Сказочная любовь 2. Счастье в сапогах

      Пришедшая в Белорецк в последних числах ноября оттепель, сопровождаемая мелким моросящим дождем, укрыв дороги, деревья и дома тонкой корочкой льда, сверкающего в лучах по-зимнему холодного солнца, стала неприятным сюрпризом как для горожан, так и для жителей примыкающего к части своим тылом военного городка. Не было наверное ни дня и даже часа, когда кто-нибудь из прикомандированных к учебке военнослужащих офицеров и солдат срочной службы, не протер бы своей пятой точкой дорожки и плац. Синяки, шишки, растяжения, даже пара вывихнутых конечностей стали в эти дни едва ли не обычным делом. Медики военного госпиталя и медсанчасти учебки, с лихвой выполнив план по койкам, теперь ругали на чем свет стоит и погоду, и нерадивых торопыг, не желавших «поберечься» (как говорил Афанасьич, на тот свет мы всегда успеем), и руководство части, не позаботившееся вовремя привезти машину песка, чтоб эти самые дорожки посыпать.       Пашка Морозов, отбывающий очередной внеплановый наряд, в качестве наказания за самовольные отлучки в город, где коршуном следил за шагающим в боулинг, как на службу, Симоновым, сейчас маялся от безделья и невозможности увидеть предмет своих пи*достраданий, проводя инвентаризацию на продовольственном складе под началом прапорщика Куракина, низенького, плюгавого, в погонах, с крысиным лицом и таким же мерзким характером. Маленькими глазами-пуговками, практически лишенными ресниц, от того, что эти самые ресницы, короткие и светлые, почти скрывались за нависшими веками. Пашка брезгливо вздрагивал от одного лишь взгляда на прапора.       Тот, приняв порядочно на грудь, прикорнул на столе, уткнувшись носом в инвентаризационный журнал. От чего никто из солдат срочников, принимающих участие в этом архиважном мероприятии, не решился ни будить, ни просто выдернуть журнал из-под его щеки, рискуя познакомиться физиономией с этим самым столом и статистической отчетностью, теперь откровенно «гоняли балду». Морозов в очередной раз посмотрел на часы, нетерпеливо ёрзая на стуле, словно сел как минимум на ежа гигантских размеров. И этот самый ёж своими колючками имеет наглость щекотать Пашке яйца.       — Ты чего сегодня такой дерганый? — Ларинов, кряхтя, снял с ног берцы и поморщился — носки, прямо скажем, пахли не очень (в таких носках и нападение вражеской армии не страшно — самое сильное бактериалогическое оружие). А затем, не мудрствуя лукаво, то ли из вредности, то ли из особо глубокой любви к Куракину, поднял ноги на стол и сунул прям под нос прапору. Тот закряхтел, видно уловил амбре, громко чихнул, по-прежнему не проснувшись.       Паша снова бросил взгляд на часы: Симонов через десять минут должен был проходить мимо КПП. Ежедневных походов в бар и боулинг он не пропускал, но и возвращался минута в минуту. По нему Куранты сверять можно было.       — Может прикроете? Все равно сидим, караулим этого алкаша, — указал на Куракина. А мне надо… Срочно…       — И что это за срочность такая? — Воронов подошел сзади и плюхнулся на свободный стул, выудив из кармана два больших красных яблока. Одно он вытер до блеска, вручив Ларину, а во второе сам впился зубами.       — Эту его срочность капитан Симонов зовут, — усмехнулся Лосев, и Пашка с досадой поднял взгляд. — Но наш наивный друг думает, что об этом никто не знает.       Дружный хохот эхом отскакивал от стен склада.       Да, долго скрывать ситуацию ото всех было невозможно. Паша это прекрасно понимал, хотя вот такой своеобразный каминг-аут тоже не особо приветствовал. Но во взводе, где все жили чуть ли не одной семьей, причем ориентированной в одном направлении, скрыть что-либо от остальных всегда было проблемой: каждый шаг на виду, каждый жест — игра на публику.       — Да ладно, иди уже, чего мяться. Прикроем.       Дважды говорить или упрашивать Морозова нужды не было.       Мгновенно хватая бушлат и на ходу натягивая его на себя, он выскочил на улицу и, постоянно оскальзываясь, рванул на КПП. В последние дни выбираться из части вечерами стало все сложнее. Внеочередные наряды за эти его самовольные отлучки наслаивались один на другой, как коржи в слоеном пироге. Морозов, все чаще недоумевая, спрашивал себя: зачем ему это все? Но после взвесив все «за» и «против» упорно шел напролом. Симонов больше чем нравился ему при всех его трех «с» (сучности, стервозности и сволочности), а посему Пашка решил для самого себя, что эту «бастилию», с именем Александр Симонов, он однозначно покорит. Пару раз в неделю он оттаскивал пьяного замполита домой. Готовил ему на несколько дней еду, памятуя слова матери, которые она частенько говорила после очередного загула отца и его измен, боясь остаться с маленьким ребенком на руках без жилья и денег (мать ни дня в своей жизни не работала), что путь к сердце мужчины лежит через желудок. Хотя сам Пашка мог бы и поспорить с этой истиной: не столько через желудок, сколько через задницу (это им проверено на себе!) А в том, что у него все получится он уверовал, глядя на то, как изменился сам Александр: стал спокойней и терпимей.       Морозов вышел с территории части, огляделся, и увидел вдалеке приближающуюся фигуру Симонова. Удовлетворенно вздохнул, — «Даже при том что пьян, точен как Кремлевские Куранты» — сейчас был не самый лучший момент для философских рассуждений.

***

      Симонов откровенно и позорно трусил. Сидел у барной стойки в «Айвенго» и не мог оторвать взгляда от янтарной жидкости, искрящейся за гранями низкого бокала, от бликов вспышками мигающего света, распространяемыми зеркальным диско-шаром аля 80-е под потолком. Лучики пронизывали испещренное гранями стекло, дробились, преломлялись и словно растворялись в янтаре. Симонов боялся, дрейфил, да назовите как хотите. Боялся идти домой. Страшился ложиться спать и всю ночь мучиться, вертеться на влажных от пота и собственной спермы простынях. Видеть эти выматывающие тело и сознание сны с участием мальчишки, взорвавшего ему мозг. А утром боялся открыть глаза, проснуться и больше не увидеть ничего этого. Можно ли это назвать трусостью? Наверное, да. Но нет! Наибольший страх вызывали собственные зарождающиеся чувства. Почти две недели его мозг жил отдельной от тела жизнью.       Он ел, пил, спал, работал в конце-концов, а мозг думал лишь о наслаждениях, выматывая тело болезненным желанием. И вот теперь, он, весь такой брутальный сорокалетний мужик, гетеросексуал, натуральный, как стопроцентный хлопок, прошедший войну на Кавказе, исколесивший по долгу службы половину России, в эту минуту позорно спасовал перед мальчишкой, которого сам же и привлек. Его хотелось!.. Хотелось до одури, до звезд в глазах. До дрожи в руках… Хмыкнул. Словно наркоман, готовый на преступление за очередную дозу. Где эта хваленая гетеросексуальность? Покачал головой, посмотрев на свои руки. Они действительно дрожали.       Схватив покрепче стакан, опрокинул в рот очередную порцию. Показалось мало. Короткий взмах руки, знак бармену, и перед ним стояла очередная стопка коньяка — «пятизвездочная армянская бурда», но мозг прочищала не хуже Tiret. Которая за вечер? Он не знал, не считал… Пофиг… Нужно найти выход. Вышибить, так сказать, клин клином. Он огляделся на танцующих в зале: на танцполе пары, в вип зоне мажористая молодежь в окружении раскрашенных девиц и парней определенного толка. Симонов поморщился. Из присутствующего здесь контингента молодежи выбирать… Это было не то, совсем не то. Эти люди охотились за деньгами. Но ведь ему и нужно было на одну ночь… Нет!       На краю сознания зудело и словно звало куда-то, как ненавистная трель утреннего будильника. Он взглянул на часы над зеркальной витриной бара. Уже восемь. Пашка будет встречать у части, он был уверен. План соблазнения родился в одну минуту, словно вспышка, как двадцать пятый кадр, что включает программу контроля над сознанием. Пора… Поднялся, сдернув с высокого стула свою меховую кожанку, и, волоча ее по полу за собой, вышел на улицу, подставив лицо и грудь морозному колючему ветру. Свежий воздух порядком прочистил мозг, приободрил тело. После, закинув тяжелую куртку на плечи, он с трудом надел ее на себя, путаясь в собственных ногах, пошлепал на автобусную остановку.       Маршрутка приехала точно в срок. Симонов забрался в нее в последнюю секунду, ухватившись за ускользающий из руки поручень, с трудом удерживая равновесие, с грацией бегемота плюхнулся на первое попавшееся сидение, при этом угодив на колени истерично заверещавшей тетке. Поморщился, от взорвавших перепонки децибелов, поспешно и весьма неаккуратно сполз на соседнее сидение, при этом умудрившись приложиться лбом о маячивший перед глазами футляр от контрабаса. Выслушал нелицеприятный отзыв в свой адрес, от его хозяина, похожего на той терьера, такого же всклоченного и заросшего щетиной. Поморщился. После виновато вздохнул и тут же противореча себе выдал:       — А не пойти бы вам ффсем нах*й! — и затих под возмущенные реплики пассажиров, прикрыв глаза. В эту минуту он был несказанно доволен собой.       Транспорт мягко зашуршал по укатанному снежному насту, местами подтаявшему за двое суток — оттепель, а через пять минут завернул по кольцевой и остановился у ближайшей остановки.       — Конечная, военный городок, — произнес водитель в микрофон противным гнусавым фальцетом.       Симонов поднялся на выход. Последний. Единственный. С широкого барского плеча гордо выгреб из кармана всю мелочь и вышел, под неприятно режущий слух голос водилы, поскольку все равно не хватило рубля. И со словами «А барин-то ненастоящий!» поплелся домой.       Было скользко. Он шел, поскальзывался, путался в ногах и падал несколько раз на обледенелой дороге, но раз за разом поднимался, утопая руками в подтаявших сугробах.       — Напоролся, — пробурчал под нос, едва проговаривая слова заплетающимся языком, хотя и не был настолько пьян, как хотелось бы, чтобы выбросить из головы и Пашку и идею с соблазнением. Но где-то там внутри все зудело от желания ощутить тот кайф, который не давал покоя ни днем, ни ночью. И он попросил свой внутренний голос заткнуться. Снова, упав, заковырялся в сугробе.        Морозов улыбнулся. Александр выглядел смешно. Голубые потертые джинсы, кожанка на медвежьем меху и каракулевая шапка с кокардой. Похоже он не расставался с этим предметом гардероба даже во сне.       Подняться помогли чужие руки. Симонов приоткрыл глаза. Возле него крутился солдат. Пашка. Внутри, где-то там, за грудиной прошла дрожь, а сердце заколотилось в нетерпеливом ожидании.       — Ждешь? — поправил съехавшую набок свою джигитскую папаху.       — Жду, — согласился Морозов.       — Зачем? — замполит покачнулся и едва не повис на Пашке.       — Проводить, — так же односложно ответил тот.       — Ну пойдем, провожу! — пробубнил, заплетаясь, едва проговаривая слова. Затем прижался к горячему боку. Пашка хмыкнул: «Да уж, нашелся кавалер!»       Пока дошли до дома Симонова, его окончательно развезло. Мокрые грязные джинсы липли к телу и начали деревенеть на морозе, шапка сползала по влажной от пота голове. Пашке приходилось ещё и её ловить, водружая на маковку. На четвертый этаж забрались на пределе сил. Ноги тряслись от усталости, руки болели. Кажется ныла каждая клеточка тела. И парень привалился к стене, чтобы хоть немного отдышаться. Затем, привычно выудив ключи, открыл дверь.       В квартире было сыро и холодно. С трудом выпутав капитана из тяжелой влажной куртки и хлюпающих талой водой ботинок, Паша сгрузив его на кровать, пошел искать причину. В кухне оказалось открытым настежь окно. Выругался. Сырая, слегка набухшая от влаги рама не поддавалась, словно сопротивляясь чужой воле. Но когда в бой вступили молоток и топор, наконец закрылась.       Слушая возню на кухне и довольно улыбаясь, Симонов поудобнее развалился на кровати. Сырые брюки неприятно холодили тело, вызывали неконтролируемую дрожь, но снимать их сам он был не намерен. Они стали хорошим прикрытием, отличной частью плана, подтверждали легенду его, пьяного в драбадан. Подложив под голову подушку и взяв в руки пульт, он показушно громко всхрапнул, затем собрался было включить телек, но опомнился. «Вот дурень старый, из ума выжил, должен был изображать пьяного. А сам за телевизор взялся». Александр прислушался. Стук и скрежет стихли. Пашка мог в любой момент показаться в спальне. Бросив пульт на тумбу, он лег на бок, положив ладонь под щеку. От холода пробирала дрожь, но ожидаемый результат задуманного окупал вполне все моральные аспекты.       Пашка устало присел на стул, по-прежнему держа в руках инструменты. Спина ныла, а там в комнате, еще ждал своей очереди Симонов в мокрых штанах. Ну как ждал? Из комнаты доносился сиплый храп. Оставить его в таком виде нельзя — простудится, рассудил парень, придется раздевать. Он сжал ладонь, крепче сжимая топорище. А когда представил, как воинственно выглядит со стороны (в руках топор и молоток, воинственный вид, плотно сжатая челюсть — ну точно маньяк), рассмеялся. Инструменты вернулись в кладовую, а Паша ступил в спальню, осматривая фронт работ.       Симонов свернулся клубком, в позу эмбриона, влажные брюки обтягивали бедра. Задравшийся на спине джемпер открывал соблазнительные ямочки на пояснице и убегающую вверх цепочку позвонков. Он шумно сглотнул, подошел к кровати, развернул Александра на спину.       — Ну, с богом! — набросился на джинсы, словно на врага. Симонов кряхтел, мельтешил руками, отталкивая Пашку и мешая ему.        От всей этой возни, больше походившей на вольную борьбу, Морозов взмок и нехило возбудился. Узкая влажная джинса не уступала позиций, цепляясь за ноги. Но и она в конце-концов поддалась и полетела в угол вместе с трусами. Симонова трясло, кожа покрылась мурашками, а зубы стучали не переставая, словно радист отбивал донесение морзянкой. Рассудив, что если он ляжет рядом и будет греть Александра своим телом, то он согреется быстрее. Пашка разделся до трусов и забрался в кровать. Накрыв капитана и себя одеялом, прижался со спины к заледенелому телу. Тот сначала напрягся и хотел развернуться лицом к лицу, но Морозов не позволил, вдруг шикнув, как на шкодливого щенка:       — А ну, лежать! Блин, ну на кой ты так пьешь? — бурчал за плечом. — Уже на человека перестал походить. Ну трупак ходячий. Под глазами мешки, глаза ввалились. Вот зачем? — спрашивал в пустоту, не ожидая ответа.       «Знал бы ты, не спрашивал!» — подумал Симонов и расслабился. Но через мгновение напрягся вновь. Между ягодиц в районе копчика ткнулся возбужденный член Пашки. В глазах помутилось, поплыло, а поясница выгнулась сильнее. Александр с шипением, при этом уткнувшишись носом в подушку, втянул в грудь воздух. Перед глазами поплыли цветные пятна. Чуть было не выдав себя, несвязно замычал.       Морозов тёк, сочился, как течная сука. Позорно уткнувшись лбом в спину, приспустил свои сатиновые семейники и сжал в ладони член. Сил справиться с собой не было, да и не хотелось. Хотелось вставить ему, между волосатых ягодиц и потереться, проезжаясь возбужденной, готовой взорваться головкой о сжавшуюся в испуге звездочку ануса. За шквалом собственных эмоций, за набатом бьющимся в ушах пульсом, Пашка не заметил ни напрягшихся от его прикосновения плеч Симонова, ни его тяжелого, возбужденного дыхания. А может быть виной тому совершенная неопытность? Ведь человека любить — не носки стирать.       Не в силах сдерживать себя, он направил член меж ягодиц Александра. Тот испуганно сжался. Но когда возбужденный ствол несколько раз проскользил мимо, мазнув по сжавшимся мышцам, и не произошло ничего более (Пашка, как паровоз, пыхтел сзади, прижавшись к его спине). И его действия вызвали в Симонове неконтролируемое желание сжать этот самый ствол ягодицами, добившись более ярких эмоций, Александр прогнулся в спине еще сильнее.       То ли планеты в этот момент сошлись в одной точке Вселенной, то ли звезда сорвалась с небосвода, а Пашка оказался так «удачлив», но, плавно двинувшись вперед, он как мантру шептал одними лишь губами:       — Ну хоть чуточку, на полсуставчика, ну хоть на полшишечки! Короче, Симонов прогнулся с грацией балеруна Нуриева. Морозов загадал на падающую звезду и одним плавным движением как на лыжах въехал в анус капитана едва ли не по самое основание.       Тот дернулся и как-то враз протрезвевшим голосом заорал:       — Вытащи, вытащи его, а ну вытащи, сучёныш мелкий! — с испугу сжавшись и задышав рвано. Пашка за спиной застонал от ли боли, то ли от удовольствия. — Вынимай говорю! «Извращенец мелкий».       — Не могу, зажал, расслабь булки, — заныл Пашка.       Симонов задышал расслабляя мышцы, а возбуждение, отступившее было с испуга, и вовсе опало. Пашка дернулся назад, а после, замерев на миг, вновь прижался бедрами к ягодицам.       — Убью сучёнка — прорычал из-за плеча Симонов.       И вместо того чтобы выйти и, собрав шмотье, бежать, Пашка «угукнул», быстро и рвано задвигался, частыми, словно кролик-энерджайзер фрикциями. Лицо Симонова в этот момент напоминало этого самого кролика, натянутого на медвежий член.       Он застонал, прикусив зубами угол подушки. Пашка замельтешил еще чаще, засопел, постанывая и порыкивая, и, спустя пару минут, вскрикнул, ткнувшись лбом Александру между лопаток, задрожал, кончая. Оргазм был настолько ярким, мощным, что на какое-то время он кажется потерял сознание, выпал из реальности.       Когда же пришел в себя и открыл замутненные эмоциональным всплеском глаза, над ним нависал Симонов. Раскрасневшийся, с диким блеском глаз.       — Очнулся, сучёныш? — как-то по-доброму произнес он, окидывая томным взглядом побледневшего, замершего, словно кролик перед удавом, Пашкой.       Тот испуганно сжался и едва слышно выдал:       — Прости, прости, прости-те!       — Теперь твоя очередь подставлять зад! — впился в губы мычавшего с испуга Пашки поцелуем.       Симонов вздохнул и обнял парня рукой вокруг талии, машинально притягивая к себе на грудь. Все получилось: удалось затащить мальчишку в постель, и «клин» было куда воткнуть. Парнишка оказался податлив, как нож в руке кулинара. Хотя и угнетало кое-что другое: впервые за всю жизнь Александр оказался в нижней позиции. Но, это как ни странно, это ему понравилось. За всеми этими мыслями и танцами с бубнами вокруг постельных дел не было времени как следует подумать о будущем. Утром пришел перевод и ему осталось отработать неделю. А дальше поезд, тайга, новая часть на границе с Китаем в городке со странным названием Сковородино и одиночество. Вновь. Но за эти последние недели такой насыщенной событиями жизни, ему удалось свыкнуться с незримым до сегодняшнего дня присутствием мальчишки в его жизни (Рука неосознанно прошлась по спине легкими касаниями и зарылась в отросших коротких прядях на затылке), с сытными обедами.       «Надо заставить его постричься» — мелькнуло на краю сознания, но Симонов осадил себя: «Теперь кто-то другой будет заниматься этим. А у него — Сковородино, гори оно синим пламенем…» — тяжело и протяжно выдохнул, целуя шею, грудь, играя и катая сосочки между пальцев, целуя аккуратный завиток пупка и спускаясь все ниже к паху.       В расположение взвода Пашка попал ближе к обеду следующего дня усталый, еле передвигающий ноги, но донельзя довольный. Все вышло, как он мечтал. Большую часть ночи Симонов не давал ему спать, вертел как куклу, словно с цепи сорвался. Теперь приятная усталость тянула мышцы, зад немного пекло, но это все поправимо. Напрягало одно — что будет дальше. Он задал этот вопрос Александру. Но тот ничего определенного не ответил, отделавшись дежурной фразой: «Поживем — увидим…». Утром в часть Морозов собирался с опаской. За ночевку вне расположения, за самоволку, ему определенно влетит.       — Не переживай, не влетит, — проговорил капитан с полным набитым пищей ртом. — Я все устрою.       Что может устроить человек, которого и самого придется устраивать? После того случая, с последним его заявлением, вроде бы все было относительно спокойно, но может закончиться в одно мгновение, и, то что казалось подарком судьбы, окажется проклятием.       Но опасения его оказались напрасными. Никто не обратил на него внимания, а Иванов, проводивший Пашку взглядом, лишь улыбнулся в спину. В роте царила суматоха: готовили свадебное торжество сержанта Мухина.

***

      Поскольку сам факт Марининой беременности скрывался от родителей, а возможность бракосочетания в городе вообще была спорным и рискованным шагом, сочетаться решили в ЗАГСе, а торжество, провести скромно и по-тихому в столовой части. Тем более, что родни у Мухина не было, а свидетелями с обеих сторон были Алексей и его Мышонок. (Марина невольно улыбнулась). Степанида Кузьминична взяла на себя организацию обеда, оформление столовой человек эдак на пятнадцать. Но как говорится человек предполагает, а Бог располагает. Народу по предварительным подсчетам набралось около ста пятидесяти. Девушка испуганно смотрела на списки, Кузьминична ободряюще похлопала ее по плечу. И принялась за работу.       — Ларин, Воронов, — садитесь за чистку овощей, — распоряжалась она стоя посреди кухни. — С вас четыре ведра картошки, ведро лука и ведро моркови, — взмахнула большим половником на длинной деревянной ручке. — Лосев? Кабанов? Вы топор в руках держать умеете? — дождалась кивка. — Отправляйтесь к Куракину, в ледник. На вас рубка мяса. Полутуши говядины, половина свинины. Кто и что станет рубить, выбирать вам. А я прапору позвоню пусть сопроводит.       Морозова и Мышкина снарядили заведовать праздничным оформлением зала — подрядили писать поздравительные плакаты, накрывать на столы и… Кузьминична оглядела зал:       — Надо что-то сделать со шторами… — прикусила ноготь большого пальца.       — Может подвязать бантами? — предложил Влад.       — Бантами — бинтами… А иди-ка ты в медсанчасть, попроси бинтов штук десять в упаковках. Будут вам банты — улыбнулась она и скрылась за дверью подсобки.       — Ты пойдешь или я, — Мышкин старался не косить взгляд на раскорячившегося в неудобной для сидения позе Морозова.       — Давай ты, — Пашка сменил положение, поморщившись. После вчерашней акробатики с капитаном Симоновым, ему трудно было не только ходить, но и сидеть. Очень хотелось уложить свою пятую точку на что-то мягкое.       Мышкин улыбнулся, но предпочел все мысли оставить при себе, и, вручив Пашке цветную жатую бумагу и ножницы, скрылся за дверью, пропустив в зал четырех парней из роты капитана Миронова, втаскивающих огромные концертные колонки.       Расставили их по углам зала, прикрыв тяжелыми бархатными шторами, затем долго крутились рядом и спорили над их подключением, пока Кузьминична не выдержала и не огрела их полотенцем, взмахнула рукой, нарисовав в воздухе необычный знак, и из колонок загремела музыка.       Мы рождены, чтоб сказку сделать былью,       Преодолеть пространство и простор,       Нам разум дал стальные руки-крылья,       А вместо сердца — пламенный мотор.*       Цыган в свою очередь окинул взглядом всю эту канитель и поехал в госпиталь за женихом.       Котлы кипели, работа спорилась, и уже через два часа, Кузьминична распустила помощников по взводам.       — Можете быть свободны. У вас есть время на то, чтобы привести себя в порядок. А я наведу последние штрихи.       Просить и приказывать дважды нужды не возникало. Спустя минуту, в столовой установилась тишина, нарушаемая лишь кипящим чайником. Стеша встала посреди зала и сосредоточилась, затем достала из нагрудного кармана обычную столовую вилку и, как дирижерской палочкой, взмахнула ею. Бинты взвились в воздух волнистыми змеями, расплываясь по залу, оборачиваясь вокруг штор и завязываясь красивыми бантами, верхнюю часть штор украсили гирлянды из плюща и лилий — белых и нежно-розовых, а столы покрылись сверху белыми скатертями, украшенными по краю тем же плющом и лилиями.

***

      — Как же вы не понимаете, Аристарх Иванович, у меня через два часа свадьба! Регистрация! ЗАГС! — Мухин, зажав под мышками костыли, скакал по коридору, стараясь не отстать от заведующего травматологического отделения, майора медицинской службы, доктора Мишина, стремительно шагающего в ординаторскую. Полы его кипенно-белого халата развивались за спиной, словно ангельские крылья.       Каким же наивным он был, когда с легкостью пообещал Марине решить вопрос с больницей. Оказалось попасть сюда было значительно легче, чем выйти за пределы корпуса, хоть он и попытался, причем не раз за это утро. Последние пару дней он осаждал ординаторскую, на все лады пытаясь объяснить этому упертому врачу, что полежать он и дома может, но доктор Мишин остался непреклонен.       — Нет! Это вы не понимаете, Мухин! — мужчина вдруг остановился и развернулся к Мухину так внезапно, что тот едва не впечатался в него на своих костылях. — У вас не сошел еще отек, кость начала срастаться, но со смещением. Теперь ее пока свежо придется ломать вновь и по новой накладывать гипс, — он потряс перед глазами Влада его же рентгеновским снимком. Мухин снимок видел и даже постарался рассмотреть повнимательнее. Но, так ничего не поняв, отнес Мишину. — А вы талдычите о свадьбе! Вы понимаете что это может значить? На кону ваша карьера! Вы предпочитаете расстаться со службой? — доктор вперил в него вопрошающий взгляд. Казалось он видит насквозь, как мысли шевелятся в подкорке мухинской головы.       Мухин, насупившись, открывал и закрывал рот, не произнося ни слова, лишь нервно дергал пуговицу на старой выцветшей от времени полосатой пижаме. Некогда сине-серой, а теперь приобретшей практически однотонный грязный серый цвет. Службу оставлять не хотелось, но и свадьбу отменить не вариант. Марина его не поймет. Надо было все сделать, пока живот еще не виден. А откладывать регистрацию на неопределенный срок было плохой идеей. Оставался побег…       — Наташа, — Мишин обратился к медсестре, не сводя взгляда с Мухина. — Готовьте его к процедуре, — сделал знак санитарам.       Несколько секунд спустя, старшина Мухин сопротивляющийся и брыкающийся, бился за свободу «слова и выбора», вися между двумя шкафоподобными особями.       «Где только таких находят? Может выводят в пробирках генномодифицированным путем?» — думал Влад притулившись с краю на банкетке в процедурном кабинете, волком глядя на маячившие за шторкой ноги санитаров. В кабинет просунулась волосатая мускулистая рука и поставила с краю у двери Владовы костыли.       Тут было как и везде: просторно, светло, стерильно, относительно безлико. Банкетка, на которую мордовороты воткнули Мухина, колесный столик с инструментами, автоклав для санобработки и металлический шкаф-витрина с препаратами. Все это и стол в уголке, с развернутым на нем регистрационным журналом Мухин отметил чисто машинально. Мозг же работал совершенно в другом направлении.       «Просто так встать и выйти из отделения на улицу будет сложно, да почти невозможно. Если бы не костыли и не гипс на ноге, убежать от этих орлов не стало бы проблемой. Сейчас дело обстоит иначе. И надо искать другой выход».       В кармане пиликнуло.       Влад украдкой покосился на девушку, готовящую шприцы. Наташа, повернувшись спиной к нему, набирала препарат из большого флакона, установленного на штатив. Украдкой вынул телефон и открыл СМС:       «Привет. Подъехал, жду» — прочитал короткий лаконичный текст.       Теперь, когда «помощь» подоспела, надо было придумать, как выбраться из процедурки.       — В туалет хочу, — буркнул Влад и Наташа с улыбкой повернулась.       — Иди, — девушка продолжила заниматься своим делом.       Если ему сейчас без проблем удастся попасть в туалет, то возможно он сможет предпринять хоть что-то. По пятницам с отделения собирают постельное белье, для отправки в прачечную для стирки. Еще час назад простыни и пододеяльники увязанные в тюки лежали на полу в тамбуре.       Влад метнулся к костылям и быстро выскользнул в коридор, натолкнувшись на шкафов-санитаров, которые как два медведя уставились на него:       Куда? — рыкнули хором и Мухин прыснул, вспомнив «братьев из ларца»**. Уж больно слаженно действовали эти оба.       — Отлить, со мной пойдете? — и спешно поскакал в конец коридора, копчиком ощущая дыру, которую сверлили эти двое гориллоподобных существа в его затылке.       Сердце колотилось как ошалелое. Он дернул на себя дверь и выдохнул. У стены под окном лежали эти тюки, хотя с утра их было больше. Надо было поспешить. Похоже отгрузка началась, и сюда в любой момент могли зайти за оставшимися.       Влад развязал один тюк — внутри оказались наволочки. Нервно выругался. Затем развязал другой и удовлетворенно выдохнул. То что надо! Он вытащил пять простыней и достал телефон. Набрал Алексея, зажав трубку плечом, принялся связывать простыни. Часто стиранные, достаточно хлипкие, но Мухин надеялся, что они выдержат.       Котов снял трубку на втором гудке.       — Цыган, ты где? — завязал узел.       — Под окном твоей палаты. Когда спустишься?       Мухин выругался и затянул второй узел.       — Ты давай дуй вправо до конца корпуса, до узких окон, типа бойниц. Я кое-что скину тебе. Поймаешь.       Алексей сбросил звонок, пропав на минуту, затем вновь позвонил. Мухин попробовал на прочность третий узел, снял трубку.       — Я на месте, — отчитался Котов…       Четвертый узел, привязал конец к батарее под окном. Руки нервно подрагивали.       — Так, Цыган, держи, — Влад открыл окно и прислушался. Тишина. В тот же миг в окно полетели, едва не задев Котова, костыли.       — Да ети ее в зад! — опешил Котов.       Вслед за костылями в окно вылетели простыни, связанные узлом, а через пару секунд на подоконнике появился Мухин. В коридоре раздался шум, дверь дернулась, едва не слетев с петель. Но Влад соскочил с подоконника быстро перебирая руками то простыни, то решетку на окне первого этажа, двинулся вниз. Алексей подскочил ближе, ныряя в сугроб по колено, подхватил Мухина.       — Ты совсем умом тронулся? В окно, да еще в одной пижаме? — Котова разбирал неконтролируемый смех. Над головой зашуршало, постельное белье поползло наверх, а после в узкую створку показалась небритая физиономия санитара.       — Мухин, бля, камикадзе недоделанный, вот куда тебя несет?       — Жениться хочу! — заржал Влад       — Придурок, другие от брака уйти пытаются, а ты сам в петлю лезешь. Чтобы завтра в шесть утра был тут. Иначе пеняй на себя.       Алексей посмотрел на будущего родственника.       — Это что сейчас было?       — Не отпустили на свадьбу, а это был побег, — ухмыльнулся, забираясь на сидение ГАЗона. — Давай в городок, переоденусь, потом в ЗАГС.       — Заметано, — Цыган надавил на педаль акселератора, выезжая с территории госпиталя.       Легкий морозец, накрывший город вслед за оттепелью, выстудил дорогу, и снежная каша превратилась в бугристый наст, который в свою очередь раскрошился мелкими кристалликами льда. Влад, глядя на ускользающую под колесами бледно желтую от песка и реагента ленту дороги, вспомнил деда, мечтавшего увидеть правнуков. Хотелось бы, чтобы сегодня, когда он, Мухин, поставит подпись на брачном свидетельстве, дед был рядом, стоял за плечом, как он это делал всю жизнь. Влад выдохнул. Затопила грусть и сожаление.       — Вот же непруха! — Котов вывернул с Калинина на Ворошилова и остановился. Влад поднял глаза. Впереди ГАЗон упирался в километровую пробку. Кинул взгляд в зеркало заднего вида. Сзади машину подпирало около двух десятков других. Поежился. В машине становилось прохладно. Тело, избавившись от всплеска адреналина, стало ярче ощущать холод. — И что теперь?       Мухин посмотрел на часы.       — Еще полтора часа, успеем.       Но время шло, а пробка впереди продвинулась лишь на сто метров, до первого перекрестка. До регистрации оставалось двадцать минут.       «Вот что такое не везет и как с этим бороться?» — Мухину не везло с самого рождения. Родился без отца, мать практически не знал, ногу сломал — пришлось распрощаться с контрактом. Теперь на собственную свадьбу и то попасть не может, дрын те в зад!       Алексей нервничал.       — Если простоять еще минут пять, везде опоздаем.       — Давай тут сворачивай и гони в ЗАГС, — Мухин набрал Марину. Ждать было больше нельзя. Котова ответила буквально в ту же минуту. — Солнышко, едем! — улыбнулся. — А ты хватай костюм и к ЗАГСу. … Черт! — посмотрел на Алексея. — Они уже в ЗАГСе… Пофигу, гони!       На место подъехали за три минуты до регистрации. Влад как был в пижаме, растоптанных тапках и на костылях, поднялся по ступеням дворца и остановился перед Мариной. Девушка утерла потекший от смеха макияж и нежно поцеловала в губы.       — Ты такой смешной! У нас пижамная свадьба?       Влад хмыкнул:       — Уверен, такой ещё ни у кого не было.       Спустя минуту они стояли в зале регистрации в окружении друзей и свидетелей. Торжественная речь подходила к концу, а Влад едва ли слышал хоть слово.       — Распишитесь здесь и здесь… — Влад и Марина поставили подписи.       — Теперь свидетели, — расписались Алексей и Мышонок.       Мухин во все глаза смотрел на свою молодую супругу. В элегантном белом платье, тянущимся шлейфом по полу. С красиво уложенными волосами, мягкими завитками спадающими на щеки, подколотыми по одной стороне мелкими бело-розовыми цветами. На плечах белое норковое манто — Марина была похожа на Снежную Королеву. И рядом он, блин, Мухин. В пижаме, на костылях. Воплощенные "Красавица и Чудовище". Влад улыбнулся.       — Молодые, обменяйтесь кольцами, — он растерянно посмотрел на Котова, огромными глазами смотрящего на него (колец не было). Рядом суетливо завозился Мышкин, захлопал по карманам взятого напрокат костюма и выудил откуда-то из закромов красную бархатную коробочку. Улыбнулся. — Вот!       Свадьба удалась на славу! Будучи безалкогольной, на столах выставили соки и компоты. Но через пару часов вряд ли бы нашелся хоть один трезвый гость. Рота Миронова сменила роту Калинина за столом, одно блюдо сменялось другим, подвыпившие пары без разбору выплясывали между столиками, а после, молодожены запускали пару голубей в сумеречное небо.       И куда они теперь, — спросила Марина, глядя в небо, ухватив за руку Мухина, наконец сменившего больничную пижаму на костюм, — Не потеряются?       — Не переживай, — произнес Симонов, обнимая за плечи Пашку, проводил взглядом белых птиц. — Через пару часов будут снова обсирать наш балкон.       «НАШ!» — Оговорился ли он, или сделал этот акцент нарочно, но Морозов поплыл. Так хотелось верить, что все у них получится. Одинокая слеза прочертила дорожку по щеке Павла.       — Все будет хорошо, — произнес чуть слышно над ухом Александр. — Ты только верь.       Пашка не знал, кому были адресованы его слова, но верил, что именно ему.