Так чтобы сразу и под корень
20 июля 2019 г., 16:40
— Пить хочу… — выдала Настя и замолчала, виновато опустив голову под пристальным взглядом Влада.
Хотя виноватое лицо и скорбный вид говорили о раскаянии, взгляда, брошенного ею на брата, хватило ему, чтобы заметить, что ни капли той самой вины проказница не чувствует и весь ее вид лишь маска, умело используемая в своих целях.
Мышкин вздохнул. Он ей не поверил ни на йоту, сбившись со счета всех проделок и проказ, после которых по традиции и по старшинству огребал он. И в том, что непрошибаемый темперамент сестры когда-то изменится, не было никакой гарантии. Да и не хотелось ему, чтобы живой, упрямый, своевольный и не лишенный чувства юмора характер этой "занозы" хоть сколько-то изменился. Наверное сто раз был прав дед, когда говорил, что «лишь у Насти в этой семье есть яйца».
Естественно, это обижало Влада, но сути не меняло, поскольку он, мягкий и тихий, взявший больше качеств от матери, чем от отца, в которого пошла Настя и остальные его братья, был как лилия среди чертополоха.
— Пошли уже, Заноза, напою!
Ещё раз поправив шапку и бросив взгляд в небольшое зеркальце, с поврежденным от времени амальгамным слоем, от того имевшее несколько желтоватый цвет и криво висящее у входа, Настя, а следом за ней и Влад выкатились на улицу и, словно споткнувшись, встретились взглядом с плачущей матерью, растерянно стоявшей посреди плаца.
Младшая Мышкина, охнув и сжав кулаки, бросилась к ней.
— Что случилось, кто тебя обидел? — девочка воинственно топталась рядом, скрепя расшитыми унтами по свежевыпавшему снегу.
Мать, как-то смутившись и подобравшись, словно готовясь сделать рывок вперед, посмотрела на дочь, но, отчего-то враз растеряв свою воинственнось, вздохнула. Плечи ее опустились, будто бы устав нести непомерный груз проблем, что раз за разом с периодичностью в неделю или две, ложились на ее хрупкую спину. И не было никого, с кем этот груз можно было бы разделить. Вовсе не по причине тотального одиночества. Нет! Рядом были родители, подруга, иногда и муж (объелся груш, провались пропадом его работа!). Просто рядом не было никого, кто бы посочувствовал, не считая проблемы чем-то надуманным, притянутым за уши.
— Обидел? Меня? — не понимая спросила она. После вдруг взгляд ее прояснился, словно выдернув из задумчивости: — Что ТЫ натворила, дочка?
— Прости, мам, я не нарочно, как-то само получилось, — Настя потупилась, ковыряя носком сапожка снег.
— Само получилось?.. — Вера поправила на голове дочери съехавшую набок красную шапку с огромными помпонами на маковке и возле ушей, как-то совсем по-детски ухватила её за упакованную в такие же красные варежки ладонь и потянула за собой в сторону КПП. — Ну надо же! Само получилось, прям волшебство какое-то!
Больше в этот день Мышкин не видел ни мать, ни сестру. И вообще провел его, занимаясь самобичеванием. Иванов, встречаясь с ним взглядом, смотрел пристально, изучающе, словно пытался что-то решить для себя, затем вдруг недовольно хмурился и повторял: «Ну ты попал, Мышкин!» Под конец дня от этих его слов и от этих взглядов Влада начало конкретно мутить, и он невольно огрызался на любой вопрос. Затем смотрел затравленно и просил прощения. Вот так же под горячую руку попал и Цыган, вернувшийся вечером с наряда, по началу ничего не понявший из сбивчивого рассказа Влада, а после, расслабив его поцелуем в умывальной, обняв за талию, прошептал уткнувшись носом в макушку: «Не паникуй, прорвемся!» — и Влад верил, прижимаясь к широкой груди парня, и вздыхал.
***
Пашка смотрел пустым взглядом на унылый по зимнему снежный пейзаж за окном, перебирая в памяти моменты того памятного дня, когда Симонов, пусть грубо, но все же аккуратно, отлюбил его в каптерке, врезавшиеся в мозг холодным клинком. От боли внутри, где-то там в районе сердца, казалось, разверзлась огромная дыра, которая поглощала всю его энергию. В тот единственный раз он был принимающей стороной, хотя и дающей никогда не был. А тот первый в жизни минет в общественном туалете, на городской автостанции, после которого он наивно решил, что влюблен в друга — эксперимент, который они ставили с Колькой — принять за положение верхнего тоже вряд ли можно. Ему стало противно. «Кто же мог знать, что ему будет противно от самого себя?» — потрогал край разбитой губы. Не хотелось ничего. Вообще! Вот просто сидеть и тупо смотреть в одну точку. Но даже это маленькое желание оказалось недоступным. — Ты чего тут сидишь, нахохлившись, как сыч? Лосев заглянул в каптерку и потер глаз, покрасневший, вспухший после вчерашнего спарринга в спортзале, принимавший уже привычный желто-фиолетовый оттенок. Начались заявленные еще в первые дни октября занятия по восточным единоборствам. Да и у кого сегодня не было синяков? Наверное только у тех, кто был в наряде и ленивых. Остальные были помечены множественными боевыми ранами, шрамами. Короче, огреб каждый. Хоть какие-то изменения. Только в его личной жизни все было по-прежнему. Симонов воротил от него нос, словно от заразного проказой. Пашка неоднократно, стоя на посту, видел его вечерами, бредущего по единственной дороге, связывающей Белорецк, часть и военный городок при части. Пьяного, мотыляющегося из стороны в сторону как сопля, и орущего песни, а иной раз и просто матерящегося. «Сопьется, дурак!» — Ну и чего ты торчишь в дверях? — выдернул его из мыслей Кабанов и попытался протиснуться в каптерку, мимо прислонившегося к дверному косяку Лосева и застрял. И не просто застрял! Повис, ни туда, ни сюда, как пойманный на крючок сом. Зацепившись за торчащий в косяке гвоздь, ощущая своим задом, как его корявая шляпка проходит сквозь ткань штанов и холодным металлом впивается в ягодицу. Он попытался отстраниться, чтобы не висеть на гвозде, подобно глупой пучеглазой рыбине, невольно прижался пахом к Лосеву. — Чы чего об меня трешься, Кабан? Или передумал и готов подставить свою розочку для меня? — его сальный взгляд пробежался по лицу, пухлым губам Кабанова и залип на нижней губе, чуть более сочной, чем верхняя. Лосев с улыбкой склонился над Славиком, замершим, как кролик перед удавом. Тот вдруг пришел в себя, дернулся: «Нет!», — и, забыв о гвозде, ввалился в каптерку. Послышался треск рвущейся ткани. А поскольку это никак не кевлар, на дверном косяке, а точнее на гвозде, осталась и часть брюк Славки. — Да отвали ты со своим предложением! — отталкивая Лосева и зияя приличной дырой на заду, подошел к Морозову. Пашка напрягся, помня их так и не случившееся примирение и надеясь, что на этот раз Славка к нему по делам хозяйственным. Но не тут-то было! Этот хмырь остался верен себе. — Мне нужно… я хотел тебя попросить, короче вот, — он положил перед Морозовым блокнот исписанный косыми строчками со множеством исправлений. — Кабан, — Пашка сжал губы в тонкую ниточку, его, словно волной, накрыло злостью и зашумело в ушах, отчего стало слышно и довольно отчетливо биение собственного пульса, — сколько тебе говорить, не пишу я стихов, попросту потому, что не умею! — Но мне очень нужно… — Единственное, что тебе сейчас действительно нужно, это зашить дыру на заднице, ежки-матрешки! — кипел Морозов. — И не сиять пятой точкой на потеху взводу и Иванову, — он хлопнул на стол катушку ниток «защитного» цвета и блистер с набором швейных игл. Сам же отвернулся, вновь углубившись в свои безрадостные мысли. Хотелось напиться. Вот так, как это делает Симонов. Так, чтобы в хлам, чтобы все мысли и болезненные эмоции в мозге расплавились и вытекли через уши. Захотелось очистить сознание. А для этого надо было найти выпить. И Пашка нашел. Да. Одна неделя сменила другую, а в его личной жизни, которую он так старательно прятал от всех, ничего так и не изменилось. Он по-прежнему глазами нашкодившего кота старательно ловил взгляды Симонова на занятиях. Высматривал его в каждом встретившимся офицере и с завидным постоянством спятившего маньяка искал, даже стоя на посту во время выпадавших на КПП нарядов, и вздыхал, так и не получая ответа. От безысходности ловил себя на том, что всё чаще стало казаться, будто он попал в ловушку собственных чувств и иллюзий, навеянных мозгом. Ощущал себя сейчас заключенным, хватающимся за решетку собственных хитро сплетенных эмоций, но выхода найти не мог. И эта тюрьма казалась тем прочнее, чем глубже и дольше он занимался самокопанием. Симонов, в отличие от него, все так же отводил глаза и вел себя так, словно Пашки не существует вовсе. А вечерами пил в баре, глушил всколыхнувшиеся чувства. Ночами же по-прежнему спал носом уткнувшись в подушку, старательно ловя ускользающий аромат мальчишки. Слабый, уже практически незаметный, не приносящий облегчения. Отчего злился на него ещё больше, нервно сжимая кулаки, стоял у дверей аудитории, чтобы сделать шаг, и там вновь встретиться с его щенячьим взглядом. И ждал перевода, словно он катализатор или ключ, или спусковой крючок, что освободит его от засевшего в мозге парня, от эротических снов, после которых он просыпался неудовлетворенным и жутко злым. Приходилось по-быстрому воспользоваться кулаком, но и это облегчало ситуацию лишь на короткие утренние часы, а после вновь в голову лезли шальные образы и мысли, отчего все оставшееся время он ходил как чумной, борясь со своим возбуждением. Да и алкоголь, который он так усиленно вливал в себя, не помогал. А перевода все не было, службу же никто не отменял, провались оно всё пропадом! Стоять на улице, на морозе было холодно. Ветер, разыгравшийся с утра и гнавший мелкий сыпавшийся с неба снежок легкой поземкой, старался «укусить» за нос, за уши, залезть за ворот бушлата, выстудив нутро. Но даже этот морозный день был для него желанней бесцельного брожения по расположению взвода, желаннее насмешливых взглядов Иванова и подколов сослуживцев. Хорошо, что ждать смену оставалось совсем недолго, минут пятнадцать и его заменят на посту. Пашка поднял взгляд на туманное, скрывающееся за деревьями закатное солнце, на кружащуюся над рощей стаю воронья, потрошащую, по всей видимости, мусорку в военном городке. А после, уловив краем глаза движение справа, отпустил взгляд. Симонова, бредущего по дороге в приличном подпитии, он узнал сразу. Без шапки (наверняка потерял), в растегнутой до пупа куртке и бубнящий что-то себе под нос, он размахивал руками и, по всей видимости, ругал. Лицо его раскраснелось, а осоловелые от выпитого горячительного глаза казались похожими на узкие щелочки. Весь его облик был достаточно расхристанным. Поравнявшись с КПП, он остановился, пристально посмотрел на Пашку и, видимо не узнав, резко задрал руку к непокрытой голове и отдал честь, бодро щелкнув каблуками ботинок: — Служ-жу Отеч-с-ву! — произнес, покачнулся и, не удержав равновесия, повалился лицом в снег. — Замерзнет, бля! — произнес из-за плеча, подошедший на смену Лосев. Морозов от неожиданности вздрогнул, но тот не обратил на него внимания, по-прежнему хмуро глядя на шебуршащегося в снегу замполита. Оставить его здесь в снегу Пашка не мог, но родившаяся идея требовала поддержки, по меньшей мере. — Слушай, помоги поднять, — решительно произнес Морозов и кивнул в сторону Симонова, ожидая решения Лосева. Сашка сначала поморщился брезгливо, — мол охота тебе с ним возиться, — но все же пошел следом, и уцепился за другую руку, поднимая пьяное, расслабленное тело на ноги. — И куда его теперь? На КПП оставить нельзя, влетит. — Может прикроешь? Я пост тебе сдал, отведу его домой, где живет уже знаю, и вернусь, — сказал Пашка, но решительности в нем поубавилось. Лосев в ответ лишь улыбнулся, но вслух ничего по этому поводу не сказал, лишь кивнул — прикрою. Пашка, испытав нечто вроде взрыва эмоций в груди, не смог подавить радостной улыбки. Сашка посмотрел на него и покачал головой — влетит обоим, но останавливать не стал. Еще долго смотрел вслед двинувшейся в городок, покачивающейся при ходьбе паре. Пашка шел достаточно медленно, стараясь не уронить "налакавшегося идиота". Тот всю дорогу норовил подбить провожатого заплетающимися ногами, пел песни, признавался в любви и всяческом уважении, несколько раз останавливался, чтобы, как он выразился шепча на ухо Морозову, «пометить территорию» или чтобы познакомиться со своим провожатым, требовал смешно, по-киношному: «Имя, сестра, имя!»* Паша, не скрывая, назвал и имя свое, и фамилию. Но тот, по всей видимости, был настолько пьян, что тут же забыл обо всем, потому что через некоторое время остановился вновь, заглядывая в лицо и снова потребовал назвать себя. Морозов вздохнул, понимая, что Симонов пьян настолько, что если он даже переспит с ним сейчас, тот по утру и не вспомнит об этом. А после вновь подхватывал под руку и тащил к дому. На четвертый этаж Морозов затащил его с трудом, успев выматерить во все корки и эти «хрущевки», и отсутствие лифта, и Симонова, волочащего ноги по лестнице и нисколько ему не помогающего. Уже на лестничной площадке прислонил его тушку к стене у самой двери, пытаясь отдышаться. Сердце как молот бухало в груди, легкие, подобно мехам доменных печей, с шумом втягивали воздух. — Тяжелый гад! — хрипло пробурчал Пашка, уткнувшись лбом в грудь Симонову, и закрыл глаза. Перед взором плясали цветные всполохи, голова кружилась. — Прости… — услышал тихое над ухом и вздрогнул, ощутив вдруг тяжелые ладони на своей спине, а мгновение спустя холодные пальцы проникли под ворот бушлата, поглаживая короткий русый ёжик волос на затылке. — Прости… Морозов ждал. Может скажет что-то ещё, по имени назовет или… Да какая разница! Неважно что, лишь бы слышать этот голос, обращенный к нему. Но Симонов молчал. С трудом оторвав голову от груди Александра, он всмотрелся в лицо. Тот стоял с закрытыми глазами, будто спал. И было сложно понять, осознавал ли он то, что делал? Парень вздохнул: надо было найти ключи. Робко, стараясь не сильно тревожить притихшего и вроде бы задремавшего Симонова, ощупал карманы куртки: сначала наружные, затем и внутренний. Ключей не оказалось. Значит в брюках, если нигде не выронил. Сглотнул вмиг набежавшую слюну и дрожащими руками стал ошупывать карманы джинсов. Брюки сидели настолько плотно, что рука с трудом проникла за кант левого кармана, а именно там он и нащупал тяжелую связку. Видимо помимо ключа от дома на ней были и от кабинета в учебной части, и от лаборантской, где хранились видиопроектор, интерактивная доска и другое так необходимое на занятиях по тактике и стратегии материалы и оборудование. Пот выступил на лбу Пашки, тонкой струйкой с виска побежал по щеке, обогнул подбородок и большой каплей упал на ворот бушлата. Дыхание участилось, а перед глазами заплясали цветные пятна. Вот сейчас, прямо тут, на лестничной площадке он готов был… Что? Он и сам не мог понять, чего ему хотелось. Впиться в эти тонкие приоткрытые невольным возбуждением губы? А может, расстегнув полностью куртку, запустить ладони под свободный пуловер, чтобы ощутить пальцами кубики пресса? А после задрав его кверху губами и языком дразнить, лизать и ласкать горошинки сосков? Его собственный член довольно заинтересованно поднял голову и уперся в молнию на брюках. Паша прикусил губу, чтобы сдержать невольный стон, готовый сорваться с губ. Он вновь ткнулся лбом в грудь Симонова, стараясь успокоить дико бьющееся сердце. Затем, пару минут спустя, когда дыхание стало не таким рваным, а сердце более-менее спокойно билось в груди, он вновь попытался, уцепился за кольцо парой пальцев и потянул, но тяжелая связка, будто зацепившись за что-то, не сдвинулась с места. В ту же минуту над ухом осоловевшего от желания Пашки раздался низкий горловой не то рык, не то стон. А в руку, словно пытаясь обратить на себя внимание, боднулся напряженный член Александра. Это был трындец! Причем полный и бесповоротный! Пашка понял, что предложи ему Симонов сейчас заняться любовью, он сразу не задумываясь отдастся ему прямо здесь, на лестничной площадке. И по большому счету его не будут волновать ни удобства, ни возможные потенциальные зрители из числа соседей. Ключи удалось достать лишь с пятой попытки. За это время Пашка успел в ускоренном темпе словно свихнувшийся в период случки кролик, подрочить себе, кончить в кулак и послать всю эту ебаторию известным пешим маршрутом, когда все же заметил следы своей страсти на животе и брюках Симонова. С трудом удерживая заваливающуюся на бок тушку Симонова, он открыл дверь квартиры. В лицо пахнуло затхлостью и пылью, словно тут никто не жил уже давно. Хотя так и можно было наверное расценивать, появление хозяина только в качестве диванной подушки. Остальное время он проводил либо на территории части, либо в баре. Не разуваясь, Морозов дотащил его до кровати, сгрузил как мешок картошки на матрас, основательно приложив затылком о каретку и, отдышавшись, принялся раздевать. Пьяный Симонов был неповоротлив и казался еще тяжелее. Но Пашка, как бык, пер напропалую, поставив перед собою цель. Спустя пять минут, Симонов сладко похрапывал, бубня что-то во сне. По началу Морозов не прислушивался. Молча собирал грязную одежду, распиханные по углам квартиры грязные носки. Уже значительно позже, когда запустил стиралку и присел отдохнуть рядом на кровать, Симонов словно почувствовал его присутствие. Не открывая глаз нащупал руку Павла, вцепился подобно энцифалитному клещу — не отодрать, — и долгое время не отпускал, сжимая её всякий раз, когда тот порывался подняться с кровати. После, когда Симонов наконец заснул, Пашка наведался на кухню, сделал налет на полупустой холодильник, организовав себе бутерброд с чаем, после сходил в магазин с торца пятиэтажки, закупил кое-какие продукты и сварил кастрюлю борща, остудив ее в ванной, засобирался в часть. Постоял с минуту над спящим замполитом, а затем сделал то, о чем мечтал уже давно. Склонившись пробежался легкими касаниями пальцев по груди, касаясь сосков, по кубикам преса, следя за тем, как напрягаются и вздрагивают мышцы вслед его пальцам, будто металлическая стружка, за магнитом двигалась там, под кожей. Но когда Симонов так и не проснувшись застонал, излившись себе в семейники, испуганный Пашка спешно собрался и в буквальном смысле дал деру. В часть он успел точно к отбою и вечерней перекличке. Стоял, дыша рвано, запыхавшись, а душа пела на все лады: «Успел!» Ночью спал на удивление крепко, без мучавших его последнюю неделю влажных снов и выспался впервые за последние дни. Утром встал бодрым и довольным. Но это состояние, близкое к эйфории, длилось недолго. Ровно до того момента, когда он вновь увидел хмурого, недовольного жизнью или неизвестно чем еще Симонова. Тот рычал на всех и каждого, недовольно кривил губы, пристально всматривался в лица солдат, похоже силился найти того, кто вновь хозяйничал в его квартире. Но на Пашку не смотрел вовсе, возможно полагая, что снаряд дважды в одну воронку не попадет. Это злило Пашку, вовсе не радовало. Злило потому, что он дико ревновал, считая, что на задницу Симонова следует поставить клеймо, как тавро на круп породистого рысака, чтобы каждый желающий «охотник» знал, кому принадлежит этот зад. Окончательно разуверовавшись в своем очаровании, Морозов напился вновь.***
Погода была неплохой с самого утра. Солнечно, морозно и безветренно — так, как и должно быть поздней осенью или в начале зимы. Мухин это время любил. Пару лет назад, когда еще жил на Дальнем Востоке, в эту пору с дедом ходили на лося — завершали сезон охоты. Их поселок, затерявшийся глубоко в тайге, посещали приезжие не часто, но если приезжали, то и оставались надолго. Да и были это в основном геологоразведывательные экспедиции, меняющиеся сменами два раза в год. Рядом с поселком была станция — место их разработки и проводимых исследований. Вот в одной из таких экспедиций его мать и нашла себе мужа… Любовника… Короче «хахаля», как говорил дед. И девять месяцев спустя, родился он — сержант Мухин. Конечно, тогда он еще сержантом не был, но похоже все шло к этому. Дед, старый фронтовик, прошедший войну от Бреста до Сталинграда, а затем гнавший врага до самого Будапешта, поговаривал, сидя на завалинке «хорошо навеселе», что мать — дура, родила и бросила своего птенца, как кукушонка в дедово гнездо, муж — «гондон штопанный» ее бросил сразу, как узнал о беременности, потому-то Мухин отца своего не знал. Носил фамилию деда, а мать, оставив малолетнего сына на попечение старика поехала в поисках счастья на большую землю и была такова. Владислав её практически не помнил, лишь вспышки, фрагменты, размытое туманом лицо. Не знал, насколько рассказы деда правдивы. Да теперь уже, простивший женщину, выносившую его и подарившую ему жизнь, знать не хотел, прожив все время рядом со своим стариком. Тот подарил ему, еще совсем пацану голожопому, свою военную гимнастерку с сержантскими лычками, выстругал деревянное ружье и отдавал честь, при встрече, когда маленький Влад нагулявшись в течение дня, прибегал стянуть краюху хлеба со стола — как называл дед «фронтовой паек» и вновь усвистать на улицу. Рос сиротинкой без отца и матери, как трава при дороге, как былинка в пыли, рыбачил с дедом, ходил на охоту и мечтал… Мечтал о службе армейской, как дед хотел стать, сильным, плечистым, статным — военным. Мухин остановился, поднял глаза к небу, прищурился. Мелкие похожие на кристаллизовавшийся туман снежинки падали на щеки, веки, губы. Одинокая слеза покатилась по щеке и пропала где-то ниже уха. В конце службы получил из деревни весть: умер дед. Владислав остался совсем один. Погоревал ночь, выпросил отпуск, купил билет на поезд и поехал приводить в порядок дела. Уже там, навестил могилку старика (на похороны не успел — хоронили всем селом), продал дом, а затем в горнице у соседа — Васьки Рыжова сел разбирать бумаги. И тут оказалось, что дед ему вовсе и не дед, совсем чужой человек, приютивший зимой замерзшую беременную бабу. А после все заботы об обоих на себя взявший. Нахлынувшие воспоминания чиркнули острым клинком в грудине и вырвали болезненный вздох. Вернувшись две недели спустя, написал рапорт на сверхсрочную контрактную службу и приехал служить в учебную часть, в Белорецк. Улыбка: открытая, теплая, «от уха до уха» осветила лицо и парень, вынырнув из болезненных воспоминаний, двинулся дальше. Тут он и встретил Марину… Свою Марину, милую, ласковую и одновременно жесткую, как кремень. Влюбился без памяти. Влад сжал в руке квитанцию на регистрацию брака и пару тонких простеньких обручальных колец в маленькой бархатной коробочке. Дату назначили на первое декабря, пошли навстречу в связи с переводом во Владикавказ, где он должен быть не позднее седьмого. Вот только молодую жену брать с собой не хотелось. Беременна, да и опасно. То, что в казарме происходит что-то неладное, сержант Мухин почувствовал сразу, еще на подступах. От гремевшей на всю катушку музыки вибрировали не только стекла, гудели не только стены, но и, казалось, сам воздух, морозный, скрипучий, вот-вот осыпется со звоном россыпью мелких, колючих, сверкающих на солнце кристаллов. Он сглотнул, набрал в легкие воздуха, словно перед прыжком в ледяную воду, и ухватился за гудящую от вибрации ручку входной двери, резко потянув створку на себя. В лицо ему ударил поток тепла и громоподобная, неразличимая за ударами низких ритмичных звуков музыка, которую едва выдерживали барабанные перепонки. Остановившись посреди казармы огляделся вокруг, хмуря брови и вычисляя зачинщиков беспорядка (хотя то, что происходило вокруг, точнее было назвать вакханалией). Под устойчивые громоподобные ритмы тяжелого рока солдаты выплясывали и выделывали немыслимые коленца, переплетаясь руками ногами и еще бог знает какими конечностями, совершенно неуправляемые, к тому же видимо… пьяные?!.. Они все пьяны? На тумбе, с трудом удерживая равновесие, выплясывал, словно стриптизер-танцовщик у пилона, и орал, срывая голос, совершенно нетрезвый Пашка Морозов. Куртка полевой формы на нем была расстегнута и буквально висела на одной руке, вторую же он завел далеко назад и, словно припадочный, тряс ею и подпрыгивал, видимо стараясь избавиться от рукава. Расстегнутые в поясе брюки, едва держащиеся на худеньких бедрах, демонстрировали окружающим темно-синие сатиновые труселя, вздыбившиеся от напряженно подпрыгивающего, поднявшего их палаткой небольшого члена. Мухин подскочил к старенькому двухкасетному «Шарпу», подключенному к огромным концертным колонкам (вот где они их взяли?), и выдернул из розетки шнур. Мгновенно навалившаяся тишина оглушила, словно взвод накрыло толстое ватное одеяло, но в животе все еще продолжало по инерции вздрагивать и гудеть, а может и от того, что солдаты по-прежнему, уже без музыки, все ещё ритмично двигались. Но постепенно и до них начинало доходить, что музыки больше нет, а в казарме они уже не одни. И только Морозов все еще вытанцовывал, немыслемо выгибаясь, потираясь бедрами о древко знамени, и орал во всю глотку: Ах дембель, ах дембель — Светлая, счастья полная пора Не насмотрится голого тебя Счастье ты и побигель моя — С утра приласкать тебя в радость, Но похмелье мочит беспощадно, И вынужден искать источник я прохлады Не смогу найти, так тебя по*бу! Ах дембель, ах дембель — Светлая, счастливая пора, Сводницею армия стала И теперь ты счастье и как геморрой судьба моя. Вот сердце теперь полное любви Оставшиеся месяцы и мука, и отрада Любовь и Иванов не знают пощады. Днём стучит, а ночью под скрип кровати До звона в яйцах, сжигает она меня Ах дембель, ах дембель, ах дееееембееель! Но и он в конце-концов обратил взор к стоящему в паре метров от него Мухину. — О-о-о, сержант! — осоловелые от выпитого карие глаза казались узенькими мутными щелками, лицо пошло красными пятнами, словно румянец на щеках юной девы. Пашка, покачиваясь, выгнулся, стараясь возбужденным органом проехаться по древку, и не попав в цель захныкал, едва не сорвавшись с тумбы. Переступил ногами на маленьком пятачке, пытаясь оседлать склонившееся от его тяжести древко. — Немедленно слезай! — жестко произнес Мухин. — И где только нализались? — он сделал шаг вперед. Вздрогнувший Морозов выпустил из рук знамя и неловко, словно птица взмахнув руками, стал заваливаться на бок. Но, будто увидев рванувшего навстречу Мухина, неловко дернулся, то ли повернулся и по всем правилам физики должен был бы рухнуть вниз, на пол. Но он как-то подскочил и, зависнув в воздухе на миг, будто собирался выполнить сложнейшее «Фуэте», вдруг взмахнул руками, как балерина в "Лебедином озере". А после, подобно пикирующему бомбардировщику рухнул, а точнее спикировал прямиком на, тянущего к нему руки и выпучившего, как морской окунь, глаза сержанта Мухина. — А мы клад нашли, — пролепетал он пьяно и впился в губы подхватившего его сержанта. Мухин рыкнул, дернулся, отстраняясь, рухнул на спину, под нелегким весом Пашки. Раздался отчетливый хруст, и волна боли прострелила подвернувшуюся под каким-то неправильным углом ногу сержанта. Сверху завозился и пьяно заматерился Пашка, и Влада Мухина накрыла темнота.
Примечания:
Имя, сестра, имя!* - Ссылка на экранизацию А, Дюма "Д'Артаньян и Три мушкетера"
