Злосчастный "квест".
29 июня 2019 г., 06:57
Рядовой Морозов проснулся еще до рассвета, уставился в окно. Ливший вчера весь день дождь сменился крупными снежными хлопьями, оседавшими на покрытом мелкими замерзшими каплями стекле. Они скрывали и дерево за окном, и подернувшуюся, словно хлопьями пепла, черную, скованную тонкой ледяной коркой землю, словно прятавшуюся за завесой влажного промозглого тумана, атмосферную серость. Точно такая же липкая серость со вчерашнего дня засела у него внутри, стараясь выдавить из тела все светлое и яркое. Все дальше и дальше протягивая свои щупальца, пытаясь пробраться в самые дальние уголки сознания, заразить такой же мрачностью и равнодушием само тело. Павел повел плечом, словно сбрасывая эту серую липкую субстанцию. Сегодня предстоял еще один внеочередной наряд. Он непроизвольно сжал кулаки. Напряжение, в котором он существовал последние двое суток, не отступало, преследуя по пятам. От чего настроение, и без того не особо ражужное, сошло и вовсе на нет. Если и этот наряд придется отрабатывать в умывальной, то определенно свалится с простудой. Или чем похлеще.
Морозов поежился, кутаясь в тонкое одеяло. Уже вчера вечером одолевала слабость, ломота в костях. Он небезосновательно подозревал, что у него был жар. Сбоку заскрипела панцирной сеткой кровать и он замер, вглядываясь в темноту казармы. Но шорохи прекратились, и замерший было Павел расслабился, ощущая как обмякли мышцы и кровь быстрее побежала по венам. Хотя может и от того, что возвращалась чувствительность к неудобно зажатым собственным телом конечностям. Вспомнил последнее письмо Кольки, вновь прислушался к себе. Боли, какую описывают в книжках определенно не ощутил, словно и не любил никогда, лишь червячок сожаления заскребся где-то внутри, оттого, что все закончилось, даже не начавшись.
Спустя минуту, а может пять бездумного лежания — определить точнее, не видя циферблат стареньких дедовских часов, он не мог — слева послышался надрывный, хриплый, рвущий глотку кашель Кабанова, и Пашка привстал, глядя в просачивающемся из коридора в казарму свете на слипшиеся короткие влажные прядки волос на голове парня. Осторожно поднялся, оглядываясь вокруг и крадучись, словно на колхозные грядки за огурцами, метнулся к постели товарища, положил руку на лоб. Славка горел. Причем почти буквально. Вчерашняя попытка Мухина заставить их, что называется, "выкурить трубку мира" с треском провалилась. Они вчера так и не помирились, копая злосчастную траншею, просидели под дождем, рыча и дуясь друг на друга несколько часов, и сейчас перед ним стояла дилемма: как отправить Кабанова в медсанчасть. Поднять его, судя по всему мучавшегося от лихорадки, и тащить на себе, он бы не смог. Славка был на голову выше и в половину шире в плечах, однако и Пашка хилым не был, но все-таки... Оглянулся на спящего на посту дневального. Парень, привалившись бедром к тумбе сладко похрапывал, стоя, зажав в руке автомат.
POV Пашка Морозов
Растолкать дневального, и связаться с санчастью большого труда не составило. За эти два месяца службы мы научились засыпать и просыпаться в одно мгновение, лишь коснувшись пальцами тумбочки, на которой стояло укрепленное древко со знаменем роты. Поэтому уже минут через пять, Марина со Степанычем довольно резво вбежали в расположение нашего взвода, и раскинули носилки на полу. Уложив на них пышущего жаром, мечущегося в бреду Кабанова, накрыли одеялом и вчетвером потащили его в больничку.
Но Кабанов не был бы Кабановым и фамилию свою получил от предков не просто так.
Носилки переломились пополам под матерок Степаныча, грохот тела болезного об мерзлую землю, едва мы с трудом протолкнулись сквозь двери нашей казармы и вышли на скользкую, припорошенную снегом дорожку. Грохнуло так, будто ведро с гайками по дороге прокатилось. Теперь уже всполошился и Степаныч. Он суетливо носился вокруг, что с трудом ожидалось от человека его довольно плотной комплекции, требуя завернуть тело покрепче в одеяло, скрутив валиком на манер ковра, и нести в руках.
Сказано — сделано. Завернув Кабанова вроде рулета, забросили , на плече, на манер бревна, как некогда вождь мирового пролетариата нёс полено на одной из маевок. Болезный Славка жилился и мычал, норовя выскользнуть из рук. То ли ему туго спеленутому было жарко, то ли по той же причине прищемили что-то, но стенал и матерился он знатно. Что свидетельствовало о том, что Славка не так уж плох, как показалось вначале. Спустя еще минут десять, пару отдавленных ног и сбитых о скользкую наледь коленей, парня все же доставили в лазарет. Тот брыкался и пытался вырваться, но Степаныч заверил, что они с Мариной люди привычные и со всем справятся, отправив нас восвояси.
Вернулись мы как раз к построению злые и усталые, и мне представился «счастливый случай» — наряд при самом начальнике части, полковнике Спиридонове (чтоб ему трахаться и не кончить).
«Блин, теперь не почесаться, не в носу поковыряться…», — я мысленно выругался, но пререкаться не стал, наученный горьким опытом.
Иванов же, будто услышав мои мысли, повернулся ко мне, прищурился:
— Не понял я что-то, Морозов, неужто ничего не скажешь?
«Ага, сейчас, губищи раскатал!»
— Никак нет! — сделав шаг вперед, вытянувшись по стойке «смирно», произнес я и снова встал в строй.
Взводный хмыкнул:
— Заступить в наряд! — скомандовал он, и мы, развернувшись чеканя шаг, отправились на места службы.
***
Шёл уже третий час дня, у Пашки ломила от напряжения спина, словно кол в позвоночник воткнули. Ему начало казаться, что от неподвижности тело превращается в камень, стоя и глядя в одну точку возле полкового знамени. Через час его должны сменить, можно будет отдохнуть минут пятнадцать, двадцать и даже сходить по «особой надобности, куда царь пешком ходил». Секретарь Спиридонова, Афонин Геннадий Викторович, не обращал на Морозова никакого внимания, словно тот был мебелью в его приемной, как и для всех остальных посетителей, кто заглядывал к начальству по тем или иным вопросам. Он незаметно подтянул брюки: «похоже на ремне придется делать еще дырку и не одну», и бросил взгляд на Афонина. Тот по-прежнему смотрел в монитор и не замечал парня. Последние несколько дней были нервными, Пашка не заметил как стал терять вес, а форма повисла мешком. Афонин пересматривал кипу документов, проверяя и перепроверяя наверное в десятый раз. Наконец встал и понес их на подпись в кабинет начальника, через минут десять он вновь появился в приемной, вслед за ним вышел Спиридонов, огляделся, на короткое мгновение остановил взгляд на Пашке. Выглянул в коридор, затем вновь посмотрел на него. — Когда меняешься, рядовой? Прикурил сигаретку, подошел к окну. В открытую форточку порывисто ворвался влажный холодный воздух. Он чуть приподнял прямые короткие пряди на голове командира части, приводя их в красочный беспорядок. Засмотревшийся на него, Морозов вновь вспомнил Кольку с его пышной светло-каштановой шевелюрой, встряхнулся мысленно и сфокусировал взгляд на открытой створке окна. Спиридонов поднял подбородок, выдохнул тоненькую струйку дыма, тонкими кольцами взвившуюся к потолку и вытянутую в форточку. — Через полчаса, товарищ полковник, — отчеканил Морозов и подозрительно покосился на бумаги в руках начальника части. Спиридонов проследил за его взглядом: — Да, трубадур ты наш свободолюбивый, это задание тебе, — указал на папку с документами. Пашка как-то сразу сник, плечи опустились. Вид у него при этом был настолько несчастный, что полковник невольно улыбнулся, пряча улыбку в кулак. Морозов опустил взгляд: он так надеялся, что Спиридонов не узнал его, но видно лузер — это судьба. — Через полчаса пойдешь по этому адресу в жилгородке при части, — продолжил полковник, затянувшись, и снова выпустил клуб дыма, указав на стикер прицепленный к лицевой стороне папки. Пашка сглотнул — безумно хотелось курить. — Тут подписи не хватает. Поэтому отдашь Симонову лично в руки. Ты Понял, Морозов? Пушкин ты наш! Не в ящик почтовый, не в двери воткнешь, отдашь лично в руки, а после, подпишет, сюда принесешь! — Спиридонов замер, будто пытаясь осознать, что только что сказал. Взгляд расфокусировался, он как-то странно крякнул, посмотрел на парня и положил папку на край стола. — Тьфу! Похоже это заразно… Отдашь лично в руки, — бросил в очередной раз, скрываясь за дверью своего кабинета. Морозов передернул плечами, глядя на стену перед собой: — Да уж, счастье привалило… — пробубнил чуть слышно и заметил, как Афонин покосился на него. Он вновь поправил сползающие штаны и выпрямился. Следующие полчаса Морозов вдоль и поперек перетирал предстоящий поход к Симонову. Рассматривал даже вариант «послать всех нахер и сбежать». После, немного успокоившись, представил, как придет, что скажет, даже заготовил некое подобие речи. Не раз и не два задался вопросом: "Почему именно я? Неужели больше нет свободных парней, кого можно было бы послать с этим заданием?" В конце-концов сошелся на мнении, что таким образом Спиридонов хочет его наказать за то заявление. За этими метаниями время пролетело, словно вода сквозь пальцы, он уже сдал пост и собрался было смыться, пока никто не видит и не вспомнил о нем. Но едва Пашка, вздрагивая всем телом, нервно оглядываясь на что-то печатающего на клавиатуре капитана Афонина, взялся за ручку двери и уже занес ногу, чтобы переступить через порог, как его остановил мягкий, тихий голос секретаря. — Ты папочку забыл, Морозов. И не забудь, подпишет Симонов — принесешь документы сюда. Он по-прежнему смотрел в монитор и, казалось, говорил сам с собой. Но от этого тихого голоса у Пашки взмокла спина и руки. Он нервно вытер ладони о бока и вернулся в приемную, забрал папку. Документов в ней было немного, листа три, но пока шел до военного городка, папка тянула руки, словно он тащил в руках пудовую гирю. Всю дорогу его не покидало стойкое ощущение, что он конкретно попал, и этот «крестовый поход» в пасть дракона с именем капитан Симонов для него добром не закончится. Военный городок при части, где жили и квартировались как офицерский состав, так и гражданские работники учебки, был укомплектован типовыми пятиэтажками постройки шестидесятых — семидесятых годов прошлого века. Такие еще называли хрущевками. Безликие, серые, похожие на вагоны-теплушки здания с одинаковыми балконами разной степени остекления. Они походили одна на другую, как близнецы. Пашка с трудом нашел нужный ему дом в городке, где больше половины зданий были без номеров. Подивился тому, как приезжие узнают адрес на безликих домах, где нет табличек, и, остановившись у одного из подъездов, задрал голову вверх, глядя на окна на четвертом этаже, гадая, какое именно симоновской квартиры. Он пару раз останавливался по пути сюда, борясь с желанием повернуть назад. Соврать, сказав, что потерял документы, или еще что-то. Но даже сейчас, когда Пашка грел замерзшие пальцы, притопывая на морозе и не решаясь войти в подъезд, это ощущение самой большой задницы, в которую он себя загнал, не отступило. Подъездная дверь оказалась открыта, хотя домофон периодически попискивал и светил красным глазком. Пашка, загнав все свои сомнения в дальний угол сознания, потянул дверь на себя. Из открывшегося темного подъезда на него пахнуло теплом, сыростью и плесенью. Он в первое мгновение даже задержал дыхание, стараясь привыкнуть к атмосфере старого дома, духоте и шагнул во тьму. Лампочка была одна, на весь подъезд, на третьем этаже. Ее тусклого свечения едва хватило на то, чтобы различить ступени. Морозов шагнул поближе к стене, плотнее прижимая к себе папку и медленно переступая со ступени на ступень. Но снова остановился на третьем этаже и заглянул на четвертый, не решаясь сделать те последние двадцать шагов, отделявшие его от предстоящей встречи с замполитом части. А после, коротко выдохнув, будто собрался нырнуть, бегом преодолел оставшийся лестничный пролет и надавил на кнопку звонка, нужной ему одиннадцатой квартиры. Сердце Пашки билось как у загнанного зайца, готовое покинуть грудную клетку, выломать ребра. Из-за двери не раздавалось ни звука, и он было обрадовался, что дома никого не оказалось. Надавил еще раз и еще, на всякий случай. Облегченно выдохнул, уже повернулся, готовый взяться за перила. Но видно судьба была против него. Дверь за спиной скрипнула, обдавая ноги теплом, грубый безэмоциональный голос Симонова припечатал к месту: — А ну стоять, рядовой! — Симонов был пьян. Нет, не так! Симонов упился в дрова, в драбадан, лыка не вязал, был пьян в стельку. Его мотало из стороны в сторону, он пытался сфокусировать взгляд на госте и одновременно удерживать равновесие. То ли капитан не узнал Морозова, то ли все призывники были для него на одно лицо, но Пашка был до безумия рад этому. — Чего хотел-то? — невнятно проронил капитан, привалившись к косяку двери, едва не промахнувшись. — Я ... вот, — Пашка указал на папку. Все заготовленные ранее варианты встречи разбились о пьяный пофигизм замполита, а речь, махнув на прощание ладошкой, скрылась за поворотом лестницы. — Тут роспись Ваша нужна. — Голос звучал все тише и тише. — Чего? — не понял или не расслышал Симонов и попытался ухватить Морозова за шею, но рука ухватила лишь воздух, и до белочек ужравшийся капитан стал заваливаться на парня. Морозов рефлекторно дернулся назад, уходя от захвата, а после, будто в мгновение изменив решение, уронил папку и попытался поймать пьяного замполита. Но тот лишь взмахнул руками, словно пингвин, и сполз по телу Пашки в мгновение ока. Пальцы одной руки зацепились за карман морозовских брюк, Симонов грохнулся боком об пол, стянув с Морозова еле державшиеся на бедрах штаны вместе с трусами и перекатился на спину. Пашка взвизгнул, как свинья во время опороса, запутавшись в собственных, болтающихся у колен брюках, повалился на мычащего и ворочащегося на полу Симонова, уткнувшись пахом ему в лицо. В живот полыхнуло горячим дыханием, и парень ощутил, как потяжелело внизу, а член напряженно вздрогнул. Снизу раздалось недовольное мычание, Пашка тяжело дышал, заворочался, пытаясь развести в стороны ноги, опереться на колени и встать уже с пола, где так позорно раскорячился. Но получилось только хуже. От недотраха неожиданно потемнело в глазах, а спину прошило, словно током. Налившийся член дернулся и уперся в губы капитана. Тот хотел выразить праведное возмущение таким самоуправством нежданного и незванного гостя, и даже приоткрыл рот, видимо чтобы это сказать, и в то же мгновение был, словно пробкой, заткнут возбужденным стволом. Симонов внизу под ним закашлялся и начал давиться, тяжело мыча и размахивая руками. В голове Пашки помутилось, зашумело, запульсировало, взгляд затуманился, сердце пропустило удар, а затем накатил страх: вот проснется утром Симонов и припрется с шашкой наголо и полетит его, Пашкина, голова. Возбуждение словно волной смыло и спину покрыл липкий пот. Морозов подскочил, будто ужаленный, и, не удержав равновесия, снова повалился на пол, рядом с давящимся кашлем Симоновым, судорожно натягивая штаны на бедра, не обращая внимания на свернувшиеся внутри валиком сатиновые семейники, которые остались болтаться на середине бедер. Он дышал так, словно пробежал километр, пытаясь догнать как минимум железнодорожный состав. Чувство вины и стыда жалило внутри раскаленной иглой. Чего в этом адском коктейле было больше, он не смог бы сказать даже под дулом пистолета. Огляделся. Папка с документами по-прежнему валялась на лестничной клетке. Морозов судорожно поднялся на ставших вдруг ватными ногах, подхватил папку, оглянулся на барахтавшегося на полу прихожей пьяного Симонова и, прикрыв дверь, спустился до середины лестничного пролета. Затем вдруг остановился, прижался спиной к стене , съехав по ней вниз, сел на ступень и закрыл глаза. Желание уйти непреодолимо тянуло вниз по лестнице, и Паша неминуемо сбежал бы, не оглядываясь, в другом случае. Но не сейчас! Он так и не выполнил приказа, не подписал документ. И когда это удастся сделать, тоже не ясно. Достав из кармана бушлата пачку сигарет, вытянул одну, сжал дрожащими губами, похлопав по карманам поискал зажигалку, но так и не найдя, разочарованно выдохнул. — Дурак! Он же там замерзнет, лежа на полу у двери… — мысленно выматерился. Тут уж и внутренний голос вставил свои пять копеек: «Да ну и хрен с ним! Тебе не все равно?» — Морозов покачал головой. — Чисто по-человечески не все равно… Поднявшись со ступеней, он вновь поплелся в квартиру Симонова. Капитан лежал на боку, в позе эмбриона, по-детски положив ладони под щеку и тихо посапывал. Грудь неравномерно поднималась, и он время от времени заходился сухим кашлем. Пашка разулся, поморщившись от резкого запаха грязных носков, бросив папку на тумбочку в прихожей, прошелся по комнатам посмотрел, что и где, а затем, с трудом оторвав от пола тяжелое тело, попытался взвалить его на плечо. — Ты хто? — Симонов потребовал по-солдатски четкого ответа, а после стал сопротивляться, размахивая руками, чем осложнял и без того нелегкую задачу. — Твоя совесть, — насупился Пашка, решив остаться инкогнито, раз Симонов его не узнал, и попытался вновь поднять его тушку на плечо. Капитан в очередной раз завертелся, соскользнул и встретился лбом с полом. Раздался глухой удар, парень поморщился: «Так этот идиот-камикадзе шею себе свернет...» — затаил дыхание и зажмурился. Симонов притих, отключившись. Пашку с испугу прошиб холодный пот — убил болезного! — проверил пульс, прижав пальцы к шее. Пульс ясно прощупывался, а бившаяся на шее жилка приковывала взгляд. Парень сглотнул, стараясь не думать о нем как об объекте вожделения, обмяк и расслабился — всего лишь обморок. До кровати он тащил Симонова волоком, костеря на чем свет стоит и Спиридонова с его документами, и Иванова, назначившего наряд в Административном корпусе, и Симонова отъевшегося на казенных харчах. То что с утра у капитана будет раскалываться голова, он не сомневался. Но Пашка полагал, если уж пережил удар об пол, то и боль выдержит. Правда эффект можно ослабить, чтобы хоть шишки не было. Раздев его, наскоро накрыв одеялом, Морозов метнулся в ванную, намочил полотенце и положил на лоб капитана. Голова саднила жутко. Сквозь дрему Симонову казалось, что его черепок лопнул пополам и мозг вытекает на… Он не мог понять, где лежит, но то что мозг вытекал и под головой образовалось влажное пятно, ощутил похолодевшим затылком. Дотянувшись до головы, он нащупал мокрую ткань, а под ней огромную шишку. «Единорог, бля!» — Пронеслось в воспаленном мозгу, и Александр стянул со лба полотенце, на несколько мгновений удержав его на лице. Прохладная влага, остудила голову, дышать стало легче. Попытался подняться, но от резких движений его замутило, он замычал, пытаясь сползти на пол и добраться наконец до туалета, из последних сил стараясь не расстаться с содержимым желудка. Тело внезапно дернуло вверх и его прижали спиной к горячей груди вокруг живота обняли сильные руки. Симонов завертел головой, пытаясь сфокусировать взгляд и увидеть того самоубийцу, что пытался ему помешать. А после его с огромной силой потянули куда-то и он с облегчением наконец обнял «белого друга». Расслабленно выдохнул и его вывернуло. Морозов нянчился с ним часа три. Придерживал голову, помогал умыться, снова тащил в постель, потому что Симонов вдруг решил, что спать будет в ванной, и его с трудом удалось выдернул оттуда. Затем сидел часа два в кресле, боялся уйти, оставить его одного и понял, что так и не взял подпись, что засыпает. Долго не мог решиться прилечь в одну постель, ведь если этот гомофобно настроенный чекист наконец очнется, ему Пашке, не сдобровать. Но еще больше попадет в части, за то что не вернулся вовремя. Бушлат и телефон остались в прихожей и он вышел из спальни, стараясь держать Симонова в поле зрения. Набрал Котова. — Лех, привет. Прикрой на вечернем построении… — Хорошо. Ты на территории? — Нет, я не в части, у Симонова… — произнес вполголоса, чтобы не разбудить болезного. — О, так у тебя свидание! — в трубке послышался смех. — Нет, да прекрати ржать! — скосил глаза на свесившегося с кровати капитана. — Да это все Спиридонов. — Латинос, а ты та еще штучка! Так у вас тройничек? — Снова раздалось ржание. — Я после объясню, прикрой. Лады? — Симонов опасно накренился и стал скатываться на пол. — Прости мне надо идти, — бросил трубку, метнулся в комнату и подхватил капитана за плечи. Тот снова замычал, стал вырываться. Пашка снова тащил его в туалет и стоял над ним, неосознанно гладил спину, водя кончиками пальцев между лопаток. Он ужасно устал, ныла спина, но сооружать себе вторую постель или спать на полу, укрывшись бушлатом, было бы плохим решением. Утром он не смог бы подняться. Оставалась постель, в которой сейчас, развалившись едва ли не поперек, в позе звезды храпел Симонов. Морозов рассматривал его жесткие волевые черты, квадратный подбородок с соблазнительной ямочкой, тонкие четко очерченные губы, прямой нос, челка, чуть длиннее положенного, спадала на один глаз, блестящей влажной прядью. И вновь ощутил мягкое покалывание в пальцах рук. Хотелось прикоснуться к этому римскому профилю. Но он встряхнулся, скидывая с себя это наваждение и легкое возбуждение. «От недотраха», — решил Пашка. Лег в постель и укрылся, стянув половину одеяла на себя. Симонов недовольно замычал, стал бубнить о наглых женщинах, решивших воспользоваться его безвольным телом, угрожал, что станет защищаться, что не для наглых сук себя берег. Пашка краем уха ловил его излияния, но усталость взяла свое, и он наконец уснул, примостившись на краешке кровати. Ночью, уснув, он мерз, оказавшись без одеяла, жался плотнее к Симонову, тот в состоянии сна обнимал его заледеневший торс и дышал в лицо перегаром. Пригревшемуся Пашке становилось жарко. Кровь разгоняла по телу накатившее возбуждение, и он, так и не проснувшись, постанывал, закусив губу, потираясь о бедро мужчины, спящего рядом, а после, едва продрав глаза, умудрился забрызгать своим освобождением простынь, и Симонова, и собственное белье и вновь провалился в сон. Утро наступило как-то слишком торопливо. Морозову казалось, что он только закрыл глаза. И вдруг ощутил горячее дыхание у своего виска, дернулся и… Сильные мужские руки теснее прижали его к себе. Пашка не мог не только встать, но просто пошевелиться и даже вздохнуть. Он замер, ожидая неизбежного, глядя в заросший щетиной подбородок. Боялся моргнуть, упустить момент, когда надо будет сбегать. Но Симонов вновь удивил. Чмокнув слюняво в висок, он разжал руки и перевернулся на другой бок. Парень облегченно выдохнул. Осторожно поднялся с кровати и прошмыгнул в ванную. Чтобы привести себя в порядок, много времени не потребовалось. Лишь немного напрягало царапавшее кожу белье, со следами засохшей спермы. Он потер пятна и оделся. Хотелось есть. Нет, даже не так: есть хотелось еще вчера, когда пропустил ужин из-за этого алкоголика. А теперь он реально хотел жрать! Бросив взгляд на капитана, Пашка решительно направился в кухню с желанием найти еду. И едва не взвыл: в холодильнике было пусто. Лишь пара яиц и заплесневелый кусок сыра на верхней полке, с отвратительным запахом, который хозяйственный Павел, завернув поплотнее в обрывок газеты, положил в ведро с мусором. На нижней — стояла открытая банка огурцов. Тут же на дверце оказался полупустой блистер с аспирином. А в самом дальнем углу на верху лежала завернутая в целлофан корка хлеба. Пашка с наслаждением впился в нее зубами и уже хотел, было, сунуть руку за соленым огурцом, как услышал в комнате грохот. Он, оставив на столе корку, поставил рядом банку с огурцами и бросил туда же Аспирин и, крадучись, заглянул в комнату. Симонов, в позе черепахи, готовой отложить яйца, на четвереньках балансировал возле кровати. Руки его то напряженно вздрагивали, то подкашивались, словно лишившись костей, отчего капитан поклевывал носом пол и возмущенно мычал. Каждое его лобызание пола заставляло Пашку болезненно морщиться. Не дожидаясь, когда он наконец поднимется и обнаружит его, Морозов метнулся в прихожую, не зашнуровав натянул на ноги берцы и, прихватив бушлат, открыл дверь и выскочил на лестницу. Лишь спустившись на пару этажей и зашнуровав сапоги, он вспомнил, что на тумбе в прихожей так и осталась лежать папка с неподписанными документами.
