Заноза.
14 июля 2019 г., 08:28
— Идиот, тварь… Придурок несчастный! — Морозов размашисто, резко и в то же время очень непрофессионально размахивая руками, словно баба, скандалящая на рынке, мысленно бил в голову, в грудь, в живот, особенно смачно и со вкусом по заднице. Еще и еще раз! Буквально завывая от злости и собственного бессилия, дубасил, что есть сил, спортивный снаряд.
Большой спортивный зал с тиром в подвале стал постоянным местом тренировок после каждодневной утренней муштры на плацу. Пашка, словно ошалелый, бил наотмашь, на всплеске адреналина, притопывая на месте, подпрыгивая и крутясь волчком. В лицо плеснуло влагой, взгляд затуманился, и он зло всхлипнул, еще и еще раз мутузя грушу, подвешенную к потолку, но при этом перед глазами стояла фигура совершенно конкретного человека, засевшего занозой в заду. И все же движения его выходили какие-то рваные, неуверенные, словно бил извиняясь, сожалея, по необходимости.
— Неделя, гад! Целая неделя, ну хоть бы один взгляд в мою сторону! — он резким движением расстегнул липучки на перчатках, махнув руками, скинул обе одновременно на пол зала и, целеустремленно глядя перед собой, рванул в душевую.
Вода тяжелыми струями била по голове, плечам и косыми, хаотичными дорожками-ручейками стекала по спине, скрываясь в ложбинке между упругими покрытыми рыжевато-каштановым пушком ягодицами. Пашка тяжело дышал, опираясь ладонями о влажную кафельную стену. Дотронулся пальцами до выбритого подбородка. Оказалось достаточно одного молчаливого взгляда прям тогда, после траха, одного единственного касания к заросшему щетиной подбородку, и ему от стыда захотелось зарыться в сугроб у двери казармы. Спустя час, Морозов остервенело скоблил лицо, избавляясь от поросли. Резался, матерился, но сделал так как он, Симонов, хотел. «А он? Что он, гад такой? Хоть бы слово сказал. Так нет же: натянул штаны на голый зад, прихватил бушлат и молча вышел!» — парень ударил кулаком по кафелю на стене. Плитка протестующе заскрипела.
Пашка не спал ночами, раз за разом прокручивая в уме и то, что происходило в доме Симонова, и то, что он чувствовал после, в казарме, и задавался вопросом: «За что? Неужели за кусок заплесневевшего сыра?» Еще раз двинул в стену и еще, не чувствуя боли, полоснувшей руку, не слыша треска керамики, не слыша звона осыпающихся осколков, не ощущая крови, стекающей по кулаку и разбитым костяшкам. Лишь когда вода окрасилась алым, остановился, прикрыл веки и сквозь влажные ресницы смотрел на скрывающиеся в сливе кровавые ручейки.
Днями он еще как-то умудрялся не думать, выполнял приказы, нес службу, а ночи превратились в пытку. Морозов сделал уже не одну, но и вторую дырку в ремне. Он подошел к зеркалу, взглянул на свое отражение на затуманившейся от пара поверхности.
— Привет, незнакомец…краше в гроб кладут, — провел ладонью по стеклу, убирая влагу. Отражение ему грустно улыбнулось, погрозило вдруг пальцем и произнесло: — Даже не думай! Все будет хорошо, потерпи, дай ему время.
Морозов с испугу шарахнулся назад, не удержал равновесие и с влажным чпоком сел на задницу. «Глюки! Дожил!» — тряхнул головой. Искры брызнули из глаз, но боль отрезвила, заставила собраться, вернуться в реальность. Вернулись звуки, голоса сослуживцев, приказы взводного — начался новый день, который надо было пережить.
***
Симонов опрокинул в рот порцию алкоголя и прикрыл глаза. В «Айвенго», где он зависал последние дни вечерами, ревела музыка, на танцполе извивались пары. И вообще, атмосфера всеобщего веселья, всплески адреналина призывали расслабиться, отдаться всеобщей эйфории. И он честно пытался это сделать, стараясь вытравить из памяти тот день, когда сорвался на мальчишку, трахнул его в каптерке, теперь заливая "раны" скребущей изнутри совести алкоголем. Но хмель не брал. А "раны", казалось, еще больше вспухали и воспалялись, отчего хотелось затравленным волком завыть на Луну. Подумал даже снять девицу на ночь. Ведь он был еще вполне неплох: в расцвете лет и спортивно сложен, — затошнило не от собственного цинизма, не от выпитого пойла. От чего именно он не знал. Понимал лишь одно: каких трудов ему стоило казаться равнодушным, отводить глаза, чтобы не видеть этот, становящийся день ото дня пустым, щенячий взгляд, который, как уже казалось, прожог в нем дыру. Симонов сжал кулаки. Желание прям сейчас, сию секунду, сорваться и нестись в часть, чтобы увидеть эту занозу, засевшую в заду, казалось непреодолимым. Ночами было полегче, все еще ощущался запах волос парня на подушке. Поначалу даже хотел перестирать белье, но передумал. Зарываясь лицом в пахнущую лаймом и мятой наволочку, спал крепко, без тревожащих душу кошмаров (следствия войны). «Блять! Когда же придет перевод?!» Резко выдохнул и вновь затребовал выпивки. Стакан с водкой как по волшебству появился перед ним. Расшаркиваться Симонов не стал, намахнул сразу двойную порцию. С наслаждением и долей мазохизма ощутил, как жгучее пойло побежало по пищеводу, обжигая изнутри, плеснуло горячим в голову и, вдруг, серой мутью осело в желудке. Снова не в одном глазу. «Сууука! Да что же это такое?!» — кинул на барную стойку два косаря и повернулся на выход, потому что больше находиться в этом пропахшем потом и алкоголем баре он не мог. Хотелось вдохнуть именно лайма и мяты. "Мохитооо" - протянул он, прикрыв глаза, и словно по команде за закрытыми веками всплыла низкая коренастая фигура Пашки. Из бара вывалился, едва держась на подгибающихся ногах, привалился к розовой гранитной стене. Вдохнул глубоко, до боли в легких. Морозец сразу, как обрадованный щенок, виляя хвостом, обдал холодным ветром, хлестнул по щекам мелкими льдинками снежинок и запрыгал вокруг, норовя ущипнуть то за щеку, то за зад. А он, как долбанный извращенец, готов был сию минуту запустить руку в штаны, потому что как юнца пятнадцатилетнего перло от жаркого вида вставших будто наяву округлых ягодиц перед глазами, от вида собственного члена, скользкого и блестящего от слюны то появлявшегося, то исчезающего в его растянутой розовой дырочке. У Симонова от всего этого кружилась голова. И вот от этих мелькавших в мозге воспоминаний он действительно хмелел и дурел, как пацан, попробовавший медовухи. «Суука! Да что же это такое?!» Махнул рукой, проезжавшему мимо такси. И долго еще, прикрыв глаза, едва не постанывая, сидел, сжав ладонью через брюки свой напрягшийся член. А дома, едва переступив порог и разувшись, рванул в душ, где яростно дрочил, вспоминая его глубокие карие глаза, доверчиво подставленный зад и даже то короткое напряженное «Нет!», из страха оказаться снизу. Лишь когда в сознании появился расфокусированный от накатывающего наслаждения взгляд и закушенная в попытке скрыть стон припухшая от поцелуя губа, Симонов яростно кончил, забрызгав белесыми струями стену ванной. Оргазм был настолько ярким, настолько фееричным, что Александр на несколько мгновений выпал из реальности, а приглушенный свет в ванной сменился чернотой. «Сууука! Да что же это?» Дышал тяжело и рвано, с трудом приходя в себя. Он, казалось, свихнулся на этом мальчишке! «От недотраха», — решил Симонов и все же задумался над мыслью снять бабу.***
Кузьминична вытерла о фартук с веселеньким цветочным принтом руки и со вздохом села перед зеркальцем в богатой бронзовой раме, представляющей переплетение виноградные лозы и цветы гибискуса восточного. Она очень давно не пользовалась семейным даром, своей магией, пальцы пощипывало от предвкушения и долгого перерыва. Магия требовала выхода, и ее поток, едва сдерживаемый женщиной, казалось искрил. Чтобы попробовать себя и свои силы, она расположила руки над столом, легко встряхнула ладонями, сбрасывая первые энергетические сгустки. В вазе на столе появились с десяток яблок и несколько гроздей винограда. Женщина удовлетворенно выдохнула, вновь вернувшись к зеркалу. Томно улыбнулась своему отражению и… — Свет мой, зеркальце, скажи… тьфу, окаянное… два мира за гранью стекло отрази, что было, что будет, ты мне покажи… — стекло покрылось рябью и перед взором поварихи возник капитан Симонов, самоудовлетворяющийся в душе. — «Ах! Ну что же ты творишь с собой Сашенька? Ведь счастье рядом, а ты мимо ходишь нос воротишь. А ведь и впрямь, хорош жеребец!» — рассматривая налитые мышцы рук, груди, покрытой темными волосками, кубики пресса и узенькую дорожку волос, убегающую от пупа к паху. Изображение затуманилось, словно от пара, скрывая все, что было ниже: и член, и двигающийся рвано по нему кулак. Кузьминична покачала головой. — Проказница! — погрозила то ли стеклу, то ли своему в нем отражению. — Ты мне банку заговоренную покажи, — перед глазами возникла банка заряженных огурцов, подаренная ею Симонову в день рождения. «Плохо, плохо принимаешь, касатик!» Мысли ее были прерваны звонком мобильного, женщина встрепенулась, повела рукой, будто бы стирая изображение, и картинка пропала, вернув ее собственный лик на амальгаме. — Здравствуй, мама! — прошелестела она, едва слышно, подняв трубку к уху. Но и этого тихого приветствия было достаточно, для того чтобы на том конце провода ее услышали, а ворчливый голос ответил: — Здравствуй, дочь! Все сводничеством занимаешься? Порой в детстве казалось, что у матери глаза на затылке или того хуже — она способна видеть через пространство и время. Стеша понимала: мать обладает магией и все такое… Но не до такой же степени! Женщина округлила глаза, нахмурилась, но зеркало убрала в ящик стола. — Ну что ты, мама, упаси Господь Трехликий! — женщина нарисовала непонятный знак в воздухе тонким стилусом. Тот в тот же миг вспыхнул и осыпался серым пеплом на белую скатерть, но Стеша не обратила на это внимания. — Не ври матери, я почувствовала всплеск твоей магии. Слишком долго ты не пользовалась ею, милая. Домой не надумала вернуться? — Нет, мам. И не дави на меня, — Кузьминична недовольно дернула плечом, но трубку от уха не убрала. Мать вот уже лет пятнадцать (Кузьминична даже как-то подзависла, пытаясь в уме прикинуть сколько же лет она открещивается от семейного дара, от родовой магии), а может и больше, не оставляла попыток вернуть заблудшую дочь в лоно семьи. Но Стеша упорно стояла на своем, не соглашалась идти на поводу материнских манипуляций. Даже общепринятый ритуал отказалась пройти, когда ее магические силы не просыпались слишком долго. Считала, что если и придет когда-то к необходимости принять дар, то это будет только ее решение, а не навязанная необходимость. Они побеседовали еще с полчаса, женщина на том конце все еще ворча, но как-то по доброму дала несколько советов и оборвала разговор. — Прости, дорогая! Надо навестить твоего отца! Совсем спятил в своем лесу от одиночества, школу решил открыть бытовой магии. Деток уму разуму учить, а своего так и не нажил, — разочарованно выдохнула она и повесила трубку, не дав дочери вставить и слова. Ещё пару десятков лет назад, когда Степанида, еще совсем юной девчонкой уехала из дома, отказавшись продолжать семейную линию, и захотела жить отдельно, ссылаясь на то, что магией не обладает. (Энергетические потоки в ней были очень слабы, будто замерли, не проснулись) мать не противилась, поверив, что Стеша магически слаба, а то и вовсе пуста. Но сейчас, когда дар раскрылся в полную мощь, но женщина глушила его в себе, не отвечая на зов родового источника, даже матери удавалось ощутить волны ее сильных магических всплесков. Стеша улыбнулась. Мать с отцом по-прежнему ссорятся, но уступать позиций не хочет ни тот ни другая. Варвара Прокофьевна Заболотина по-прежнему жила на отшибе, в крайнем доме у болотца, граничащего с Березниковским заповедником и уступать своему бывшему мужу не собиралась. Его благородная идея могла принести немало бед. Свести на нет стопятидесятилетние труды рода Заболотиных-Леших. Молодежь нынче была непоседлива и самоуверенна. Так и пёрла, не разбирая дороги, все пыталась доказать, что лишь их мнение единственно верное. И в болота шла с неистощимым бесстрашием. Варвара отпугивала как могла, не позволяя лезть в опасную топь. Леший же считал иначе — будут знать, станут осторожнее. Но Стеша подозревала и не безосновательно, что причина вовсе не в детях (которым, кстати, от двадцати лет и больше) и не в школе — это дело благое, а весь сыр-бор в красивой дородной Матильде Марковне Волковой, зачастившей к отцу. Мать просто жутко ревновала. Степанида улыбнулась. Пусть развлекаются, лишь бы ей не мешали!***
Вечером в расположении третьего взвода стояла необычайная тишина. Хотя каждый занимался чем хотел, и по сути была дана команда «Вольно», а взводный на удивление мягок (не иначе сходил к Спиридонову, и они там не в шахматы играли) и имел вид крайне довольный, разомлевший, словно кот, до отвала наевшийся сливок, в воздухе ощущалась некая напряженность. Наряды были распределены еще утром и довольно разумно, остальные занимались подготовкой формы к очередному смотру, посвященному дням открытых дверей. Кто-то, освободившись, играл в карты, кто-то подшивал воротнички, ворча под нос "детский сад какой-то! Еще бы тихий час устроили..." Влад же наглаживал стрелки на брюках, время от времени опасливо поглядывая на сослуживцев. Нет, на него никто не нападал в отсутствие Цыгана, никто не пытался вытащить на откровенный разговор, который неизбежно заканчивается словами «пойдем выйдем!», а там не ограничивается словесными баталиями, принимая рукомахательный оборот. Но все же непонятное щемление в груди заставило Мышкина напрячься. Родители призывников тянулись весь день ленивой цепочкой сменяя друг друга, единые в желании увидеть свое ненаглядное чадо, от чего солдаты третьего взвода практически друг за дружкой бегали на КПП, где припадали к мамкиным грудям, к горячим пирожкам, да вкусняшкам, привезенным родителями. Гостиница за пределами учебки, куда после сходились родители на ночлег, скорее всего тоже была переполнена. Звонок Влада матери на мобильный окончился ничем, а пришедшая после СМСка вынудила задуматься, и он не заметил, что уже по третьему (или по пятому?) кругу пытается утюжить одну и ту же штанину, даже паленым запахло. «Мы уже едем. Связь все время пропадает…» — словно отпечаталось в мозгу. «Кто это мы? Кого мать могла взять в собой? Неужто отец сподобился?» — рассуждал он. И как бы мать не была лояльна к «аборигенам» третьего взвода, где служил Мышкин, отец, если едет с матерью действительно он, в присущей ему манере и с порой заставляющей краснеть прямотой, будет воротить нос и называть всех пидорами. Владу от этих мыслей становилось не по себе. Ночью он спал беспокойно, вернувшийся из наряда Алексей пару раз будил и гладил его по отросшему светлому ежику волос, жалея, что не взял к себе в постель, как делал частенько. Но и сам Котов вымотался донельзя, разгружая с Вороновым и Лариным машину с продуктами. Утром же, едва позавтракав и вернувшись в расположение взвода, старлей Иванов отправил Влада на КПП с напутствием насладиться мамкиной титькой, потому как этого более не случится до самого дембеля. Мышкин косо исподлобья посмотрел ему в спину, молча покрутил пальцем у виска, но отправился на встречу с родителями, а там едва не впал в истерический смех. Мать он увидел издалека. Женщина притопывала ногами, хлопала в ладоши мягкими розовыми варежками и ловко, с задорным почти девичьим смехом уворачивалась от летящих в нее снежков, иногда подбадривала кого-то невидимого из-за стены контрольно-пропускного пункта, но слова издали разобрать было невозможно. Потом вдруг, повернувшись, взвизгнула от радости, как девчонка, помахала Владу рукой и он, взмахнув в ответ, напрягся, ожидая того, кто должен был вот пару секунд спустя показаться из-за стены. «Настя?!» — от неожиданности поскользнулся и основательно приложился копчиком о дорожку, по которой спешно дефилировал как звезда подиума. Услышал одновременный громкий вздох женской половины своей семьи и лег на спину, ожидая когда боль полоснувшая зад отступит. — Настя!.. Апокалипсису быть… — произнес закрыв глаза и, секунду спустя, услышал над собой задорный девичий голосок. — Ну что братец, так и будешь притворяться спящей…эм…клячей. Прости, но на царевну в данный момент ну никак не тянешь. Влад улыбнулся: — Привет, Заноза! — и протянул руку. Настя ухватилась за протянутую ладонь крепко, как-то по-мужски и дернула вверх и на себя. Влад застонал, но все же оторвал многострадальный зад от припорошенной свежевыпавшим снежком земли и обнял девчушку поднимая в воздух. Та взвизгнула, заболтала ногами и захохотала. Мать суетливо крутилась рядом, отряхивая спину и зад Влада от налипшего снега, сетовала на неосторожность старшего сына, на скользкие нечищенные дорожки, на нерадивое руководство части, а Влад лишь улыбался, наслаждаясь теплотой родного голоса. За всем этим не заметил подошедшего с автоматом наперевес дежурного по КПП. — Покиньте территорию части. Тут находиться запрещено. Пройдите, пожалуйста, в здание Контрольного пункта, — произнес парень решительно и указал на выход. Мать тут же засуетилась. А Настя, выскользнув из объятий брата, повернулась к говорящему и встала в боевую стойку. Плечи девчушки напряглись, а на пальцах появилась невесть откуда взявшаяся резинка. Настя прицелилась, натянув импровизированную тетиву рогатки пластмассовой скобкой-пыжом. — Отошёл! А ну-ка отошёл! Стрелять буду, — произнесла девчушка и опешивший на мгновение парень, забыв, кто он и что держит заряженный настоящими боевыми патронами автомат, попятился назад. Затем, словно очнувшись, снова набрал в грудь воздуха, собираясь по всей видимости упорствовать, добиваясь своего. Но Настя решительно перебила парня: — Я не шучу, стрелять буду. — подняла руку выше и прицелилась вновь. В этот момент Настюха была похожа на взъерошенного воробья, вставшего на защиту гнезда с птенцами. Влад хмыкнул, ожидая, чем закончится противостояние, попутно косясь на наблюдавшего молчаливым столбом за происходящим начальника части, курящего в форточку собственного кабинета, и взял за руку охнувшую от неожиданности мать. Спиридонов молчал, хмурился, чуть по-собачьи склонив голову набок. Но глаза его сверкали живейшим интересом ко всему происходящему. Парень-дежурный размышлял пару секунд, затем сплюнул себе под ноги и опустил автомат: — Черт с вами, пусть начальство разбирается, — с улыбкой от уха до уха ретировался на пост. И Влад понял, что после попадет им обоим и ему, и этому придурку, не сумевшему настоять на своем. Но это будет после. Он снова скосил взгляд и увидел одобрительный кивок командира и поднятый вверх из кулака большой палец. Напряжение, сковывающее плечи до этого момента, отпустило. Настя расслабилась, повернулась к брату, в одно мгновение становясь все той же девчонкой пятнадцати лет, занозой и проказницей. И вдруг произнесла: — Пи-ить хочу, — мать растерянно посмотрела на дочь, потом на Влада. — У нас вода закончилась. Не снег же ей есть, — мать виновато глядела на сына. Мышкин кивнул, соглашаясь, и повел родных по территории к столовой, заодно показывая и рассказывая, что и где в части находится. Он активно жестикулировал руками, стараясь сдобрить свой рассказ красочными подробностями из жизни части, забавными случаями, произошедшими с ним самим и его товарищами. Когда и куда исчезла Настя, не понял никто из них, но спустя минут десять Влад услышал шум со стороны корпуса второй роты. Остановился, нахмурив брови. «Настя!» — промелькнуло как фон и он на всякий случай огляделся вокруг, вдруг все же сестра где-то здесь, рядом. Но будто в подтверждение накативших страхов и догадок дверь корпуса с треском отворилась, едва не слетев с петель, ударилась о стену и, вновь вернувшись в положение «закрыто», основательно так приложила по лбу вывалившегося на улицу солдата. С него ручьями текла вода, он бежал по направлению гаража со смачным хлюпом, чавкая полными воды берцами. Следом вывалились еще трое таких же мокрых и пришибленных сослуживцев. — Разводной! Разводной проси! И газовый, самый большой! — вразнобой кричали они вслед несущемуся товарищу. Там за дверью громко кричали, спорили, матерились и гремели. Влад было дернулся к раскрытой, повисшей-таки на одной петле двери, в груди разворачивалась и росла злость на сестру, — она как ходячая катастрофа уничтожала все, к чему прикасалась, — но остановился. Процессию свежевыкупанных парней замыкала Настя, с довольной миной на улыбающейся моське. На щеке девочки красовалась черная, судя по всему от грязи полоса, но выражение благолепия и неописуемого кайфа, свело на нет зарождающееся во Владе раздражение. — Ну и что ты снова натворила? — вздохнул он, укоряюще глядя на сестру. — Ничего! … Я пить хотела, а у них кулер не пашет, а в умывальной кран потек, капал сильно. Я повернуть хотела, а он сломался. — Настя, опустив глаза, ковыряла ногтем мозоль на ладошке. — И вот… — девочка виновато взглянула на брата и вновь сразу опустила взгляд. Но даже тех пары секунд оказалось достаточно, чтобы увидеть, что ни капли раскаяния в глазах проказницы нет. — Дочь, ты меня с ума сведешь, — разочарованно выдохнула Вера Мышкина. А Настя тут же словно не она только что учинила потоп в соседней казарме принялась канючить: — Я е-есть хочуу-у! Из-за довольно низкого росточка, Настя выглядела намного младше своих лет, но проблем приносила значительно больше и ширились они, нарастали и наслаивались одна на другую в геометрической прогрессии. — Уммм… — застонал Влад и вцепился сестре в руку, словно клещами, — Ты всех тут с ума сведешь, Заноза! Пошли уже в столовую, накормлю… Поскольку завтрак уже закончился, а время обеда еще не пришло, народу в столовой не наблюдалось. Влад усадил все компанию дам за ближайший к раздаточной столик и крикнул: — Теть Стеша! Ты голодных и страждущих не накормишь? — улыбнулся матери. Относящаяся к нему по-доброму и с долей материнского тепла Степанида Кузьминична не каждому позволяла вот такую фамильярность, но к Владу относилась интуитивно по-особому. Мышкин поначалу удивлялся, с чего бы вдруг ей вот так выделять его в числе других, но после свыкся с её своеобразной привязанностью и даже любовью. А потому и сам стал звать её просто и даже как-то по родственному, тетей Стешей. Повариха высунулась в окно раздаточной: — Это ты, касатик? Ой, а кто это там с тобой? Неужто Верочка Мышкина? Господи! — она скрылась за стеной, а после появилась вновь, но справа из двери. Женщина неслась, словно Бригантина на всех парусах, призывно покачивая бедрами, раскрыв руки, будто пыталась поймать кого, либо объять необъятное. — Верочка, ты ли это? — Стеша!? Женщины столкнулись на полпути к столику. Владу показалось, что Кузьминична сейчас просто снесет напором его хрупкую мать и врежется в стол. От чего сам ухватился за столешницу и приготовился к удару. Но те, словно две волны, налетев друг на друга, остановились и защебетали о жизни, семье, работе и службе, обо всем на свете, и Мышкин приуныл: «Это надолго» Вернула всех к действительности Настя. Она вновь запрыгала, приговаривая: «Есть хочу! Есть хочу!» Степанида, словно получив сигнал, отстранилась, засуетилась: — Сейчас, моя куколка! Сейчас, моя хорошая! Потерпи пять минут. — и с легкостью балерины унеслась на кухню. Загремели чашки, ложки, поварешки. Похоже хозяйка супа и пирога собирала как минимум с добрый десяток блюд, отчего у Влада засосало под ложечкой. Он сглотнул набежавшую слюну и отправил Настю с матерью мыть руки, сам замер в предвкушении. Сначала вернулась мать, и панически забегала взглядом по столовой. — А Настя-то где? Она раньше меня руки мыла. Я с ней с ума сойду! — запричитала она. Когда Мышкин уже собирался броситься на поиски сестры, появилась и сама Заноза, с открытой банкой сгущенного молока и большой в полруки краюхой хлеба. — Настя, не перебивай аппетит, — кинулась в атаку мать. Настя же окинула всех взглядом «не ссыте, прорвемся», демонстративно запихнула в рот большой кусок хлеба, заев его сгущенкой. Кузьминична расстаралась на славу. Прикатив к столу тележку с блюдами, расставила все, едва не роняя на пол, поскольку тарелки уместились с трудом, и со словами: «Ну, рассказывай, Верочка!», уселась напротив, постоянно подкладывая то Владу, то Насте особенно вкусные кусочки. От тихого жужжания женщин над ухом или все же от обильной трапезы Мышкин, разомлев, прикрыл глаза, время от времени, сквозь ресницы поглядывая на копошащуюся в рюкзаке Настю задумался. Оказалось и Кузьминична и местный лесник имеют какое-то отношение к Березникам, к магическому миру. С магией местного Лешего он столкнулся еще на второй неделе пребывания в части, а вот то, что и Кузьминична имеет волшебный дар, не подозревал. Мысли как пчелы кружились в голове, все больше расслабляя, уводя за пределы реальности. «Где Настя?!» — восклицание матери прозвучало подобно выстрелу и расслабившийся, привалившийся к спинке стула Влад едва не свалился на пол. Он заозирался вокруг, сканируя глазами огромный зал, заставленный столами и стульями. Но девчонки не было. Холодный липкий пот покрыл спину. — Настя… — с тоской и обреченностью просипел Влад и кинулся на улицу. Все утро махавший лопатами на расчистке снега «Голубой батальон», с потаенной завистью солдаты, смотревшие на Мышкина прогуливающегося с родными по территории, сейчас вповалку лежали в расположении взвода и тихо посапывали в две дырки. Кто-то уже спал, так что танком не разбудить, кто-то еще только уплывал в царство Морфея, но в казарме стояла тишина, нарушаемая лишь тихим беспорядочным сопением. Солдаты, так неожиданно оторванные от родного дома, насильно выдернутые из той мирной привычной им жизни и брошенные сюда в армейские будни, то суровые и суетливые, то спокойные, так похожие на ту жизнь за каменным забором, особенно ценили эти редкие минуты тишины и покоя. Ценили, когда взводный, старший лейтенант Иванов, внезапно срывался по звонку и, дав ЦУ сержанту Мухину, с горящими глазами уносился прочь, по каким-то срочным своим делам, и использовали единственно доступным способом: дрыхли, как сурки. Настя вошла в казарму и огляделась. Мрачное помещение с парой одинаковых дверей вдоль длинного коридора, стены которого были увешаны плакатами с одной стороны, и парой автоматов типа банкомата на другой. Скорее всего кофейный или еще какой. Он был необычно огромен, будто какой-то местный "кудесник-Кулибин" переделал под эту "нужду" игровой автомат. Настя других, кроме тех что стояли на вокзале и не знала. Далее большая комната с безликими тумбочками, множеством кроватей на панцирной сетке, голые серо-голубые стены, словно покрытые пылью. Обшарпанные полы, неопределенного цвета с облупившейся краской — свидетельством их частого мытья — все напоминало девочке пионерский лагерь. Тут же вспомнились вымазанные в зубной пасте сонные лица друзей, связанные узлами шнурки мальчишеских ботинок, и Настя загадочно улыбнулась. Девочка осторожно двинулась между кроватями, стараясь не скрипеть половицами. Макнула палец в сгущенное молоко и осторожно поднесла к губам ближайшего солдата. Липкая сладкая субстанция тоненькой струйкой потекла по губам парня. Он по всей видимости от щекочущего чувства облизнулся, улыбнулся и повернулся на бок, подсунув ладони под щеку. Молоко, продолжая струиться оставило тонкий липкий след на второй щеке, мочке уха и шее. Настя улыбнулась и повернулась к его товарищу напротив. Парень был достаточно большим, чтобы в груди проказницы зародились сомнения, но девочка отмела их своим волевым решением и вновь макнула палец в сгущёнку. От неосторожного движения ложка выскользнула из банки, визгливо чиркнув по бортику, и упала прямиком в берцы парня. — Ащщ, — зашипела юная сталкерша и склонилась ниже, по-прежнему прижимая банку к груди, заглядывая в ботинок, где исчезла ложка. Брезгливо поморщилась. Молоко липкой лужицей растеклось по поверхности стельки. Банка опасно накренилась и сладкая белая субстанция тонкой струей потекла во второй ботинок. Настя выругалась и выпрямилась оглядываясь вокруг. Все по-прежнему спали, как говорят «без задних ног». Сердце забилось пойманной птицей. Достаточно осмелев, проказница продолжила свое важное дело, пачкая губы, наливая сгущенку в обувь и связывая шнурки. Затем точно так как пришла, осторожно поставила опустевшую банку у древка знамени роты и прошла дальше по коридору. Очень хотелось в туалет и пить. Но в туалет больше. Девочка заглядывала в каждую дверь, пока не нашла ту, что искала, справила нужду и пошла на поиски того, что можно пить. Тут же рядом в коридоре оказался автомат для кофе и разных так любимых детьми вкусностей, вроде батончиков и чипсов. Настя покрутилась перед ним, но замерла, привлеченная странным тиканьем, доносившимся из приоткрытой двери напротив. Настя медленно подошла и осторожно толкнула створку от себя, просунув любопытный нос в кабинет. Причина тиканья нашлась сразу: на потертом, лишенном полировки столе у окна стоял странный прибор, напоминающий Насте качели, только раскачивались на тросиках на модели кресел, а металлические шарики, ударяющиеся друг о друга и словно секунды отсчитывающие время каждым ударом. Девочка какое-то время наблюдала за шариками, потом села в кресло у стола и стала перебирать бумаги, лежащие стопочкой на углу. Но и этим она занималась недолго. «Джингл-беллс, джингл-беллс...» — напевая себе под нос и превращая исписанные листки на столе в кораблики, самолетики, журавликов, которых довольная результатом Настя затем расставляла по всем плоским поверхностям кабинета и между которыми тянула тонкий силиконовый проводок, соединенный с творением китайцев — тремя связанными вместе тоненькими хлопушками (Или это были петарды? …Да какая разница?!). «Джингл-беллс, джингл-беллс...» А затем привязывая шелковую серую от постоянного ношения в рюкзаке и хватания руками бечеву к ножке стола. Второй конец этой нити превязывая к кольфу на хлопушках и укрепляя те между двумя тяжеленными томами «Стратегии и тактики… бла-бла-бла», Настя даже прикусила кончик языка от сосредоточенности. Вскоре бумага закончилась, а желание пить стало непреодолимым, и она покинула кабинет, вернувшись к кофейному автомату. Она разглядела на передней панели прорезь для монетки и полезла в рюкзачок, что висел за спиной. Денег мать ей не давала, зато где-то на дне лежал жетон от телефона-автомата, который она в прошлом году выменяла на булку с маком у младшего брата. Жетон не лез, хотя и прорезь была достаточно большая. Вот никак и все тут! Но Настя не отчаивалась, все пыталась впихнуть его во внутрь. Мягкий металл гнулся и пружинил. В конце-концов он встал в распор, но не провалился, и желаемого кофе так и не выдал. Девочка нахмурилась и обошла вокруг этого железного монстра, что спёр ее металлический кругляк и остановилась у дверцы, повернутой в угол. Свой жетон дарить этому железному монстру младшая Мышкина была не намерена. Щель между стеной и дверцей была небольшая, достаточная, чтобы пролез худенький парень. Настя конечно парнем не была и в это пространство уместилась свободно. Вытащила невидимку удерживающую рассыпающиеся по плечам коротенькие пряди и принялась ковыряться в замке. Она медленно, будто заправский медвежатник вскрывающий сейф со сложным кодовым замком, осторожно поворачивала невидимку, прислушивалась, ждала щелчка. Замок оказался несложным, поддался довольно легко. И вот уже юная сталкерша скрипнув дверцей пропихивала в аппарат сначала рюкзачок, а после и сама влезла во чрево кофе-машины. Внутри было темно и тесно. Маленький фонарик, «мышиный глаз», мигнул светодиодным глазком и высветил сантиметров на тридцать пространство вокруг нее, и Настя увидела перед собой два баллона с жидкостью, витиевато свернутый спиралью нагревательный элемент, похожий на змеевик самогонного аппарата, тумба со вставленными друг в друга стаканчиками и плашка с пластиковыми палочками для вымешивания. Далее на изогнутой передней панели виднелся закрытый блок приема нала, но жетона видно не было. Настя раздосадованно выругалась, с трудом приподнялась и едва ухватилась за него, как послышались шаги. Грубый мужской голос скомандовал «подъем» и построение на обед, и тут же воцарился хаос. Послышались ругань, скулеж и беготня. Настя замерла. Щеки запунцовели и невольно растянулись в задорную улыбку, обнажая притягательные ямочки и ровный ряд сахарно-белых зубов. «О да, шалость удалась!» В этот момент ей даже стало не жаль потерянного жетона. — Да что тут происходит? — взревел Иванов, когда мимо него пронесся, оставляя на полу белые липкие следы, с берцами в руках и отвращением написанным на лице очередной из его подопечных. Солдаты пытались сделать шаг и складывались между коек, будто выбитый в боулинге страйк. матерились и подозрительно разглядывали друг друга в поисках шутника. Но на всех помятых со сна физиономиях четко сформировалась злость и желание найти засранца. Раздосадованный Иванов, зло выматерившись, повернулся к кофейному автомату. Сейчас, когда Спиридонов по сути сделал ему предложение съехаться, какому-то гаду надо было испортить все впечатление от этого события. Сергей злился. Нет! Это мягко сказано. Он был в ярости! И только кофе мог привести его в благостное, более-менее спокойное состояние. Он попробовал вставить монету в приемник нала и ничего. Иванов склонился к прорези и от удивления даже замер. В щели торчала изогнутая металлическая пластинка, блестя тонкой серой гранью. — Какой идиот воткнул туда кусок металла? — заорал он, развернувшись к строившимся в шеренгу солдатам. На губу захотели? Иванов, блох ему в трусы, был вспыльчив как спичка. Вот только улыбался, говорил спокойно и даже как-то по-дружески что ли, но спустя мгновение уже орал и пыжился. — Сам такой, — не удержалась Мышкина и зажала рот рукой, чтобы не ляпнуть еще чего. Иванов испуганно отшатнулся и замер. — Кто здесь? — напряженно прищурился. Естественно вечно молчавший столько лет аппарат заговорить бы не смог. Там определенно кто-то был. Старлей обошел его вокруг и, увидев раскрытую дверцу, улыбнулся. Склонившись он протянул руку во внутрь, попытался схватить того, кто был там, внутри. И даже ухватил, ни то за ногу, ни то за руку, он так и не понял. Потому что тот, кто прятался в этом железном аппарате укусил… Впился острыми как показалось Иванову, словно бритва зубами ему в руку. — Твою ж копалку! А ну выходи! — кружил он и ревел, как медведь у горшка с медом. — Не выйду, — послышалось ни то детское, ни то девичье в ответ. И до Насти, согнувшейся в три погибели в этом железном шкафу донесся дружный мужской хохот. POV Влад. Из столовой я выскочил со стойкой как пробка в бутылке уверенностью, что Настю я найду быстро. В отличие от сестры, территорию учебки и расположение учебных корпусов и казарм я знал как свои пять пальцев, и найти Занозу мне будет как эти самые «пять пальцев об асфальт» Пробежавшись по территории вокруг столовки, казарм второй и третьей роты, а так же вокруг гаража, взвода обслуживания и музыкальной роты (не забыв при этом заглянуть в закуток, где меня впервые поцеловал Цыган), уверенность свою я порядком подрастерял. Да и как тут не начать волноваться и не кинуться в откровенную панику, когда все, к чему прикасается эта проказница, заканчивается бедой… Нет, катастрофой!.. А то и вовсе апокалипсисом. И чем дольше я ее ищу, тем больше бед наворотит эта Заноза. По большому счету, тут и спрятаться-то негде, не то что в наших Березниках. Каждый куст схоронит — не отыщешь, каждый сугроб, что перина пуховая с одеялом, спрячет — не найдешь. Оставалось лишь одно место, куда он могла пойти, лишь одно, о котором писал много и неоднократно — расположение нашего взвода, казарма «Голубого батальона». Я услышал шум еще на подступах к корпусу. Казарма гудела, словно растревоженный медведем улей (или лучше сказать Занозой?). Вот почему-то я больше чем уверен, что весь шум-гам затеян только из-за ее присутствия. И оказался прав на все сто. То, что предстало передо мной, когда я вошел в казарму, в двух словах описать трудно: носящиеся в умывальную и из нее сослуживцы были вымазаны ни чем иным, как сгущенным молоком, старлей буквально кипевший от ярости вышагивал, словно тигр загнавший в угол добычу, но так и не сумевший добраться до нее. Лицо его покрылось безобразными красными пятнами, а глаз дергался от нервного тика. Впрочем, я замечал за ним эту странность всякий раз, когда он смотрел на меня, так что можно с уверенностью сказать, что у него стойкая неприязнь именно к членам моей семьи (даже лестно, в какой-то мере). Иванов запустил руку за дверцу кофейного аппарата, пытаясь по всей видимости схватить того кто за ней был, и уже через секунду с шипением отдернул ее: — Выходи! … Кому говорю! — буквально прорычал он и все притихли словно ожидая ответа от бездушной машины. — Не выйду! — прозвучало в ответ до боли знакомо и я едва не присел. — Настя! — прошептал на выдохе и старлей цепким взглядом бульдога посмотрел на меня. — Настя? — голос его, казалось, сочился ядом. — Сестра, — севшим голосом объяснил я, глядя виновато округлившимися глазами, под дикий хохот парней. — На твоей совести, учти, — прошипел он и скрылся за дверью своего кабинета. — Заноза, выходи! Тут тебя не тронут, не бойся. — А я и не боюсь, — пробормотала Настя, выбираясь наружу (Красная шапка с большими помпонами на маковке и у подбородка сидела набекрень, местами затянутая паутиной, щеку и глаз пересекала неровная темная полоса грязи). За дверью что-то громко хлопнуло. Я от неожиданности присел, разговоры и шум вокруг обрубило, словно выключили звук, а Заноза поморщилась от громкого раскатистого мата, прозвучавшего из кабинета взводного. Дверь ударилась о стену, едва не сорвавшись с петель, на пороге появился растрепанный командир взвода с самолетиками в руках. Он окинул взглядом тут же нахохлившуюся Настю: — Пиздец тебе, Мышкин… а твою Красную Ша… (захлебнулся, так и не закончив фразу) чтобы я больше тут не видел, — и снова скрылся за дверью. — Пить хочу, — словно ничего не произошло, выдала эта самая «Красная Ша», и казарму накрыл новый взрыв хохота. Я обреченно вздохнул: «Похоже в наряде мне быть до конца службы» — Пойдем уже, Заноза!
