лежал в постели, мелко дрожа под тонким, хоть и шерстяным солдатским одеялом. Старший лейтенант, верный слову, пересчитал всех по головам, словно овец в отаре. А Пашке вдруг захотелось заблеять по-овечьи, чтобы облегчить ему задачу. Едва Бульдог вышел, он наконец решился прочесть письма от Кольки. Причем, начал с последнего. Терпения не хватило читать с самого начала. Выхватывая куски из текста, ничего так и не поняв о новом парне, поселившемся в их деревеньке, со вздохом принялся читать снова. Письмо пестрело именем этого нового поселенца, каждое последующее упоминание о нем было восторженнее предыдущего. Морозов наконец понял, что его Колька по-настоящему влюбился. И прислушался к себе. На душе было муторно, словно съел живого жука и тот ползал внутри, вызывая раздражение, рвотные позывы. Но той ожидаемой феерической, разрывающей связки и взрывающей мозг боли, о которой так часто пишут в книгах, не было. Он лежал, горестно вздыхая, уверенный, что не уснет до утра, занимаясь самокопанием. Но видно умаялся сильнее, чем ему казалось в первые минуты, провалился в беспокойный сон. Ночью ему снился Симонов, норовящий оттаскать его за бороду и звавший его на все лады то Павликом, то Павлушей. Грудные хриплые интонации голоса мужчины радовали и дарили отчего-то легкое возбуждение. Утром он проснулся в волглом, уже начавшем подсыхать после бурного сна белье. Игры подсознания с его физическим состоянием, изнывающего от недотраха, Пашке категорически не нравились, причиняли неудобство и дискомфорт. Метнувшись в умывальную, пока все только продирали глаза, он застирал свои сатиновые семейники и влажными натянул на себя. Кожа тут же покрылась мурашками, дрожь, так и не прошедшая за ночь, стала сильнее. Он, стуча зубами, как автобусный компостер билетов, наскоро умылся, прополоскал рот — чистить все равно было нечем — наспех вытер влагу с рук и лица, отправился одеваться. Построение прошло в обычном режиме, за исключением того, что теперь «козлом отпущения» Иванов избрал его, Морозова. Вдоволь напотешавшись перед строем, взводный, наконец, распределил наряды и объявил фронт работ. — Рядовые Лосев и Ларинов — склад продуктов, рядовые Воронов и Котов — гараж, рядовой Морозов — санузел… — объявлял Иванов. — Мля, но почему снова я? — сорвалось с языка Пашки, едва он успел подумать. — Наш рифмоплет чем-то недоволен? Морозов, шаг вперед! — глаза взводного сузились в тонкие щелочки, и он стал похож на казаха. — Два наряда вне очереди! — Есть, два наряда вне очереди! — произнес сдавленно Пашка, с трудом проталкивая воздух через вставший в горле ком. Он покраснел ушами и лицом. Шея пошла багровыми пятнами, парень пыхтел как самовар, но произнести что-либо, не усугубив и без того нестабильное положение, не мог. Во всей этой ситуации утешало одно — он оставался в расположении взвода. Время тянулось медленно, как Пашка не торопил его. Ближе к обеду, он уже стонал от усталости, но по крайней мере сегодня не пришлось драить раковины. Их очистил вчера. Склонился над очередным фаянсовым другом, еле сдерживая рвотные позывы. Но желудок все же не выдержал и расстался с остатками завтрака. В голове зашумело, он вытер испарину на лбу, прислонившись к двери. — Ты чего лодыря гоняешь? — Морозов вздрогнул от неожиданности, едва не осев на пол на дрожащих от полусогнутого положения ногах. Ныла поясница. Глаза и глотка першили от едкого запаха хлора. — Может поможешь стихи сочинить? — Кабанов протиснулся в приоткрытую дверь кабинки, с хитрым прищуром глядя на него. — Отвали, Кабан, — развернулся, отжав тряпку. — Я стихов не пишу. Оо-о-х спина! — прикрыл покрасневшие глаза, подперев руками поясницу, глядя на сослуживца из-под опущеных ресниц. — Да ладно, хорош юлить и увиливать! Взводный вон тебя как нахваливает, — не унимался товарищ. — Он ошибается, — оттолкнув товарища, вышел в тамбур. Пашка уже откровенно злился. Он ненавидел это навязчивое желание влезть в душу и откровенное неверие. Так недолго человека лжецом назвать. Только кому от этого польза? — Слушай, ну напиши, чего тебе стоит? — Кабанов, казалось, издевается. Да и как иначе можно было расценить слащавую перекосившую рот улыбочку, вкупе с ехидными смешками. Морозов разозлился: — Ты не понял? — ухватил Славку за грудки и впечатал жестко в стену. — Сказал же, не пишу стихов, отвали! Паша не представлял, сколько ещё он будет являться целью насмешек из-за этого нелепого заявления. Оно, словно дерьмо в проруби, непотопляемый «Броненосец Потемкин», раз за разом всплывало в самый неподходящий момент. Сколько еще будет таких казусов? Славка хватал ртом воздух, глядя на Морозова расширившимися от удивления зрачками. Парень выглядел разъяренным. — Что тут происходит? — сержант Мухин вырос словно из-под земли. Схватив обоих за шкирняк растащил по сторонам. — Я помощь предложил, — напропалую врал Кабанов, указывая на швабру в руках Пашки. — А он отказывается. — Парень тяжело дышал, словно за ним гналась стая скунсов. Морозов патологически не любил лжи, может потому, что его имя твердо причисляли к когорте лжецов и предателей собственной семьи. Но имя выбирал не он, а родители. И это делало его почти профаном в житейских мелочах. От этой наглой лжи, у Пашки свело живот. Изнутри поднялась желчь, обожгла глотку. Почему в такие моменты человек лжет? Чего он пытается добиться, роняя себя в глазах окружающих? Это Пашку в данный момент не интересовало. Он, ради того чтобы от него окончательно отстали и дали жить спокойно, готов был и мыть посуду, дворы мести. Но видно не судьба. — То есть вы, придурки, шипите из-за того, что «швабру» не поделили? Морозов, от тебя не ожидал… Я считал тебя добрым и отзывчивым, был уверен, что где-то глубоко в тебе живет мать Тереза. Пашка молчал, глядя из-под насупленных бровей то на Мухина, то на Кабанова. — Ну что ж, воспитывать будем обоих. Вот ты кто, Морозов? — продолжил сержант. — Рядовой, — буркнул тот, не желая мириться. — Кто ты? — Мухин ткнул пальцем в грудь Кабанова. — Человек, — неуверенно, будто спрашивая, ответил тот, застегивая пуговицы на куртке полевки. — Во-о-от, — протянул Мухин, подняв вверх указательный палец. — А человек человеку кто? — сделал паузу и посмотрел на обоих поочередно. От этого взгляда Пашке стало совсем неловко, он почувствовал некую долю своей вины. Меж тем, сержант продолжил: — Верно, человек человеку волк, товарищ и брат. На улице немного потеплело. Шедший с самого раннего утра мелкий снежок, больше похожий на крупу, превратился в дождь и сейчас намывал им плечи и лица мелкой россыпью брызг. На подмерзшей земле тут же образовались лужи. Мухин вышел вслед за ними, неся в руках две лопаты. — Мы назовем ее траншеей дружбы, — произнес он с таким воодушевлением, словно неимоверно гордился своей креативной идеей. Морозов вытер влагу с лица, жалобно глядя на него. Сержант не внял или просто наслаждался их маленьким унижением. Раздал лопаты, поставил их в десятке метров друг от друга и предложил копать траншею, пока не встретятся, а после, пожать друг другу руку. — Но тут вечная мерзлота, дождь льет, — заныл Кабанов, кутаясь в ворот бушлата. Холод пробирал до костей. Спустя два часа, Пашка остервенело втыкал лопату в землю, пытаясь расковырять хотя бы на штык мерзлую, обильно политую дождем почву. Она хлюпала под ногами, но лопате поддаваться не захотела. Инструменты Мухин притащил — курам на смех. Ладно бы снял обычные штыковые с пожарного щита в коридоре, так нет, сапёрные притащил, словно для игры в детской песочнице. Лопата бултыхалась в руке, вихляла из стороны в сторону в месте сочленения черена и штыка, что еще больше раздражало его. Кабанов напротив, работать даже не пытался. Бросив лопату меж двух камней, сидел на ее черенке, вытянув ноги, и курил, ожидая, что «встреча на Эльбе» состоится в любом случае. Уставший Морозов показал ему фигуру, сложенную из трех пальцев, с победным воплем воткнул лопату в землю. — А дальше? — Кабанов удивленно смотрел на него. — Дальше сам, дорогой, иначе встрече не бывать и нарядом не отделаешься, — сел на поваленное мокрое от дождя бревно и сунул в рот отсыревшую сигаретку. Неимоверно хотелось есть, он сейчас проглотил бы слона, вместе с хоботом и копытами. «А кстати, у слонов копыта есть? … Пофиг!» — мелькнуло в голове, но поскольку этот трутень в полосатом нательнике не собирался выполнить свою часть задания, Паша справедливо подозревал, что обед им не светит.***
Котов любил тишину медблока. Там всегда можно было посидеть подумать. Для него это было не просто место работы. Любое медучреждение им воспринималось как некий коридор на ту сторону бытия, портал между реальностью и небытием. Но сейчас, он шел по нему, напряженно прислушиваясь. Всхлип… Опять и снова. Стон и снова всхлип. Он ускорил шаг и навалился на дверь, едва ли не пропахав носом пол. — Идиот! Что ты творишь? — Марина испуганно всхлипнула, промокнула глаза платком, вскочив из-за стола. Окровавленная рука брата висела плетью, вдоль тела, оставляя на полу россыпь рубиновых капель. Леша появился столь неожиданно, что она не успела взять себя в руки. Как же некстати его присутствие сейчас, когда нужно было пережить новость, попытаться уложить в сознании, принять неизбежное. Делиться с братом пока не хотелось, когда сама еще в полном раздрае. — Что произошло? — воскликнули в один голос, и Марина попыталась улыбнуться. Но улыбка вышла настолько жалкой, что девушка поморщилась. — Давай сначала ты, — подняла заплаканные глаза на брата. — Монтировка сорвалась, — девушка обработала рану, наложила пару швов, наблюдая сквозь слезы за реакцией Алексея. Тот не проронил ни слова, даже не поморщился. — А у тебя что? — М… М-мой… Мушонок, — сквозь всхлип и слезы с трудом выговорила она, вновь подходя к раковине и умывая лицо. — Мышонок? — сердце будто споткнулось, пропустив удар. «Чем мог Влад обидеть его сестру?» — он пытался проанализировать события последних дней и не нашел ничего, чтобы вызвало такой переполох в сознании. — Влад-то каким боком тут? Марина вновь не смогла подавить всхлип, попытка сдержать стон перешла в вой: — Он перевод получи-и-ил, во Владикавка-а-аз. Мне еще вчера сказа-ал, — буквально выла она, и Котов с трудом разбирал слова. В груди разлилась неимоверная боль, он прикрыл глаза, еле сдерживая гнев. «Почему Влад ничего не сказал? Почему пошел к Марине? И что вообще между ними творится?» — вопросы сыпались один за другим, но Алексей не мог ответить ни на один из них. — Когда он был у тебя? — Леша отвернулся к окну, глядя на промозглую сырость, что так отвечала его поганому настроению. — Вчера утром, а после уехал в штаб округа, его вызвали, вернулся лишь к обеду. — Марина всхлипнула и вновь завыла. Алексей потер виски. Что-то не сходилось. У него разболелась голова и стало давить на глазные яблоки, — давление, решил он, прикрыв веки пальцами. День был пасмурный, дождливый, но почему-то свет бьющий по глазам из окна, казался очень ярким. — Вчера мы всей ротой чистили снег на территории. Ты ничего не путаешь? Мышкин не мог заходить к тебе, мы вместе работали. — Какой Мышкин? Ты совсем сдурел? Мухин! Влад Мухин! Сознание опустело как-то сразу, мозг превратился в желе и «стёк» по спине куда-то в трусы. Леша резко втянул ртом воздух, остро ощутив болевой ком, проталкивающийся в легкие. От переизбытка кислорода закружилась голова. Пришлось склонился вперед, опираясь на собственные колени. Большим идиотом, чем в этот момент, он не выглядел ни разу. Словно помешанный, пытался контролировать каждый шаг парня, страшился упустить его из виду. Боялся что обидят, навредят. И… пожалуйста, получите!.. — Между вами все настолько серьезно? Ну уедет он, найдешь другого. Не сошелся свет клином на твоем Мухине. Вы даже не в браке — пытался увещевать Котов. Марина покачала головой и, уткнувшись ему в плечо, вновь завыла. — Сошё-о-олся-я. Котов поморщился. Такой «убитой» он видел сестру впервые. Марина всегда была жестким человеком, а чтобы вот так в одночасье измениться, нужна была серьезная причина. От закравшегося подозрения похолодело внутри, словно внутренности морозом обдало. — Выкладывай давай, что произошло. Девушка всхлипнула, отстранилась: — Я беременна, Леш, — слезы вновь побежали по щекам. Алексей резко развернулся к окну, ударил кулаком по раме. Старое, подгнившее дерево не выдержало удара, дало трещину, стекла жалобно задребезжали. Боль вновь прошила руку насквозь, отрезвив мозг. — Этот гад отказывается от ребенка? — не оборачиваясь, глянул через плечо. — Вовсе нет, но он против того, чтобы брать меня с собой, — всхлипнула, утирая глаза. — Он прав. Едет в горячую точку, — Алексей с облегчением развернулся к сестре. «Хоть один здравомыслящий человек». — Отец знает? В глазах Марины мелькнула и тут же потухла тень страха. — Нет, он уничтожит Влада еще здесь. — А где сам будущий отец, когда его женщина воет? Марина улыбнулась этой грубоватой шутке. — Повез заявление в ЗАГС, — улыбнулась сквозь слезы.
