Инициатива наказуема.
5 июля 2019 г., 12:54
Пашка спустился на первый этаж и присел на ступень: «Ну и что теперь делать? Подняться вновь, постучать в дверь, значит с потрохами себя выдать. И что бы он сказал? Дяденька, я у вас тут папочку забыл? А как объяснить нахождение оной в квартире Симонова? Не сама же она туда пришла».
Короче, вопросов было больше, чем хотелось бы, а ответов нет и вовсе. Вздохнув, он поднялся, на автомате стряхнул налипший на задницу песок, в нерешительности потоптавшись на лестничной клетке и заглядывая вверх, туда, откуда бежал, словно черти гнались следом, махнул рукой: «Да пропади все пропадом!», отправился в часть.
Время медленно подбиралось к девяти, и он порадовался, что хоть завтрак не пропустил. Но когда оказался на КПП, радость померкла.
— Стоять, рядовой! — дежурный навел на него свой АКМ и завозил пальцем по дисковому телефонному аппарату.
Морозов притих, предчувствие, что ничего приятного его не ждет от столь теплого приема, надвигалось с неизбежностью цунами. Он как-то приосанился, словно готовился защищаться в кулачном бою и весь обратился в слух.
— Старший лейтенант Иванов? — пророкотал парень, продолжая держать его на мушке.
С того места, где он стоял, понять, снят ли автомат с предохранителя было невозможно, поэтому Пашка постарался не делать резких движений, чтобы не спровоцировать стрельбу. Да и что ответил собеседник на том конце, разобрать не удалось. Хотя бубнеж в трубке стоял довольно громкий.
— Нашлась ваша пропажа, сам вернулся ваш дезертир.
Пашка дернулся, вставая на собственную защиту:
— Никакой я не дезертир. Я задание выполнял.
Щелкнул затвор и глаза Пашки встретились со стальным стволом, смотрящим на него единственным черным глазом. Сердце перепуганного парня пустилось вскачь.
— Это ты расскажешь не мне, — махнул оружием, и Паша присел, боясь вновь оказаться на одной огневой линии с размахивающим стволом дежурным. — А вон ему, — Указал куда-то за спину и поставил оружие вновь на предохранитель.
— Ну и что же это за задание такое, — послышалось вкрадчиво из-за спины, — что на его выполнение вся ночь понадобилась?
Морозов открыл было рот, чтобы сказать, и только теперь понял насколько глупо, нереально будет выглядеть причина. Он сглотнул, набрав воздуха в легкие, словно собирался нырнуть.
— Мне дали поручение, взять подпись капитана Симонова на документ.
— А это такой сложный, многоуровневый квест с десятком непроходимых локаций, что для выполнения его потребовалась ночь?! Целая ночь?! — Иванов орал, нависая над Пашкой и брызгая слюной. — На губу захотел? Где околачивался до утра?
— Да у Симонова я был, — парень нервно вздрагивал. — Я ему документы принес, а он спит у двери на коврике, пьяный в стельку.
Паша не стал вдаваться в подробности того, как Симонов на этот коврик попал, хотя если присмотреться повнимательнее, то можно и без мощной оптики понять, что история шита белыми нитками.
— То есть подпись ты не взял? — Морозов отрицательно мотнул головой. — А документы где? — не унимался Иванов.
Морозов, стоящий сейчас возле него, виновато опустивший голову, очень походил на мальчишку лет четырнадцати. Он то и дело шмыгал носом, утирал его рукавом, как один из пацанов, крутившихся возле его подъезда и просивших закурить у каждого проходящего мимо мужика.
— В квартире Симонова забыл, — произнес чуть слышно. Зато его голодный живот именно в этот самый момент решил заявить о себе голодным урчанием.
Иванов посмотрел на часы и уже более спокойно произнес:
— Так чем ты занимался всю ночь? — Пашка задумался на пару секунд. Если сказать что спал, то напорется на очередной наряд в лучшем случае. — Капитана рвало всю ночь. Я за ним ухаживал. — соврал он, опустив голову.
— Так ты у нас как «мать Тереза», помогаешь болезным и страждущим. Ладно, время девять почти, иди в столовую. Наверняка не ужинал. Не думаю, что у Симонова было, чем тебя накормить. В холодильнике, небось, «мышь повесилась»…
***
Симонов все утро пытался привести себя в норму. Хоть рапорт о переводе и был подан, сам перевод еще надо было дождаться. А посему, службу никто не отменял. Но он по прежнему не двигался, с места, потираясь щекой о подушку, хранящую сладкий запах его геля и чего-то еще, что он никак не мог определить. Смесь эта казалась необычной и рождала странное легкое возбуждение, которое не посещало его уже очень давно. Сначала, когда супруга только покинула его, было не до секса, весь женский род вызывал напряжение с долей отвращения ко всем представительницам. А после было не до него, да и желания особого не возникало. Симонов охотнее пользовался собственной рукой, чем искал удовольствие на стороне. И вот сейчас он со смесью испуга и удовольствия смотрел на свой полувозбужденный член, поднявший трусы палаткой. Минут через пять, едва встав на ноги, он поплелся в кухню с трудом передвигая затекшие от неудобного лежания ступни. Очень хотелось пить, а там в холодильнике у него стояла початая банка маринованных огурцов, подаренная Кузьминичной ко дню рождения около двух недель назад. Должно быть они не пропали, и огуречный рассол был бы сейчас весьма кстати. В голове шумело и набатом било в виски, словно в голове играла заутреннюю звонница Троицкого Монастыря. Вспомнил, что там же еще оставался кусочек его любимого сыра «Дор Блю», острого, перечного с нежной сине-зеленой плесенью в структуре. В кухне он оторопело замер в дверном проеме, поскольку огурцы стояли на столе, а рядом лежала черствая корка хлеба и блистер с парой оставшихся таблеток аспирина, а на плите тихо посапывал чайник. Стойкое ощущение, что в квартире был еще кто-то, кроме него, вновь поднялось в воспаленном мозге и эти ощущения были ещё сильнее, покуда он пытался вспомнить то, что казалось ему снилось во сне, и этот необычный запах, что так привлек его, щекотал нервы. Но чем больше пытался анализировать свои воспоминания, тем больше убеждался, что это не сон. Ну или почти не сон. Он налил дрожащими руками в стакан рассола, едва не выронив запотевшую банку, опрокинул в рот. Налил ещё, медленно потягивая прохладную жидкость, встал у окна, пристально разглядывая все, что лежало на столе, словно пытался найти ответы на мучавшие его вопросы. Как ни странно, становилось легче, и Александр пытался вспомнить то ощущение рук на теле, не мужчины, но и не мальчика. Достаточно сильных мускулистых рук, что заботливо гладили плечи, когда его полоскало на полу в обнимку с "белым другом", ощущение прохладных пальцев, стиравших испарину со лба, его, лежащего в кровати. Он помнил это ненавязчивое ощущение заботы и прижимавшегося во сне тела, но не мог вспомнить лица того, кому это тело принадлежит. Провел руками по торсу и наткнулся на засохшие на майке капли, бесцветные, хаотично разбросанные по животу и груди. «Сперма? Моя? Да быть не может!» — закралось подозрение, что гостя, и он раздраженно засопел, напрягся. «Сыр», — вновь напомнил себе он и полез в холодильник, но наткнувшись на пустые полки, задумался. «Похоже тот, кто был в его квартире неплохо похозяйничал. И кто бы это ни был, сыр он съел», — разозлившись на незваного гостя проворчал Симонов. Затем принял бодрящий душ, чтобы скинуть излишнее раздражение и напряжение. Поводил пустой щеткой по зубам, потому что паста закончилась еще три дня назад, и одевался, периодически замирая. То надев одну брючину, то рубашку на одну руку, Александр снова выходил в коридор и, замерев, смотрел на банку на столе. «Кто же ты, спаситель доморощенный?» — мысли обрывочными вспышками носились в голове, но так и не выдали желаемого образа. Однако, позднее сыр нашелся в мусорном ведре. Александр с сожалением прочел над ним эпитафию и закрыл ведро крышкой, проводив в последний путь. И клятвенно пообещал себе найти паразита, и отодрать его по полной, снова опохмелился, оставленным на столе заботливой нянькой, етить его кадрить, огуречным рассолом прямо из банки. Закусил парой колес аспирина, и засунув банку в холодильник — еще пригодится — сдернул с вешалки в прихожей фуражку, поправил галстук и только тогда заметил на тумбе бордовую кожаную папку. Бегло пробежал глазами документы и, захватив улики с собой, отправился на службу.***
Спиридонов зло зыркнул на Бульдога и вновь, словно тигр в клетке, зашагал по кабинету из стороны в сторону. Ситуация с новоприбывшими призывниками третьего взвода снова выходила из-под контроля. И он, начальник части, ничего не мог предпринять на этот счет — это был «Голубой батальон» — единственное в своем роде подразделение, которое не подлежит ассимиляции. Туда не подселить из других рот и этих голубков по другим подразделениям не раскидать. — Сколько это будет продолжаться, Сергей? Сколько? Я тебя спрашиваю? — он двинул кулаком по столу и зашипел. Зашибленные в спортзале костяшки пальцев ещё не зажили и частенько давали о себе знать. Особенно на смену погоды. — Посмотри на роту Капитана Антонова, да и Мироновская не хуже. Никаких нареканий: порядок, дисциплина. А у тебя что творится? Вот где у тебя Морозов околачивался всю ночь? Во все время этой тирады Иванов стоял, опустив голову. Его, тридцатилетнего мужика, отчитывали как пятнадцатилетку. А он в чем виноват? В том что этот добрый самаритянин решил поиграть в няньку у сорокалетнего замполита? Бросить он его, видишь ли, не мог. Так Симонов не маленький, да и не в первой ему напиваться. — Да у Симонова он был, в няньку капитана играл. Спиридонов резко развернулся: — Я с документами его послал, за подписью. Он взял подпись? Где документы? — он буквально «кипел», глядя на полное безразличие в глазах подчиненного. Спиридонов распалялся все больше, лицо покраснело, он, с трудом контролируя себя, брызгал слюной. Это заставило Иванова подобраться, как зверя перед нападением. — Документы?.. Они, как я понял, по-прежнему у Симонова. — Вот! Вот об этом я и говорю — никакой дисциплины! — наставил палец на Иванова. — Разжалую тебя в рядовые, а взвод отдам Миронову. Может ты тогда поймешь что такое дисциплинарный порядок! Спиридонов выдохнул и отвернулся к окну. Дыхание было рваным и сбивчивым. Он себя ощутил спринтером, участвующим в забеге под названием «жизнь». С каждым поворотом в судьбе, с каждым изменением в правилах этого забега, появлялось все больше причин сойти с дистанции. Плюнуть на всех и вся, уволиться в запас, пожить в свое удовольствие. — Жеень… Ну не злись, не стоит, — сзади между лопаток ткнулся носом Иванов, кожу опалило горячим дыханием и сразу стало так тепло и хорошо на душе, будто оказался дома на диване в своих, неожиданно для такого брутального мужика, пушистых разношенных тапках-собачках. Сразу отступили злость и раздражение. — Ты же знаешь, что они не такие как все. Этих нетрадиционно ориентированных ребят нельзя переводить в другие роты. Да и как ты объяснишь это при проверке начальству? — руки со спины Евгения поползли на живот и Спиридонов с каким-то мазохистским удовольствием прикрыл глаза. Он кайфовал, реально кайфовал от того, что может вот так просто постоять обнявшись, накрыв чужие и все же такие родные руки своими, просто отдаться на волю течения времени, на волю собственных чувств и желаний. А он сейчас желал, очень желал. Нет, не секса. Он хотел простого человеческого тепла. «Старею… — мелькнуло в голове, — пора бы предложить съехаться. Сколько можно шариться по углам, как пацаны?» — Иди, Сережа… Иди, работай, — развернувшись, не размыкая объятий, накрыл губы Иванова мягким коротким поцелуем, ловя его теплое сладкое дыхание, развернув, подтолкнул к двери. Сергей, нехотя, разомкнул руки, не оглядываясь, вышел. — Я не прощаюсь, — донеслось от двери и она с тихим щелчком захлопнулась.***
Голова раскалывалась, во рту будто кошки нагадили, а день едва начался. С больной головой вести лекции он не мог. Маленький продуктовый магазинчик по дороге в часть, притулившийся с торца открывшегося недавно супермаркета и пытавшийся составить ему конкуренцию, тем, что осуществлял помимо дневных и ночные продажи, приманил его, как старая прожженная гаванскими сигарами карта манит искателя приключений. Симонов на свою пятую точку находил, их регулярно, словно его задница была ориентирована на эпицентр самого большого пиздеца в районе. Спустя минут пятнадцать, пропустив стаканчик за здоровье, он остановился у КПП и осторожно, стараясь не делать резких движений, стряхнул снег с плеч. Задышал поверхностно, хватая морозный воздух мелкими глотками, стараясь унять то и дело подкатывающую тошноту. В очередной раз пожалел о невозможности выпить рассола, оставленного заботливой нянькой, кто бы «он» или «она» ни был. Но капитан Симонов мысленно, пока топал в часть, в то время как улыбался в магазине, выпрашивая у Зинки в долг стаканчик беленькой, в те опасные мгновения, пока стараясь не дышать и буквально синея, проходил через пропускной пункт, очень надеялся, что это все-таки ОНА. Та самая единственная и неповторимая, что станет утешением в дни надвигающейся старости. Улыбнулся с дюжей долей ехидства, своим глупым мечтаниям, «тьфу-тьфу» сплюнув, чтобы, упаси Господи, не некаркать все то, что намечталось с больной головы, через что уже однажды прошел, он вошел в приемную Спиридонова. — Аа-а, это вы, Александр Всеволодович! — сидящий за столом секретарь начальника части улыбнулся, словно близкому родственнику, отчего Симонов внутренне напрягся. Он человек открытый и эти слащавые улыбочки были ему вовсе не по душе. — Евгений Михайлович вас давно ждет. О Вы и документы принесли? Взявшийся было за ручку святая святых кабинета Спиридонова Симонов остановился: — Документы? — переспросил он, нахмурившись. — Папка у вас в руках, — Афонин указал на бордовую кожаную папку, зажатую под мышкой. Симонов опустил взгляд, осмотрел себя, попутно подивился, что не выронил ее нигде по пути в часть, вернулся к столу. Папка легла поверх кипы документов и капитан снова направился в кабинет полковника Спиридонова, но голос Афонина вновь остановил его, вызвав раздражение. Не терпелось выяснить, кто тот самаритянин, что приходил и ночевал у него в квартире. — А подпись вот здесь? Вы не поставили подпись, — он перелистнул лист, указав на пустую графу внизу страницы. — Ведь Морозова посылали к вам именно за подписью. «Так вот ОНА кто! Значит Морозов ночевал со мной в одной кровати, уткнувшись в подмышку, и обкончал мне весь бок», — он поставил размашистую подпись и пошел к выходу. Симонов узнал все, что хотел. Теперь визит к командиру части был неактуален.***
Двенадцатью часами ранее Мышкин закрыл глаза, в очередной раз пытаясь уснуть. Он мысленно пересчитал книги на полке в Березниковской поселковой библиотеке; посчитал овец в отаре татарина Яшара, жившего на окраине Березников, овец, помеченных синей краской вместо бирки на кончике уха; посчитал минералы на витрине исторического музея, в котором часто любил бывать, учась в начальной школе, но сон так и не шёл. А в голове, в сумятице маслей, как в суповом бульоне плескалась одна единственная: «Кто же я теперь?». Он вновь открыл глаза и уставился в темноту казармы, рассеянную бликами света уличных фонарей за окном и белым отсветом снега. Прошелся глазами по спящим товарищам, вздохнул: сон не шёл. Котов, словно почувствовав его напряжение, обнял теснее и погладил пальцами по обнаженному покатому плечу, выставленному из-под одеяла на всеобщее обозрение, прижался губами к затылку Влада, вдыхая аромат его чуть отросших волос и натянул одеяло повыше. Хотелось укрыть его не только от холода, но и от взглядов. — Что случилось, Мышонок? Почему не спишь? — прошептал в ухо Влад передвинул затекшую от неудобного лежания ногу, с удовольствием повторяя изгибы тела Алексея, лежащего за спиной и привычно, но с долей страха последние три ночи не отпускавшие его, ощутил напрягшийся член, удобно разместившийся в расселине его, Мышкина, полупопий. — Тебе удобно? — чуть повернув голову, произнес вопрос, который уже набил оскомину за последнюю неделю. Котов привычно чмокнул в услужливо подставленную щеку, хмыкнул в затылок. Влад был уверен, что Цыган в этот момент улыбается. — Очень! … Спи уже. Через пять часов «подъем». — А Морозов-то где? — никак не мог заставить себя расслабиться. — У Симонова он, звонил. Спи, расслабься. Мышкин выдохнул, расслабил плечи, снова закрыл глаза. Но тот случай около недели назад, когда Морозов начал разборки с заявлением, а Цыган отсо… в общем сделал приятно ему в умывальной, раз за разом всплывавший в памяти, отчего у Влада дрожали колени и снова хотелось курить, не давал покоя, переворачивая его дни с ног на голову, а ночи превращая в поток сумбурных влажных снов. Он попросту не понимал, как вести себя и как относиться к самой ситуации. Ведь он не гей, не ГЕЙ же! Или все же уже перешел на другую сторону? Котов пер как танк: обнимал, гладил каждую удобную минуту, стараясь все-таки не смущать прилюдно, зажимал в умывальной, целовал, обнимал ночами пару раз забирая к себе в кровать, и они тесно прижимались телами, скатываясь в середину продавленной панцирной сетки. Спасибо, не требовал большего. Но и думать и анализировать в таком состоянии Влад не мог. Он не был уверен, что это его, что он такой, как они. Замирал, как взведенная пружина, принимал поцелуи, кивал головой на размышления Котова о будущем, которое уже казалось ему простым и ясным, и с ума сходил от страха, что Алексей не выдержит, попросит большего. Влад был не готов. Не готов сказать «да», не готов принять себя таким. Ведь ему нравились девчонки. И он был не готов сейчас, ни разу не попробовавший секса и даже не целовавшийся (тот единственный раз, в четырнадцать лет, на дне рождения Ярика Волкова, когда Ленка Красавина чмокнула его в щеку, он и за поцелуй не считал) он был не готов идти до конца. Но Котов молчал, осыпал нежностями, твердил, что их первый раз произойдет не здесь, не на солдатской узкой койке. И Влад немного успокоился, верил, и молился, чтобы тот не передумал. Но мечтал об увольнении, подальше от части, от учебки, когда не будет давить ни Котов, ни сама атмосфера части, замкнутого пространства, когда не будет ощущения безвыходности, и он просто не сможет отказать. А ведь он не был равнодушен к Цыгану. Он ему нравился, очень. Влад не знал, любовь ли это, он не был уверен что это именно оно, то самое чувство, когда болит сердце и рвет мозг. В общем, он ждал выходного. Незаметно для себя самого он согрелся, расслабился и провалился в сон. Владу показалось, он только закрыл глаза, как прозвучала команда «подъем». На улице еще было темно, и в блеклом свете фонаря за окном сыпал крупными хлопьями снег. Да и по ощущениям, которые никогда не обманывали, была глубокая ночь. Он вырос, большую часть времени проводя в деревне, и привык вставать вместе с бабкой Анисьей к утренней дойке. Размышления прервал старлей Иванов. Он прошел пару раз перед строем, заложив руки за спину, затем резко остановился, сканируя взглядом сонные лица подчиненных: — Где Морозов? У Влада волосы зашевелились на голове. «Как он узнал?» — затаил дыхание и скосил взгляд на Котова, стоящего впереди слева. Они всем взводом стояли в одном нижнем белье и незашнурованных берцах на босую ногу пред ясными очами взводного, переступая с ноги на ногу и подергивая озябшими плечами. И Влад оказался прав: часы висящие над входной дверью в роту, показывали половину второго ночи. Ответом было красноречивое молчание, и Мышкин протяжно выдохнул (стукачей он не любил), а спустя мгновение ощутил, как большая горячая ладонь обхватывает его замерзшие пальцы и слабый запах миндаля окутывает легким облаком, даря так необходимое успокоение. — Спать не ляжет никто, пока не выясним, куда девался Морозов. Поэтому, если у кого-то есть инфа о нем, милости прошу сюда, — он указал на пол перед собой. Но взвод по-прежнему молчал. Помещения в расположении взвода драили до утра. Как были, в трусах и майках, в берцах на босую ногу, мыли, скребли и чистили полы, стены, каптерку вообще вылизали до блеска, по третьему кругу вычистили в умывальной раковины и выдраили туалеты. Иванов во время этой экзекуции ходил рядом, словно коршун над гнездом мыши, и время от времени спрашивал: «Ну что никто не вспомнил, куда подался Морозов?». Парни недоуменно пожимали плечами и насупившись продолжали работать. Время подбиралось к восьми утра, когда наконец Иванов им позволил одеться и Мухин объявил построение в столовую, а взводный, получив звонок с КПП, унесся куда-то. Спустя десять минут рядовые третьего взвода первой роты нетерпеливо переминались с ноги на ногу у двери столовой и обсуждали случившееся. Морозов появился за столом, когда сослуживцы вовсю стучали ложками. Большинство обиженно посматривали на него, памятуя ночную уборку по его милости, остальные предпочли проигнорировать инцидент. Пашка слету уселся за один стол с Котовым и на одном дыхании, будто не ел неделю, покидал в рот рисовую кашу, напоминающую подметку от берца. Такую же серую и безвкусную массу. Только после этого он сыто облизал ложку, поднял взгляд: — Кто? — обратился к Алексею и прищурился, мол «не вздумай врать, все равно вычислю», хотя что тут вычислять: Цыган был единственным, кому он звонил. И подозрение первым делом падало на него. Тот мотнул головой: — Не смотри так, крыса не я. Инфа поступила с КПП. Иванов нас всю ночь утюжил. До завтрака. Пашка виновато потупился, «надо будет после извиниться перед ребятами» — и выпил остывший и похожий на помои едва сладкий чай одним махом.***
Появление во взводе Симонова после завтрака стало сродни взрыву бомбы. Сначала все пораженно стихли, уставившись на него, растрепанного и с синюшными кругами вокруг глаз, затем загудели, как пчёлы в улье. — Где Морозов? — ни то прошипел, ни то прорычал он, осматривая взглядом собравшихся. Кто-то хмыкнул: — А Павлуша-то наш обладает дикой популярностью. Кто-то нахмурился, поражаясь такой внезапной популярности Пашки именно у офицерского состава, а тот, едва заметив свое ночное приключение в дверях, шмыгнул за широкую спину Цыгана. Здравый смысл и жизненный опыт дворового пацана подсказывали, что затея бесполезна, и ему рано или поздно придется встретиться лицом к лицу со своим драконом. Но вот чисто по-детски он надеялся, что Симонов не найдет его, пройдет мимо. Но он нашел... Капитан прошелся вдоль толпы собравшихся, сгорающих от любопытства парней, подобно собаке, взявшей след, втянул носом воздух и, словно видя сквозь тело Алексея, протянул руку, выудив Пашку из толпы за шкирняк. На удивление осторожно ухватил за кисть, повел из казармы, втолкнул или скорее впихнул его в каптерку и запер двери. — Хорошо полетел, — изрек Лосев, улыбаясь. — Низковато, к снегопаду… — улыбнулся Зеленов, достал из кармана тысячу и, не глядя, отдал Лосеву.***
Симонов, не прерывая контакта, смотрел в карие, цвета молочного шоколада глаза Пашки. В них, как в омуте, плескался страх с примесью возбуждения, и капитан, словно охотник нацелившийся на добычу, не отпускал. Вел "зверя" прямо в капкан, подбираясь все ближе и ближе к нему. Пашка, будто парализованный этим хищным взглядом, не мог не только бежать, но и просто сделать шаг. — Какого лешего ты хозяйничал в моей квартире, Морозов? — жестко произнес капитан, обхватывая ладонью шею Пашки, притягивая к себе ближе. Хотелось сжать покрепче эту упругую от нервного напряжения шейку, чтобы каждой клеточкой ощутить жар, бушующий внутри, биение пульса. Такое частое, рваное... Но он с усилием сдержал порыв, твердя себе: "Только не навредить!" — Меня полковник ... Спиридонов прислал, подпись взять, — произнес он дрожащим голосом. Симонов скользнул ладонью по плечу завороженного взглядом парня, обхватил шею ладонью, но на удивление нежно провел по скуле подушечкой большого пальца, отчего Пашка резко выдохнул, прикрыв глаза. Задушенный полувздох, полувсхлип вырвался из горла, и парень прикусил губу, напуганный столь острой и яркой своей реакцией на легкое прикосновение. Что было бы, решись Симонов на большее, он и думать боялся. — Ну что, взял подпись? - Симонов дыханьем опалил ухо и Паша ощутил как волна мурашек промаршировала вниз по спине и рукам, поднимая дыбом волоски. — Нееет! - колени Паши подогнулись, он осел на стол, у которого стоял, млея и теряя контроль. — А что же ты в часть не вернулся? - Симонов, глядя в осоловелые глаза Пашки и понимая, что это реакция на него "любимого", сам плыл. Волны возбуждения приливной волной накатывали, формируя в паху тугой узел. Возбуждение жаром опаляло тело и плавило мозг. В голове стало звонко и пусто, а в паху потяжелело, словно вся кровь ринулась вниз. Ноги, казалось, налились свинцом. Член буквально разрывало от напряжения, а яйца ныли от желания выплеснуть сперму. — Вам плохо было... я, ... я не мог оставить вас и уйти, Александр Всеволодович, — протянул Пашка свозь всхлип. Чувствительных сосков коснулась мозолистая рука и Морозов протяжно застонал, непроизвольно выгнувшись навстречу. — Какой я тебе Всеволодович, после того, что между нами было? После того как ты дрочил на мой светлый образ и обкончал мне весь бок? Ты просто обязан называть меня Сашенькой, — его тон был жесток, но движения рук, вопреки всему, были нежны и невесомы. Еще какое-то мгновение назад он стоял прижимая Пашку к себе, а теперь накрыл губы жадным, наказующим поцелуем. Кровь ударила в голову, выталкивая все белее-менее адекватные мысли. Накрывая дозой адреналина и оставляя лишь оголенные нервы, на чистом инстинкте "взять, пометить". — Сашенька, — покорно, словно под гипнозом, повторил Пашка, отдаваясь воле сильнейшего, почувствовал железистый вкус во рту, понимая, что губу ему Симонов прокусил. Еще неделю назад, когда капитан развел его, как деревенского дурачка, он и подумать не мог, что такое вообще возможно. Не в этой жизни, не в этой вселенной. А сейчас — кто бы такое сказал, не поверил бы — он сам целовался с Симоновым. Александр дышал глубоко, втягивая будораживший его все утро аромат, всей силой своих легких. Голова кружилась, ощущение полета не покидало. Он сдерживался из последних сил, чтобы удержать инстинкты, чтобы не сорвало, не унесло крышу... Но не смог... Он резко развернул Павла, толкнул руками на стол и одним движением сорвал с бедер низко сидящие форменные брюки вместе с трусами. А пару секунд спустя щелкнула пряжка ремня, тихо вжикнула молния и по морозовской промежности проехался член Симонова и замер в расселине полупопий. — Мм-м, — раздалось сзади. — Нет! — выдохнул Пашка, сопротивляясь, напрягся. Он впервые в жизни оказался в принимающей позиции. Зная технически как это должно быть, он страшился шквала эмоций готовых поглотить с головой. Кровь молоточками стучала в висках. — Да-а! ... Неужто мамка не учила, что хозяйничать в чужом доме нехорошо? Что за этим последует наказание? — шипел сквозь зубы. Александр провел по бокам, цепляя кончиками пальцев чувствительные соски и удовлетворенно рыкнул, ощутив его сопротивление, оно в какой-то мере подогревало его злость, вернул ладони на талию, крепко сжал, затем обильно сплюнул на ладонь и растер по члену. Придя сюда он не собирался заходить так далеко, хотел лишь напугать отчитать. Но сейчас, когда ощущал недюженное возбуждение парня, приправленное дозой страха... он не мог остановиться. — Ведь ты этого хотел, когда дрочил, когда кончал на меня? - использовал вместо смазки слюну, нежно прошелся пальцами вокруг ануса, после вставил — сначала один, а после и второй палец. Морозов под ним, задрожал. "Дааа...Давай" — прорычал через плечо и подался назад. Пальцы исчезли. Он ощутил, как раздутая, едва не разрывающаяся от возбуждения головка прошла первую преграду. Полоснуло коротко болью и он задышал часто, прерывисто, застонал сквозь стиснутые зубы, постарался расслабиться. И этот полустон, полувсхлип словно стал сигналом к действию. Симонов весьма самодовольно прохрипел, поглаживая аппетитные круглые ягодицы парня под ним, медленно, рывками двигаясь вперед-назад вошел по самое основание, протяжно, из самой глубины своего естества, всем телом ощутил дрожь Пашки, прокатившуюся волной по крепкому сбитому телу. Своей комплекцией, небольшим ростом и этой его блядской эспаньолкой, которая вопреки приказу так и украшала подбородок парня, он напоминал гнома. Это одновременно и умиляло, и раздражало Александра. Он военный — этим все сказано. В армии непозволительны вольности. Здесь правит бал приказ! Он двигался медленно, плавно, каждый раз чуть меняя угол, словно играя на струнах. То выходя почти полностью из узкой, требующей освобождения попки, то загоняя по самое основание. Морозов под ним стонал от удовольствия. Гигантом там внизу Симонов не был и это было просто здорово. Пашка выдохнул сладко, прогнувшись в пояснице. Но вскоре вновь оказался лежащим грудью на столе. Руки дрожали от усталости, но это стоило того. Его вздрагивающее при каждом толчке тело, хриплые утробные стоны, плавный прогиб спины — били по оголенным нервам, повышая степень возбуждения, взрывали мозг Симонова, заставляли терять контроль. Александр буквально втрахивал его в стол, задвигался размашисто и сильно. Прерывался лишь для того, чтобы добавить слюны и сменить угол вхождения. Пашка отдавался, позволял делать с собой все, что тому хотелось, в итоге сам умирал от восторга, понимая, что мужчина сверху, мужчина, чей член он уже принял в себя, рычит от страсти и удовлетворения, полученного благодаря ему, Павлу. Морозов кончил первым, чуть пристанывая на каждом выдохе, вслед за ним, ощутив, как мышечные стенки пульсируют, сжимаются вокруг него, кончил и Симонов. Молча скатился на стул рядом, дышал тяжело и, не произнеся ни слова, будто бы очнувшись от морока в голове и глядя затуманенным взором перед собой, поджав губы, принялся одеваться.
