Сказочная любовь 2. Счастье в сапогах

      Мухин пришел в себя не сразу, не в один миг, а как-то постепенно, выплывая, словно со дна, из-под толщи воды. Бултыхаясь, будто в киселе, то приближаясь краем сознания к реальности, и тогда он слышал шум, голоса сослуживцев, тихие всхлипы и тут же отданные этим же голосом твердые команды, так противоречащие друг другу, то вновь уплывая в небытие. Не узнать голос своей любимой он не мог. Марина… «Воительница».       И он представил ее в плотных кожаных штанах, аппетитно облегающих бедра, в жилете из шкуры редкого соболя, мехом наружу, в высоких сапогах, подчеркивающих красоту ног, и с мечом в руках. Голову украшал широкий золотой обруч, удерживающий в повиновении тяжелую, толстую, длинную косу, свисающую на грудь, украшенную на конце чем-то вроде острого шипа.       — Валькирия… — произнес одними губами, а после глупо хихикнул и открыл глаза.       Перед взором возникли двое: сразу как-то отрезвевший Морозов с припухшими глазами и испуганно трясущимися губами, с одной стороны и заплаканная Марина, но по прежнему отдающая указания словно генерал на плацу, с другой. Видеть ее такой, немного слабой и испуганной было странно. Влад потянулся, погладил ее по щеке:       — Эй, ты чего? Почему такие траурные лица? — перевел взгляд на Пашку. — Ты ещё зареви, придурок мелкий. Помоги мне лучше подняться. — сел рывком и застонал от подкатившей тошноты.       — Куда тебя несет, ненормальный?! У тебя нога сломана. Лежи лучше, жди, сейчас носилки принесут и поедем в госпиталь. В этот момент рядом опустились носилки, Марина вновь засуетилась, отдавая указания.       — Ну ты чего опять ревешь? — Мухин отодвинул в сторону тарелку, аккуратно передвинулся к краю, осторожно опустил загипсованную ногу на пол.       Два с лишним часа они просидели в кабинете травматолога. Пока сделали рентген, пока совместили смещение на сломанной конечности, пока наложили гипс, Мухин готов был рычать, лезть на стену от раздражения. Котова его успокаивала как могла, уговаривала потерпеть и вести себя прилично. Но деятельный Влад, который с трудом выдерживал вынужденную пассивность, только еще больше злился и рычал от необходимости ходить из кабинета в кабинет и как марионетка то поднимать, то опускать ногу, заполнять кучу разной бюрократической макулатуры. В конце-концов, травматолог отправил его в процедурный, где суетливая медсестра поколдовала над ногой, и загипсованного отправила в палату.       Марина хлюпнула носом, утерев побежавшую по щеке слезу, протянула Владу костыли:        — За последние два часа, ты как царевна Несмеяна, залила слезами все вокруг. Я тебя не узнаю.       Девушка улыбнулась, шмыгнула носом и понесла тарелку к раковине.       — Я беременна, не забыл? Так что мне простительно. Но я хотела спросить. Что теперь будет? Ведь ты не поедешь теперь во Владикавказ?       Мухин задумался, пристально глядя на девушку. У него со всей суматохой и времени не было задуматься обо всем этом. А ведь и верно, теперь с переводом придется проститься. Какой теперь из него вояка со сломанной ногой?       — Да перевод отменяется, надо будет написать рапорт…       — А свадьба? Ее тоже придется перенести? — Марина защитным жестом неосознанно прикрыла живот ладонью, при этом на халате остался след влажной пятерни.       Влад посмотрел на нее, такую хрупкую и расстроенную, внутренне расправил плечи, стараясь не позволить растянуться губам в глупой усмешке. Точно зная, что его воительница не оценит это игривое настроение в таком серьезном вопросе.       — Нет, — видя что его маленькая валькирия уже накрутила себя разными мыслями, — ничего мы переносить не будем. Все состоится, как и запланировано. Тем более до свадьбы еще неделя. Я решу этот вопрос.        Мухин воинственно нахмурил брови. При этом он выглядел так смешно, что Марине не удалось сдержать счастливой улыбки.

***

      Готовить Симонов не любил от слова совсем. И вовсе не потому, что не умел или обстоятельства бы вынуждали (типа отсутствия денежных средств и так дешевле). Нет! Просто не видел в том особого смысла. Ведь готовить для себя одного — это же как выпивать, чокаясь с зеркалом. Вот если бы семья, дети или, на крайний случай, жил бы с кем-то, ради кого вечерами бы спешил домой, ради кого бы шарился по магазинам в поисках чего-то необычного вкусненького. Но у него после разрыва с женой не было никого, для кого бы захотелось потратить хоть сколько-нибудь из заработанных денег. А так, для себя любимого — нет! Поэтому он привычно каждый обед и вечер заправлялся в офицерской столовой, где его подкармливала Кузьминична. «Эх, хороша баба! Красивая, пухлая — есть за что ухватиться!», — но почему-то с небритой физиономией Пашки Морозова, с его чуть отросшей больше положенного эспаньолкой. (Тут уж Александр завис, пытаясь понять куда свернул его не избавившийся до конца от хмеля мозг. Но тот, словно и не он сворачивал его мысли в дебри гомоебли, помахал как ни в чем ни бывало приветливо аксоном и гордо напыжился, все больше становясь похожим на рыхлую задницу). Поначалу Симонов даже подумывал о том, что женщина на него положила глаз, но ответных шагов и авансов, чтобы сблизиться, не делал, памятуя о недавнем достаточно болезненном разводе. Но со временем понял, что ее «шкурный» интерес к нему, лежит несколько в другой плоскости (скорее материнские чувства или попытка пригреть обездоленного и убогого), и успокоился.       А сейчас его разбудил именно стойкий, густой, разливающийся, словно Мишкина каша* из-под крышки огромной кастрюли, аромат еды. Он, неуклюже и еще не достаточно протрезвев, сполз с кровати и, словно мышь на запах сыра, все время принюхиваясь, смешно поводя носом, поплелся в кухню. По пути, не выдержав напора подобравшихся естественных нужд, зарулил в туалет, а после, рассудив, что утренние процедуры могут и подождать, поплелся дальше, все так же держась за стену. Словно за якорь, способный удержать его на ногах. Встроенные в холодильник часы показывали три часа ночи, но это и то, что еще достаточно рано и можно было бы поспать еще, волновало его меньше всего. Сейчас ему хотелось есть. Просто безумно, до боли в скрученных узлом кишках.       Уже через двадцать минут, он с огромной скоростью стуча ложкой по тарелке, забрасывал в себя ароматное варево, тихо постанывая от реально накрывшего его волной удовольствия. Дзынькнула на шкафу микроволновка и Симонов бросился к ней, рывком открывая дверцу. А затем бережно, будто случайно попавший ему в руки хрустальный сосуд, понес тарелку на стол. Быстро ополовинив и вторую порцию, он, наконец, смог остановиться и сбавить темп. Получивший пищу желудок уже не так резво требовал еды, а потому Александр мог подумать и о другом, а именно о том, кто этот изумительный борщ ему приготовил.       Он вновь принюхался, но в этот раз кроме самого себя и запаха ваксы ничего почувствовал. Хотя и не мудрено. Стойкий аромат еды довольно неплохо перебивал все другие в его холостяцкой берлоге. Поэтому, исключив из возможного списка всех сослуживцев офицеров и солдат, включая Морозова, он постановил, что добрым самаритянином все же является Кузьминична, поскольку живет парой этажей ниже и имеет запасной ключ от его квартиры.       А посему по-быстрому собрался, приняв наконец душ и привычно побрившись, отправился с благодарностями и соблюдением элементарных правил вежливости к соседке-поварихе. Кузьминична открыла дверь, все еще находясь в халате, со всклоченными после сна волосами. И поначалу не поняв о чем речь, хотела вежливо послать соседа известным пешим эротическим маршрутом, а после, когда из его смущенного лепета наконец вычленила причину столь раннего визита и расшаркиваний у двери, расхохоталась и буркнув: «Благодарить ты должен не меня, поскольку я ничего не готовила и не собиралась (не хватало ещё и дома в нерабочее время у плиты стоять! Оборзели совсем!)» — женщина захлопнула дверь перед носом изумленного Симонова, оставив его в состоянии близком к шоковому, и отправилась досыпать, довольно улыбаясь и едва ли не подпрыгивая.       — Лёд тронулся, господа присяжные заседатели! Лёд тронулся! ** — проговорила голосом Остапа Бендера и с разбегу довольно легко, словно балерина Большого театра, сделав в прыжке идеальный шпагат, запрыгнула на кровать. Та недовольно крякнула и даже присела на своих деревянных ногах, а после, встряхнувшись как попавшая под дождь собака замерла. Кузьминична взвизгнула, теряя равновесие и уже не так грациозно, как прежде, приложилась пятой точкой об матрас.       — Хех, извини, — произнесла она, чуть шевеля губами, и погладила подушку. — Не хотела тебя будить, увлеклась.       Кровать вновь ни то крякнула, ни то хрюкнула (скорее второе) и заскрипела пружинами, будто посмеиваясь.       Симонов еще с минуту постоял у двери словно истукан с острова Пасхи, глядя пустыми округлившимися глазами на захлопнувшуюся перед носом дверь, сдвинув на затылок цыгейковую шапку и крепко задумавшись, а после так и не придя ни к какому выводу, который мог бы успокоить его или прояснить ситуацию, побрел в часть. Часы на его холодильнике проиграли гимн. Было шесть утра.

***

      «Как же хорошо! — Спиридонов положил согнутую в локте руку под голову и повернулся на бок, а после, легко касаясь кожи кончиками пальцев свободной руки, провел по боку от покатого бедра до подмышки лежащего рядом, в точности повторяя его позу, Иванова. — Закрыть бы глаза, прижать покрепче и никуда не ходить…» Вот такие моменты, когда Сергей был рядом, неторопливые, размеренные, с нежностями и ласками, с неторопливым утренним сексом он любил. Может потому, что устал от этого вечного забега под названием жизнь и хотелось остановиться перевести дыхание, подумать. Но оглядываясь назад, на прожитые в одиночестве годы, на неудачный брак, закончившийся крахом и тяжелым выматывающим разводом, понимал, что жизнь по сути прожита, что рядом, при всей наполненности ее людьми, он все же одинок. А хотелось стабильности размеренности, близкого человека рядом. «Старость подобралась очень близко».       — Я тоже не хочу никуда идти, — невнятно произнес обладатель лежащего рядом стройного, гибкого, упругого тела, порой сводящего с ума не хуже дозы «экстази», и Спиридонов понял, что сказал это вслух.       Улыбнулся. Проследил взглядом линию плеча, рельеф мышц руки, спины и чуть выступающих крыльями лопаток, с наслаждением втянул запах, ставший родным, уткнувшись носом во всклоченный после сна затылок мужчины, лежащего рядом.       — Переезжай ко мне… Совсем… — поцеловал в изгиб шеи.       Тот замычал от прострелившего позвоночник удовольствия и сильнее прогнулся в пояснице, жадно охватывая горячими тугими полупопиями утренний стояк пристроившегося за спиной Спиридонова.       — Ммм… Неет! — замычал, спрятав лицо в подушку. Спиридонов подался бедрами вперед, проезжаясь возбужденным членом по влажной расселине. — Ммм, ещё-о-о! — просипел Сергей еще сильнее прогибаясь навстречу, так что стала отчетливо видна, плотно сжатая, с чуть припухшими краешками после ночных эквилибров, зазывно розовая звездочка ануса.       Хотелось стабильности, постоянства, а не вот таких украденных у жизни ночей, часов.       — Почему? — с усилием выдохнул, помутневшим от желания взглядом лаская нежно розовую в центре и чуть темнее к краю плотно сомкнутую дырочку.       Спиридонов пробурчал ещё что-то невнятно и спустился ниже, нежно целуя цепочку торчащих позвонков до самого копчика, а после, надавив на плечо, перевернул Сергея на живот и, разведя рукой покрытые темными упругими, короткими волосками ноги, удобно разместился между ними. Иванов замычал, чуть приподнимая зад, устраиваясь поудобнее. Евгений ухватил большими ладонями упругие ягодицы, разведя их в стороны, с вожделением уставился на плотно сомкнутый анус.       Сердце, пропустив удар, забилось быстрее, кровь ударила в голову, пульсируя где-то в ушах, а после приливной волной понеслась вниз, концентрируясь в паху горячим плотным узлом. Отчего возбужденный стояк затвердел ещё сильнее. Вздернув его бедра вверх, Спиридонов поставил мужчину на колени и, разведя их максимально, склонился, широко лизнул плотно сжатую дырочку, ещё сохранившую вкус его собственной спермы. А после поцеловал, втянул в рот припухшее колечко мышц.       Иванов закрутил бедрами, пытаясь поймать ускользающий язык, заскулил:       — Жень, ахх!.. Ещё…ммм! — плотнее прижимаясь к упругим губам.       Припухшие краешки запульсировали и чуть приоткрылись, словно целуя в ответ. Спиридонов зарычал, стараясь протолкнуться языком сквозь плотное кольцо сфинктера.       В голове шумело, а сердце бешеным галопом сорвалось вскачь.       — Ты мне так и не ответил, — и вновь припал губами к влекущему его анусу.       — Рано-о-ох! — простонал Иванов, подмахивая, и потянулся рукой к собственному паху.       Спиридонов поднялся на колени и сплюнул на ладонь, растирая слюну по члену. «Ну и как это понимать?»       — Что значит рано? — рвано выдохнул он, заглядывая в лицо Сергея из-под полуприкрытых век.       — Ммм… — замычал тот, поводя бедрами, — пожалуйста!       Эти моменты: мольбы, закушенная нижняя губа, затуманенный страстью взгляд (расфокусированный, блуждающий), всегда словно сигнал «пуск», срывали остатки контроля Евгения. И Сергей, прекрасно зная об этом, любил, когда его брали жестко почти без подготовки, чтобы ощутить момент проникновения предельно ярко, на грани боли и удовольствия. Но верный себе Спиридонов, никогда не позволял срываться и до последнего старался контролировать процесс.       Он склонился, над упругим натянутым как струна телом партнера, оперевшись рукой у его плеча, приставив головку члена к припухшему входу, надавил. Одним плавным движением проникая по самое основание, смачно шлепнув яйцами об упругие ягодицы, замер.       Иванов прогнулся, стараясь прижаться еще теснее и завел руку глубоко назад, лаская и сжимая в пальцах мошонку Спиридонова. Тот вздрогнул, застонал и сразу сорвался на быстрый темп, меняя угол проникновения и проезжаясь по простате. Несколько глубоких и резких толчков. Иванов задрожал, забился в предоргазменных судорогах и излился себе в руку. Евгений отстал от него лишь на пару секунд, с рычанием уткнулся в плечо и кончил глубоко внутри.       Руки дрожали, перед глазами плясали цветные пятна, но категорический отказ, без каких бы то ни было объяснений, ранил Евгения. Не выходя из него и обняв крепко рукой, он повалился на бок, увлекая за собой Сергея.       — Что значит рано? Почему? Ты так и не ответил… — замер в ожидании.       Сергей дышал рвано, тяжело, постепенно приходя в себя.       — А то и значит, рано! Начнутся пересуды, сплетни. Тебе до пенсии осталось пять лет. Сам подумай, зачем тебе эти проблемы.       — Сереж, плевать на всех! Я хочу стабильности, постоянства. Хочу засыпать и просыпаться, держа тебя в кольце рук, вот как сейчас, чувствовать твое дыхание на своем плече по утрам. Хочу готовить тебе завтраки, и засыпать у телевизора, обнимая тебя. Хочу семью в конце-концов, — потянулся к прикроватной тумбочке, достал маленькую бархатную коробочку и положил ее на подушку перед расфокусированными глазами Иванова. — Милый, ты ведь позволишь называть тебя мужем?       Эти кольца Спиридонов купил давно, еще пару лет назад, но так и не решился предложить, не верил сначала в серьезность отношений, а затем, когда понял, что этот «мальчишка», вцепившийся в него хваткой бульдога, обосновался в его одинокой жизни надолго, перестал верить, что нужен ему такой: старый и дерганый, испугался.       Сергей замер, чуть вздрагивая и боясь повернуться, чтобы взглянуть в лицо человеку, в этот момент признающемуся ему в любви, предлагающему вместе пройти по жизни. Взгляд наполнился слезами, помутнел, а губы растянулись в счастливой улыбке.       Сжав коробочку в ладони, он моргнул, сглотнул ком в горле и, не доверяя собственному голосу, крутанулся в сильных руках и уставился в глаза Спиридонову.       — Жень, … Ты правда этого хочешь? — произнес хрипло. От волнения голос сел и стал каким-то сухим, ломким, словно связки наждаком потерли.       — Правда! Очень хочу! — Спиридонов приподнялся и нахмурившись попытался поймать взгляд Сергея.       Так хотелось услышать его утвердительное «Да» и так страшно было ошибиться, получить отказ, обмануться в своих ожиданиях. Он взрослый мужик, видевший в жизни многое и через многое прошедший, сейчас откровенно и как-то по-детски струхнул.       Сергей раскрыл коробочку, где на бархатном красном поле подложки стояли и зазывно сверкали золотым боком два тонких обручальных кольца. Одно побольше, другое чуть поменьше, но совершенно одинакового дизайна: перевитые вместе жгуты восьмерок.       Он затаив дыхание достал одно:       — Красивое!       — Так ты согласен? — Спиридонов пытался поймать его взгляд.       Иванов кивнул, надел кольцо на палец Евгению и поцеловал в раскрытую ладонь. Он так давно ждал, что даже перестал надеяться, скрывая за пофигизмом, попытками казаться мудрым и безразличным ко всей этой ванильности неуемное желание быть вместе.       — Согласен! — удовлетворенно выдохнул.       Второе колечко, что поменьше, тут же перекочевало из коробочки на палец Сергея. Евгений сжал до хруста в костях его разнеженную тушку и накрыл губы глубоким долгим поцелуем.       Пятнадцатью минутами позднее Сергей стоял у плиты, готовил кофе и тосты, и время от времени, прислушиваясь к льющейся в душе воде, любовался сверкающим на пальце в утреннем свете кольцом. При всей своей простоте, оно выглядело богато и массивно, как символ постоянства — основательного, нерушимого.       — Что там у тебя во взводе случилось? — Спиридонов выглянул из ванной, (половина подбородка была в пене) и снова спрятался за дверь. Щетину на лице он не любил и привычно сбривал каждое утро. Но ближе к вечеру эта надоевшая за двадцать пять лет службы поросль появлялась вновь.       — Мышкина младшая у меня случилась.       — Неужели все так плохо? — в ванной раздался смех.        — Не поверишь, ходячая катастрофа, — громко прокомментировал Иванов и перевернул блин с завернутым в него творогом на другой бок.       — Отчего же, поверю, — произнес тихий голос над самым ухом. — А мне она понравилась.       Сергей дернулся и выронил лопаточку из рук:       — Фух, напугал! А ты похоже уже познакомился с этой бестией? — Сергей повернул голову и чмокнул Евгения в щеку.       — Садись к столу, завтрак готов. Вот думаю, какое наказание назначить Мышкину.       — Ты уж больно не лютуй, — зацепил вилкой блин и отправил в рот. «Вот оно, счастье!» — прикрыл от удовольствия глаза. Как мало все-таки нужно человеку, чтобы быть счастливым: кусок хлеба на столе и любимый человек рядом.

***

      Мышкина трясло. Нет, не так… Его буквально колотило, когда очередное Ивановское «ты попал» настигло парня посреди предбанника, где он и остальные ребята из взвода оголили свои тылы с целью еженедельного омовения. И этот «колотун», что бил парня вовсе не от холода, грозил перерасти в настоящую истерику. А поскольку нет ничего хуже ожидания, то так и произошло, что назначенное наказание стало чуть ли не наградой, когда на следующее утро Иванов наконец решил, как «наградить» подчиненного. И Влад, сначала не поверив, огромными, чуть ли не в пятак, глазами уставился на командира взвода, а после получив в руки стопку чистой бумаги и приказ восстановить каждый испорченный Настей документ, заделался ротным писарем. То ли Иванов потерял к нему интерес и жажда крови сошла на нет, то ли сам Спиридонов что-то в уши насвистел своей пассии, ведь он в тот злополучный день смотрел в окно на то, как Заноза пыталась разоружить постового рогаткой, но наказание Мышкин принял чуть ли не с радостной улыбкой на лице.       — Что с Ивановым-то случилось? Он подобрел что ли? — рассуждал Влад в столовой, помешивая чай в граненом стакане.       — Так он что таким злым был? Это у него велсипеда не было, - произнес голосом знаменитого Печкина доедающий свою порцию рагу Лосев.       — Ага, — засмеялся Влад, — теперь он сразу добреть начнет и Простоквашино его малая родина.       Мышкин отхлебнул чай и поставил стакан на стол. От долгой работы ручкой с непривычки правая рука ныла и даже казалась припухшей.       — Так вы что, мужики, не заметили у него кольцо на пальце? То самое, обручальное, — Ларин отставил пустую тарелку в сторону и потянулся за своим стаканом чая. — Так что взводный наш походу окольцован, как орел редкой породы, он теперь всегда будет добреньким и нежненьким.       Мышкин кивнул, внутренне радуясь даже этому событию. Но радовался он похоже преждевременно.       Помимо самого документа, который сам Иванов должен был подписать лично, необходимо было создать его печатную копию, а после заверить всеми штампами и печатями. И Влад бегал из кабинета в кабинет, таская всю эту макулатуру и новую и непригодную, чтобы иметь образец того самого штампа, что украшал документ, собирал на всех экземплярах подписи и печати. К концу дня, основательно вымотавшись, он еле дотягивал до кровати, где засыпал мертвым сном: крепко и без сновидений.       Котов, практически потеряв связь с ним на время наказания, злился, хоть и пытался сдерживать себя и успокаивать Влада, находился постоянно в напряжении. А поскольку сбросить это самое напряжение было не с кем, рычал и грубил в ответ. И неделю спустя произошла первая ссора.       Забывшийся Алексей, потерявший голову от столь редко выпадавших на их долю минут нежности, закативший сцену ревности буквально на пустом месте. Пытавшийся оправдаться Влад, который не понимал причин всех обвинений. Все это могло стать началом разрыва и без того хрупких отношений, но судьба (а может быть и магия) распорядилась иначе.       Котов ходил, словно в воду опущенный, не представляя с какой стороны подступиться к парню. Влад же отгородился стеной, не желая не то что разговаривать, но и слушать, и в который раз убедил себя, что все его чувства — наносное, что он не гей и правильно делал, что не подпускал Алексея ближе.       Неожиданно и даже как-то кстати подвалил выходной и первое увольнение. Идея проверить себя, все время маячившая на краю сознания, неожиданно выдвинулась на первый план. Мышкин, получив так сказать карт бланш, отправился в Белорецк. Долгое время гулял по городу, осматривая достопримечательности и набираясь смелости. Зарулил в небольшое кафе, где на удивление прилично пообедал, несмотря на простенький дизайн заведения и невысокие цены. А после, неожиданно для самого себя набрел на новомодный торговый центр, где в кафейне за порцией мороженого познакомился с девушкой, назвавшейся Светланой. Довольно миловидной, маленькой и хрупкой, неожиданно плоскогрудой с по-мальчишески остриженными волосами и жилистыми ладонями. Девчонка, смотрела на него своими большими оленьими глазищами в обрамлении пушистых густо накрашенных ресниц (глаза наверное и были ее главным достоинством, поскольку все остальное выглядело несформировавшимся и угловатым), трещала без умолку, словно сорока. Влад улыбался и слушал, радуясь возможности спрятать собственные мысли за этой девичьей трепотней. Светлана эмоционально рассказывала о своей поездке прошлым летом в Голландию, а после вдруг враз умолкнув, набрала в рот воздуха.       — А пойдем в кино? — девушка опустила взгляд на свою порцию мороженого, которое больше размазывала по креманке, чем ела.       Мышкин, которого подстегивали мысли о собственном эксперименте и недавняя размолвка с Алексеем, не мудрствуя, согласился, хотя что-то казалось в девушке странным, но он, словно под дозой, все время уплывал, не мог сосредоточиться. Уже через пятнадцать минут сидел уставившись на экран в темном зале.       Низкопробный боевичок, на который они купили билеты, Владу не запомнился. Постоянные шорохи и вздохи в соседнем кресле не давали сосредоточиться. Светлана долгое время ерзала, а после вдруг придвинулась к Владу и клещом вцепилась в руку. Он дернулся, пытаясь высвободить пальцы, но это у него не получилось, девушка приблизилась вплотную, и горячий шепот обжег ухо, пыхнув в лицо нежным парфюмом и сладким запахом мяты.       — Поцелуй меня!       В полутьме Влад развернулся и, не моргая, словно боясь спугнуть, поймал взгляд блестящих глаз, цвет которых не успел запомнить, робкий взмах густых ресниц, опустившихся тенью на щеки, дрожащими пальцами провел по скуле, заправив упавшую прядку за ухо, дерзко блестевшее пирсингом, ерошившим ушную раковину мелкими золотыми колечками. И накрыл ее губы нежным, мягким поцелуем, поймав судорожный вздох Светланы. В лицо пыхнуло ментолом.       — Ты красивая, — прошептал, прерывая поцелуй.       Девушка неверяще хмыкнула и змеей перетекла на колени Мышкину.       — Не преувеличивай… — вновь легко коснулась губами губ парня.       — Нет, это правда. Но не той общепринятой красотой, что способна сразить наповал или преследовать, вывалив язык. Нет. Ты словно светишься изнутри, — девушка робко прыснула, Влад, не сдержавшись, улыбнулся в ответ и вновь потянулся к влажным, блестящим от поцелуя пухлым губам Светланы.       Углубил поцелуй, надеясь испытать нечто сродни тому фейерверку эмоций, чувств, которые накрывали его лишь в присутствии Котова, и… Не ощутил ничего!. Нет, поцелуй нельзя было назвать неприятным. Легкое мятное дыхание щекотало щеку, приятное влажное тепло омывало губы, язык. Но не было того шквала ощущений, той сводящей с ума сладости, когда хотелось большего, когда дрожь волнами бежала по телу, заставляя дрожать руки, и мутила сознание. Не было той пузырящейся внутри радости, требующей большего и заставляющей терять контроль над сознанием, и поступками. Отчего Влад порой просыпался в поту и влажном, липком белье. Не было ничего, кроме легкой заинтересованности, ничего, кроме плавающего на краю сознания укоряющего взгляда Котова. А когда настойчивые девичьи пальцы расстегнули бушлат и принялись за брюки, исчезло и это легкое возбуждение. Та серая муть, что плавала в сознании туманя мозг, рассеялась, четко высветив все несостыковки которые нечеткими блеклыми сигналами вспыхивали с момента знакомства.       Мышкин зайдясь беззвучным хохотом ссадил девушку с себя и покачал головой. Казалось мир сошел с ума, а жесткий мальчишеский стояк за пару мгновений до этого ткнувший Влада в живот еще больше уверил его в этом. Но больше всего стало противно от мысли, что он решился на этот эксперимент, стало противно от самого себя.       — Извини, мне пора, — Влад поднялся, уловив краем глаза появившиеся на экране титры. — Тебя проводить? — приподняв бровь и не зная как теперь обращаться к этому созданию неопределенного рода (как к девушке, а может парню?), — Светлана?       Парнишка смутился, опустив ресницы и краснея лицом.       — Спасибо, не надо, я живу тут, рядом, в двух шагах…       Влад кивнул, соглашаясь, и, развернувшись, покинул зал.       Вот как все это можно было назвать? Как можно было не узнать в этой мелкой смазливой девчонке парня. И ведь чувствовал, что что-то не так, чувствовал, но всякий раз что-то отвлекало, путало мысли, не давая сосредоточиться и ухватить ту самую нить, за которую следовало бы потянуть, чтобы распутать весь клубочек противоречивых признаков и увидеть под маской девицы парня. А ведь видел и плоскогрудый торс (хотя сейчас все больше девочек похожи на парней. Взять хоть его Занозу: плоская, как доска и такая же непрошибаемая), и сильные руки, довольно крупные, и жилистые. Но как несмышленыш купился на волоокие глаза и длинные ресницы. Влад вспомнил себя во время поездки в военкомат и хмыкнул. А ведь он выглядел наверное так же.       В часть Влад вернулся вопреки всему в приподнятом настроении, уяснив для себя одну нехитрую истину. Он не гей, по крайней мере не стопроцентный, как ожидал, по-прежнему заглядывающийся на девчонок. Хотя и парни его привлекают. «Двустволочка, блин». И у него стоит не на всех парней, а лишь на Котова, как бы странно это ни выглядело. Алексей смотрел на него подозрительно, но помня о ссоре и не желая новой конфронтации, промолчал. Однако Влад, завидев его, сам бросился на шею, чего раньше никогда не делал, и втянул в глубокий поцелуй.       — Мне следует знать о чем-то, что я не знаю? — подозрительно скосив глаз, спросил Цыган.       — Нет, — Влад не смог сдержать счастливой улыбки.       Вокруг стояли парни и понимающе улыбались, но это как ни странно вовсе не заботило Влада. Он был по-своему счастлив. Тяжелые мысли, о том кто он, больше не заботили его, или их значение стало не так много значить для самого Мышкина.       — Мышонок, что происходит? Не пытайся меня обмануть. Ты же знаешь, я сразу почувствую, — Цыган отстранил от себя Влада и сложил руки крест-накрест перед собой. Словно защищаясь и одновременно не подпуская к себе парня.       Что-то во всем этом было не так. Мышкин вел себя словно нагадивший в хозяйские тапки щенок: смотрел огромными глазами, ластился и едва ли не скулил. Все это еще больше напрягало парня и рождало недоверие.       Влад вздохнул. Рассказать об эксперименте, который он устроил для себя он попросту никогда бы не решился. Ведь долгое время они были вместе. И даже просто мысль о том, чтобы проверить себя попахивает предательством, изменой. И Мышкин внутренне содрогался от мысли, что Цыган узнает об этом. Нет, о том, чтобы сказать, не может быть и речи.       — Все в порядке, поверь. Просто я понял насколько скоротечна наша жизнь, чтобы тратить ее на ссоры и обиды. Я хочу наслаждаться моментом, здесь и сейчас. Хочу ощущать твои руки на своем теле, твои губы на своих губах. Хочу получать удовольствие, находясь рядом с человеком, который мне нравится, который дорог.       — Кстати об удовольствии. Марина принесла пригласительные, и просит нас быть шаферами на их с Мухиным свадьбе. И я взял на себя смелость отпросить нас обоих. Надеюсь ты не будешь возражать?       — Алексей испытующе посмотрел на парня, очень боясь получить отказ.       — Я буду только рад, — ободряюще улыбнулся Мышкин, прижался к груди Цыгана. — Какого числа планируется сие торжество?       — Первого декабря, — Цыган удовлетворенно выдохнул, поглаживая парня по спине: «Все у них будет хорошо».

***

      Юная Нерида, сидя в большой мраморной ванне на массивных бронзовых ножках напротив лесника, медленными размеренными движениями помешивала в большой чашке ароматный ягодный чай, вглядываясь в медленно кружащуюся жидкость. Улыбка не сходила с ее бледного с легкой прозеленью лица. Юный лесник поскреб бороду, послюнявил карандаш и поставил жирную красную галочку напротив имени сержанта Мухина.       — Минус один! - довольно пробурчал себе в бороду, крякнул и отпил чай из большой чашки в крупный красный горох. Чашка переливчато звякнула о блюдце. Нерида подняла взгляд от своей чашки, хмыкнула.       — Ну что там? Не молчи! — лесник нетерпеливо поёрзал в глубоком кресле и с неприятным, громким звуком втянул жидкость в рот.       Русалка молчала вот уже несколько минут, наблюдая за своим подопечным. Лесник хорошо запомнил его ещё с того случая когда он и сослуживец застряли тут в лесу, а после пили чай у него на веранде. В парне чувствовался сильный но пока ещё не пробуждённый магический потенциал.       Затем, все так же молча, поманила его рукой, и когда лесник склонился над чашкой голова к голове, наблюдая за обнявшимися посреди толпы солдат Мышкиным и Котовым, произнесла:       — Вот теперь у них точно все будет хорошо! — плеснула хвостом по воде, обдав лесника холодными каплями и исчезла в облаке оседающих сверкающими кристаллами брызг.