Сказочная любовь 2. Счастье в сапогах

      Дни после свадебной горячки потекли медленные, тягучие, словно продирающиеся сквозь хитросплетение мгновений, сотканных в полотно времени, не наполненные ничем, кроме скучных будней армейской жизни и томительного ожидания чего-то тревожащего, будоражащего кровь. Но ничего в жизни Пашки не изменилось. И он стал думать, что та фраза, сказанная Симоновым, — «Все будет хорошо. Ты только верь» — врезавшаяся в память, словно выжженное каленым железом клеймо, ему почудилась, привиделась, а предчувствие и томление были ложными, а то и вовсе связаны с грипозным состоянием. Так было легче, чтобы не думать об этом ежесекундно, не мучать себя сомнениями и не сходить с ума.       Паша потихоньку прикрыл дверь санчасти и потопал по коридору, крутя в руках серебристый блистер. Одну таблетку он выпил прям там, в кабинете врача. Не забыть бы вечером принять еще одну. Засунул серебристую пластинку в карман. Затем протяжно высморкался и отправился в столовую. Марина отпустила буквально на полчаса со строгими инструкциями принять пищу и сразу назад.       Симонов, которого Морозов неоднократно теперь видел то на занятиях, то на плацу, то в столовой, будто бы враз успокоился, словно бабка отшептала, присмерел и как-то разгладился, будто сбросил годы, лишился тяжелого выматывающего груза проблем. И, видимо, приняв решение для себя, шел к цели.       Так прошла неделя. И вдруг Александр исчез. Уехал, не попрощавшись, ни слова не сказав. Пашка впал в апатию. На автомате ел, спал, не задумываясь, выполнял поручения. Жил, словно на автопилоте. Будто лишившись самой важной детали в своем движке, двигался лишь по инерции. На холостом ходу. Когда и останавливаться не за чем, и продолжать невмоготу. Так прошла еще неделя, а после закружила новогодняя кутерьма, постоянные репетиции. Это слегка отвлекало. Но только слегка! Пока светлый день. А вот ночи мучили очень реалистичными, выматывающими сознание снами. Такими живыми, яркими, от чего Пашка до полночи ворочался, а после просыпался во влажном от пота белье.

***

      Кузьма — лесник Белорецкого лесничества — сборища местного магического сообщества прямо сказать не любил. И ведь было за что… То ли дело электронная почта или же обычная. Прислал Голубя или еще какую птицу с отчетом и все, свободен, как эта пернатая. Так нет. Раз в квартал босс нуждалась в личной встрече.       Он снял с ног валенки и буквально замурлыкал от удовольствия, утопив пальцы ног в пушистом ворсе большого персидского ковра. По ногам разлилось желанное тепло (парень умудрялся мерзнуть даже летом, потому валенки были его едва ли не единственной обувью). Дрожащими ресницами прикрыл глаза, представляя себя на залитой летним, горячим солнцем лесной поляне и его босые ноги глубоко утопали в роскошной зеленой траве.       — Кайфуешь? — произнес тихий вкрадчивый голос над ухом и Кузя вывалился из своих мечтаний, больно стукнувшись пятой точкой о стул.       — Едрит твое налево! А ты тут откуда? — парень удивленно покосился на Кузьминичну.       — Как обстоят дела с подопечными? — снова спросила женщина, присев на соседний стул, потянулась за пустой чашкой. Налила себе чая с листьями мяты и зверобоя из красивого пузатого самовара, заткнутого сверху старым кирзовым сапогом.       Кузя протянул блокнот, где фиксировал все свои задания, последовал примеру Стеши, налив себе чай, но со смородиновыми листочками.       — Это что ещё за «минус-один»? — она, словно сверяясь с написанным, заглянула в блокнот, теперь уже приподняв очки на лоб, — Кузя, мы тут не в игры играем.       Кузьма обиженно насупился, бросив злой взгляд вокруг и полез ниже под стол, ловя ногами и напяливая валенки. После этих ее слов отчего-то пробил озноб.       Кузьминична достала из кармана связку ключей от квартиры Симонова.       — Ты знаешь чье это?       — Знаю, — насупился Кузьма.       — Что делать-то намерен?       — Вдалбливать и вкладывать, возвращать короче, — Кузьма изобразил руками вымешивание теста.       — Ну что же, до новогодних праздников есть время, наверстывай. Степанида поднялась, вышла за порог и скрылась в туманной дымке.

***

      Александр стоял у окна своей новой ведомственной квартиры и смотрел на раскинувшуюся в тридцати метрах от дома тайгу. Мощные столетние кедры, плотной стеной огораживали часть, но даже с его однушки на пятом этаже были прекрасно видны и речка Большой Невер и китайская граница.       Тишина и покой, пронизывающее душу одиночество. Неужели он этого хотел? От этого сбежал? Неделю! Уже целую, долгую неделю он здесь, в самой жопе мира, пытается забыться, спрятать боль и тоску за каждодневной, до чертиков надоевшей службой и сводящую с ума тоску выдать за акклиматизацию и пресловутый период адаптации в новом коллективе, на новом месте службы. А ночью очередной бутылкой водяры глушить выматывающее душу и тело плотское желание.       "Дурак! Какой он был дурак!"       Симонов затушил окурок в консервной банке, заменяющей пепельницу. Отвернулся от окна.       Тусклая лампочка без абажюра в плохо освещенной кухне, старенький холодильник "Саратов" в углу, а больше и не нужно ему одному, пара банок тушенки на стареньком раздолбанном шкафчике, маленький квадратный столик 60×60 сантиметров под окном и накрытое крышкой треснутое мусорное ведро под старенькой раковиной с отбитой эмалью — вот и вся обстановка на шести квадратах кухни, да и всей квартиры, пожалуй, если не считать сломанный диван с подставленным под правую переднюю ножку «Капиталлом» Маркса, да и та досталась по наследству от прежних хозяев.       Открыл дверцу холодильника. На полке привычный кусок сыра, теперь «Сметанковый», заветренная до состояния полукопчености сарделька, початая бутылка водки «На березовых бруньках» — бурда, но заглушить на время мысли пойдет.       Вспомнились Пашкины борщи. Обалденные, как у матери в Ельце. Душистые, наваристые, на говяжьем бульоне. Вот в такие моменты мозг подбрасывал образы настолько четкие, яркие, что удавалось даже вызвать из памяти ощущение вкуса. Александр шумно сглотнул набежавшую слюну.       "Старый дурень!"       Вспомнился тот их первый раз, когда он практически изнасиловал Морозова. Всего лишь хотел наказать, показать силу, дать понять, кто хозяин. Ведь все тогда казалось таким правильным, логичным, само собой разумеющимся. Он — капитан, не терпящий геев. Мужик, брутал. А Пашка оказался таким податливым, пластичным, согласным на многое и совсем неискушенным. И вот эта самая неискушенность и практически девственная наивность, вера в сказку, в счастье, одним ударом сшибла с ног. Снесла мозг, поселила где-то там, в подкорке, непреодолимое желание присвоить, обладать, иметь возможность видеть, дотронуться, ощутить запах юношеского тела. И это не раз от раза, а каждый день, каждую секунду. Заставило потерять покой и сон.       Второй недокуренный бычок отправился в банку из-под тушенки: "Старый кретин!"       Этот парнишка с упорством осла обхаживал его, готовил, стирал, а он упорно не хотел замечать очевидное. Тут же память подбросила картинку их последующей встречи, когда он притворялся больше, чем был пьян. В тот день сорвался Пашка. Симонов улыбнулся собственным мыслям. Парень его поимел. И ведь было так сладко. У него и сейчас колени подгибались и мутилось сознание.       И это клин клином он пытался вышибить… Да кого он обманывает? Ведь понравилось, ешь твою меть! Понравилось так, что наутро забыл все свои заморочки гомофобные, всю ночь парню спать не давал. "С@ка, как же понравилось! Как же сладко было его трахать и самому принимать!" И что в итоге? Он тут в Сковородино, а Морозов там, в Белорецке. Для чего тогда было сеять надежду в парне? Для чего было нужно просить верить ему, если сам собирался трусливо сбежать? Чего тогда стоит его мужицкое слово, если за ним последуют ложь и проявленная трусость? Тошно стало от самого себя.       Третий окурок повторил судьбу предыдущих двух.       Логично возникал вопрос: "Зачем он тут, для чего был нужен этот перевод-переезд, если служба потеряла всякий смысл? Если сердце осталось там, в Белорецке? Если дни и ночи напролет думает лишь о нем, низеньком коренастом пареньке с пшеничными волосами?" Симонов решительно направился в гостиную. Взял телефон и сжал в руке так, что побелели костяшки пальцев. Закрыл глаза резко выдохнув. От столь глубокого выдоха перед глазами заплясали звезды. Собравшись с мыслями, набрал номер касс аэрофлота. Ближайший рейс до Уфы через пять дней. Вылет из Хабаровска. Ну что ж, должен успеть. С утра напишет рапорт в запас.

***

      В этом году по одной только ему известной причине или все же (вожжа под хвост попала) прихоти, Спиридонов решил изменить привычный сценарий и место проведения новогоднего торжества. Солдатам было решено провести корпоративный вечер в расположении с предварительным концертом в клубе части. А для офицерского состава накрыть столы там же, перед сценой, как в «Голубом огоньке». Организацию вечера Иванов взял на себя. Столики ломились от еды и выпивки: каждого офицера обязали принести по салатику, отчего столешницы оказались заставлены восемью тарелками с «Оливье», одной «Селедкой под тулупом», как выразился капитан Миронов, поставив ее перед собой, и на всякий случай повесил на спинку китель, чтобы не заняли место, парой тарелок «силоса» с красивым звучным названием «Винегрет» и одного крабового салата. Напрягало лишь одно — не было елки. А стрелки часов неумолимо подбирались к десяти. Музыку и танцы организовывал Миронов со своими орлами. Особо заморачиваться не стали. Притащили колонки и магнитофон.       — Лосев, Кабанов! — Иванов достал из кармана портмоне и протянул парням тысячу рублей. — У вас час. Чтобы за это время у меня было две елки. Большую надо одну, вторую — достаточно, если будет тебе, Кабанов, по пояс. Выполнять.       Лосев глянул на часы, затем на деньги.       — Как думаешь, Кабан, сейчас реально елку купить?       — Думаю нет, — Славка спешно застегивал бушлат, — но надо проверить.       — Вот и я думаю, проверить для очистки совести.       Купить в Белорецке вечнозеленую красавицу никогда не было большой проблемой. Вокруг городка и части высились ели, сосны — лесистый край. Но сейчас, когда время поджимало, задача была нереальной. Полчаса спустя, набегавшись по ближайшим торговым точкам и даже заглянув на елочный базар, ничего не купив, они вернулись в часть. Легкие жгло от быстрого бега и перехватывающего горло морозного воздуха.       — И что теперь делать? — Славка растерянно огляделся, словно прям тут, на территории части собирался купить деревце.       — Не дрейфь, есть идея, — Лосев огляделся, сбавил тон, дабы никто не слушал. — Хватай топор и за мной.       Схватив, сдернул инструмент с пожарного щита, ловко перекидывая его из руки в руку, так что стало казаться, будто он жонглирует тяжелым орудием. Они вышли на мороз и спешно надели варежки, теплые двойные, которые совсем недавно вошли в обращение в армии. Чистый морозный воздух стремительно, ощутимо кусая за стратегические места, полез под бушлат, в брюки, стараясь ущипнуть посильнее, приморозить качественнее. Да ещё и ветер не уступал морозу.       — Крепкий, зараза! — передернуло Кабанова, бодро вышагивавшего по хрусткому снежному насту.       Снегу выпало немного, но он плотно, после последней ноябрьской оттепели покрыл землю, укрывая скользкую наледь толстым белым полотном.       — Не дрейфь, мы быстро, даже территорию покидать не придется, — Лосев пересек плац, — Я видел тут, пару пушистых сосенок.       Кабанов, шедший за ним, после этой мудрой речи остановился как вкопанный.       — Накажут, Лось, — почему-то прошептал он, будто его могли услышать.       — Да среди этих махин, — Лосев махнул топором в сторону огромных голубых елей, — пропажу двух маленьких никто не заметит.       Сосенки росли между двух огромных елей, украшая своим видом весьма неплохо выполненную в камне фигуру Сергея Кужугетовича. Одна, как и было заказано, по пояс, вторая — немногим выше двух метров. Ещё двадцать минут спустя, парни с улыбкой, украшающей лица от уха до уха, ввалились в расположение взвода.       — Одну ставьте здесь, — указал Иванов на угол возле тумбы со знаменем роты. — Ларин, отвечаешь за ель. Морозов нарядишь.       Пашка поднял голову и безучастно посмотрел на взводного, кивнул. Отвернулся, пряча за ресницами пустоту в глазах.       — Вторую тащите в клуб, в большой зал. Воронов, остаешься тут за старшего. Мышкин, идем со мной.

***

      Джингл-беллз… Джингл-беллз… — бубнил под нос Мышкин, наряжая елку на сцене большого колонного зала «Дома Офицеров». Грусть, одолевавшая с самого утра, ненавязчиво сменилась легкой радостью и каким-то тягучим ожиданием. За спиной гремел тарелками Иванов, все время оглядываясь, словно ожидал нападения. — Джингл-беллз… Джингл-беллз!       Иванов поставил тарелку с винегретом на столик и огляделся:       — Рядовой Мышкин, прекратить нытье! — Влад развернулся и вытянулся по стойке «смирно». У взводного нервно дергалось правое веко. — А то я по углам начинаю искать твою сестру, дрын те в зад!        Влад нервно хихикнул, а после щелкнул каблуками сапог и взял под козырек:       — Есть, не ныть! — внутренне содрогаясь от беззвучного хохота. Это любимая новогодняя песня Насти.       За столами постепенно занимали места офицеры части, но, как ни странно, никто так и не притронулся к еде. Заиграли мелодии из старенького радиоприемника, и Мышкин прислушался к поздравлению радиодиджея, улыбаясь, думая о предстоящем торжестве. Вспоминая как праздновали дома в Березниках.       — А может ну его, давайте поедим и пойдем по ротам? А… Евгений Михайлович? — Миронов нетерпеливо крутил вилку между пальцами, вожделенно глядя в глубокую тарелку с жареной курицей. Кадык нервно дернулся, и окружающие засмеялись под громкое урчание его живота.       — Ну какой же новый год без Деда Мороза со Снегурочкой? Вот дождемся их и пойдем… Мышкин, ты иди, иди , готовься к концерту.

***

      — Вот, народ, налетай, разбирай! — Ларин разбросал по креслам гримерки около десятка больших полиэтиленовых пакетов, наполненных чем-то объемным.       Подготовка к предстоящему выступлению шла полным ходом. С самого утра «Голубой Батальон» готовил танец, на повышенных тонах шло обсуждение нарядов. Решили коллегиально: это должно быть нечто сногсшибательное и умопомрачительное. Взять на себя хореографию и антураж танца, довольно откровенного, вызвался Ларин, по этому случаю он исчез из расположения взвода сразу после завтрака. Все остальные, кто принимал участие в праздничном концерте отправились в клуб — «Дом Офицеров».       На огромной сцене Колонного Зала стояла пушистая наряженная ель. С высокого украшенного лепниной потолка свисали сверкающие снежинки, разноцветные объемные фонарики и звезды. Стены зала украшали сверкающие пестрыми бликами праздничные гирлянды. Перила широкой лестницы, ведущей на балкон, были увиты еловыми ветками и фиксирующими их красными шелковыми лентами, концы которых украшали огромные бархатные банты.       Мышкин улыбнулся, издали любуясь результатами своего труда. Уже час спустя, двери колонного зала откроются для них, для солдат и служащих их учебного центра. И он сам окажется среди тех, кто будет стоять на сцене.       Было страшно, волнующе, от ожидания неизвестного, но не менее волнительного подводило живот, скручивая узлом внутренности. Влад старательно сохранял улыбку на лице, но внутри весь покрывался морозными пупырышками от страха. А осознание того, что наряды будут не менее откровенными и вовсе бросало в дрожь. И вот теперь, по прошествии часа, он со страхом смотрел на разбросанные по креслам пакеты.       — Ребята, не стесняемся, примеряем, подгоняем по размеру! — улыбнулась Марина, теперь уже Мухина. — Мышонок, вперед! — хлопнула по плечу, сжавшегося у стены Влада. — Не зря же я позволила взять свои ботфорты.       От услышанного ему и вовсе поплохело, в голове поплыли образы девушек в коже и высоких до середины бедра сапогах. Он шумно сглотнул под громкий хохот медика, двинулся к вызывающей ужас куче шмоток. Боязливо заглянул в пакет и охнул — интуиция не обманула. По венам разлилось горячее тепло, а ноги едва не подкосились. Парень, взяв один, отправился переодеваться.       — Я это не надену… — сипло произнес остановившийся рядом Морозов. Он заглядывал в пакет, что держал в руках, каким-то ошалелым взглядом. Правое веко нервно подергивалось, а пальцы судорожно сжимали хрустящий целлофан. — Я в нем на кого похож буду? — Перевел осоловелый взгляд на Мышкина.       Влад нервно и даже как-то истерично хихикнул, достал кожаные брюки, нечто напоминающее маленькую жилетку, отделанную стразами и шипами. Похожее оказалось и у Морозова с Лариным.       — А я танцевать буду в берцах? — он слегка растерялся, глядя на сапоги в руках товарищей.       — С ума сошел! — Марина протянула еще один. — Размер ноги какой?       — Тридцать восьмой,… с половиной, — уточнил, робея.       — Ну вот, будут почти в пору. Я ношу тридцать девятый.       Кожаные шмотки сели на тело как влитые, правда, при всей этой канители, им троим пришлось расстаться с семейниками. Они неприятно скручивались валиками, создавая чувствительный рубец под и без того узкими штанами. В брюки с заниженной талией, казалось, можно было влезть только с мылом, насколько тесными были, обнажая живот почти до самого лобка. Но Морозов и Ларин справились «на ура», теперь пытаясь свести на икрах голенища сапог, при этом смешно поджимая животы. Обнаженные, едва прикрытые торсы, масляно блестели под светом ламп, что придавало их фактурным телам ширины в плечах и объема в груди. Влад надел обувь, застегнул и попытался пройти по гримерке. Каблук, хоть и высокий, был вполне устойчив, а толстая платформа добавляла ему не только в росте сантиметров десять, но и дарила ощущение полета, словно он висел в воздухе, а не стоял на твердом полу.       Из большого зеркала на него смотрел парень со светлым ежиком волос на голове, в провокационном костюме и томным взглядом сталистых глаз. Влад перешагнул с ноги на ногу, отражение плавно с грацией кобры перетекло, повторив его движения. Образ действовал возбуждающе, по телу начал распространяться жар, скручиваясь горячим узлом внизу, отзываясь томлением в наливающемся члене. Прикрыв глаза, выдохнул, стараясь успокоить разбушевавшееся воображение. После, услышав цокот шпилек за спиной, вновь поднял к зеркалу взгляд. Прямо за ним, по обе стороны за плечами стояли Пашка и Стас в таких же брюках с низкой талией, под которыми четко выделялся ощитимый бугор полувозбужденного естества и высоких сапогах, с оголенными торсами, едва прикрытыми коротеньким болеро из кожи с заклепками, шипами, стразами. Морозов безучастно, словно в пустоту смотрел на свое отражение, медленно поворачиваясь то в одну, то в другую сторону. Взгляд его с каждым мгновением становился все более осознанным, а щеки покрывались румянцем. Даже сами мысли, казалось, ощутимо шевелились в черепной коробке. И то, что видел, судя по всему, ему не нравилось. Очень не нравилось! Приводило в смятение и требовало прикрыться. Хотя что прикроешь ладонями? Разве что пирсинг в сосках, который он сделал на прошлой неделе.       Ларин, напротив, улыбался. Ему, казалось, безумно нравится то внимание, которое вызывает его откровенно блядский вид: пухлые тронутые бесцветным блеском губы, неожиданно ярко выделяющиеся на румяном лице. Глаза светились торжеством и предвкушением.       — Боже, — произнесла Марина откуда-то сбоку. Мышкин оглянулся, встретившись с пылающим взглядом карих глаз. — Алексей меня убьёт… — Улыбнулся.

***

      — Ну какой из меня, к чертям, Дед Мороз? — прапорщик Куракин запахнул, наконец, полы надетого поверх бушлата дедовского халата, завязал длинный белый шарф вместо кушака, покрутился у зеркала.       Наряд длинным шлейфом потянулся за ним по полу, заворачиваясь спиралью вокруг ног. Он раздраженно поддернул его вверх, подоткнув под кушак, но ткань через некоторое время вновь выпросталась и повисла неровным краем.       — Вот если бы Афанасьич, или тот же Симонов, то другое дело. У них морды «во!» — показал прапор, расставив ладони по обе стороны от лица. — А я? Ну посмотри на меня!       — Ты прекрасно знаешь, что Афанасьич сегодня дежурит, в то время, когда все остальные и ты в том числе празднуют. А Симонов уволился с переводом. Так что не зуди, давай, надевай уже бороду и пошли. Там, между прочим, люди ждут. Мой Влад пришел ради этого случая, на костылях.       Марина поправила парчовую шапочку с белым цигейковым мехом на отвороте, подкрасила губы ярко-красной помадой и повернулась к нему:       — Ну, как я тебе?       — Ты, как всегда прекрасна, а вот я… — он скептически посмотрел в зеркало.       Вообще, идею, нарядить Куракина в Деда Мороза, подал именно Симонов. Из каких соображений он это сделал, было непонятно. То ли просто ляпнул, чтобы развеселить публику, то ли решил в очередной раз приколоться над человеком, которого откровенно недолюбливал, но Спиридонов ухватился за нее обеими руками. На очередной планерке, они всеобщей коллегией рассмотрели этот вопрос и постановили, что надетый под дедов халат бушлат прекрасно компенсирует недостаток в весе и придаст его откровенно невыразительному, практически бесцветному образу достаточной презентабельности, солидности, ширины в плечах.       Марина перегнулась через стол, поправила белоснежную бороду, и усы, прикрыла резинку на маковке красной дедовой шапкой:       — Ну, теперь смотри.       Куракин вновь посмотрел на свое отражение. В этом неказистом гриме торчащие передние зубы, которые портили его внешность, делая похожим на грызуна, были совершенно не видны.       — А чё? В принципе неплохо…       Куракин удовлетворенно вздохнул, сделал шаг назад, едва не упал, наступив на полу одеяния, но был пойман подскочившим Вороновым, на бушлате которого красовался номер будущего года.       — Все уже в клубе, ждут только вас, — произнес он, надсадно дыша, словно бежал всю дорогу.       — А вот и «наступающий год» — Куракин прищурился. — А стихи-то ты выучил?       Воронов поправил красную «буденовку» со звездой во лбу, то и дело съезжающую набок, и почему-то очень сильно смахивающую на банную фетровую шапочку.       — Ага, — рвано выдохнул тот. Воздуха явно не хватало, натруженные во время бега легкие горели, поэтому каждое слово давалось с трудом. — Добрый дедушка Мороз попой к лавочке примерз, он что было сил пытался оторвать от лавки яйца…       — Чегооо? — возмутился Куракин. Марина, поправляющая макияж, еле сдерживала хохот.       — Мне это в роте написали, — Воронов вытащил свернутый вдвое лист из-за пазухи, протянул прапору.       Тот уставился в протянутую бумагу, пробегая по строчкам взглядом, все больше хмурясь и краснея с каждой минутой.       — Работа проведена большая, конечно, но так дело не пойдет. Надо переделать.       — Но Дедушка… тьфу! Семен Геннадьевич, мы уже не успеем! — Воронов развел руки.       Он смотрел на прапора немного ошалело, будто смысл того, что тот произнес, не укладывался у него в голове. Мысленно матерился, перебирая в памяти самые изощренные ругательства, но так и не сказал их вслух. Вовсе не потому, что боялся загреметь во внеочередной наряд, а потому, что все его потуги будут бесполезны. Куракин, глядя на его растерянный и даже слегка пришибленный вид (словно пыльным мешком из-за угла огрели), снисходительно и как-то до неприятия слащаво улыбался. Это выводило Воронова из себя, руки «чесались» начистить ему физиономию, и гори все синим пламенем. Прапор подмигнул, как ему самому казалось, заговорщически, даже как-то по-дружески.       — А ты импровизируй, все по ходу! — и, подобрав полы морозовой шубы, пошел к выходу.

***

      Зал был набит народом до отказа. Казалось, на данном праздничном мероприятии присутствует не только весь личный состав Учебки, но и жители городка. Впрочем, почему казалось? Зал пестрел яркими женскими нарядами в блестках и мишуре. За десятком столиков у самой сцены сидели офицеры с женами и подругами. Дальше, на креслах, амфитеатром уходящих вверх, весь остальной личный состав части.       Мышкин припал к щели меж тяжелых штор из синего бархата, пристально рассматривая зал, выискивая среди присутствующих Котова и Марину. Участие в концерте Алексей не принимал, но как и все остальные, кто не был задействован в номерах, присутствовал в зале, среди зрителей. От волнения и все усиливающегося гула из зрительного зала, у Влада взмокли руки и лоб. Он попытался вытереть пот о бока, но кожа не впитала влагу, а лишь размазала, заставив еще больше нервничать.       — Ну, что там… — раздалось над ухом, в лицо пахнуло ментолом.       — Да ужас, что! Народищу полно… — не оборачиваясь, прошептал он, по-прежнему сканируя взглядом полутемное помещение, прищурился.       — Не может быть!        Влад ощутил легкий толчок, неуверенно стоящее на каблуках тело спланировало вперед, рыбкой взрезая проход между шторами, и вот уже мгновение спустя он размахивает руками на самом краю сцены, едва не проехавшись носом по натертому паркету. От его столь неожиданного и, прямо скажем, откровенного появления на сцене, зал замер, словно вымерли все присутствующие, но уже мгновение спустя раздались свист и улюлюканье. Едва удержав равновесие, Мышкин развернулся, замельтешил руками, перебирая бархат, заметался из стороны в сторону в поисках проклятого прохода.       — Эй! Красавица, вернись! Куда же ты? Побудь с нами! — неслось со всех сторон, и каждое слово, каждая реплика перемежались диким хохотом.       Из-за шторы вдруг высунулась рука, ухватив Влада за плечо, втянула внутрь. Щеки парня горели, глаза блестели яростным огнём, прежняя бледность сменилась гневным румянцем.       — Кабан, гад, ты с ума сошел? Ты какого лешего творишь?       — Да пошутил я! Седня праздник, блин, а вы все со смурными рожами, — Кабанов развел руками вслед уходящему за кулисы Мышкину.       — Какой же ты идиот, — Морозов покачал головой и двинулся следом.       — Слышь, Кабан! Если Мышонок откажется выступать сейчас, я самолично впихну тебя в эти шмотки и отправлю на сцену! — покинул сцену Ларин вслед за сослуживцами.       Но Мышкин выступать не отказался. Умылся, успокоился, вновь наложил макияж и собравшись с мыслями готовился выйти на сцену. А пока, зал рукоплескал принцу, спасшему дракона из рук сварливой принцессы. Под свист, хохот и овации на сцене ухнуло, загремело, будто развалилась та самая башня и погребла под собой принцессу. Из-за занавеса показалась она сама, с подбитой на один глаз физиономией Кабанова, в разодранном, приподнятом выше колен цветастом сарафане и женском парике из синтепона, заплетенного полосами в длинные косы, сейчас волочащиеся по полу и норовящие влезть ему под подошвы берцев. Он шёл, злобно косясь на Мышкина с товарищами, нервно хихикавшими, провожая его взглядом. В гремела музыка и звучала песня Ирины Билык «Дед Мороз», а по сцене, словно кони, скакала массовка из роты Миронова со своим танцевально-акробатическим номером.       Наконец объявили танец секси-трио из «Голубого батальона», Мышкин резко выдохнул и закрыл глаза. Страх, одолевавший все последние минуты, скручивающий внутренности в узлы, отступил, расслабляя мышцы, даря какую-то легкость, сравнимую лишь с состоянием полета. Рядом переступил с ноги на ногу Морозов, цокот его каблучков о паркет в создавшейся тишине был похож на выстрел. Шторы поползли в стороны, открывая обзору три полуобнаженных тела в коже и стразах с рельефными торсами и черных лаковых фуражках. Восхищенные взгляды нескольких сотен человек были устремлены на сцену, яркими бликами едва ли не светящиеся в темноте зала. На ребят на сцене наползли цветные лучи света, смешиваясь и окрашивая тела в радужные оттенки.       Танцами в семье Мышкиных, помимо активной подрывной деятельности на птицефабрике стариков Рябовых, занималась Настя. Влад время от времени старался повторить ее движения, заучивал пируэты. Пластичный, он хорошо чувствовал ритм, но так и не решился в силу мягкости характера попросить мать записать его в танцевальную группу во Дворце Искусств.       Грянули первые аккорды песни LOVE, Украинского коллектива KAZAKY, и в воздух взвились облака тумана, сквозь которые ритмично двигались Стас, Пашка и Влад. "You want me, You love me, You hate me… I don’t care I wanna fucking you Money, trend, fame, sex, «B.M» club, fashion new you and you and Gareth Pugh" (Ты хочешь меня, ты любишь меня, ты ненавидишь меня… Мне всё равно. Я хочу заняться с тобой сексом. Деньги, тенденции, слава, секс, «B.M» клуб, новости моды, ты, еще раз ты и Гарет Пью*)       Тела пружинисто изгибались, словно ломаемые ветром. Парни синхронно, пластично, как балетные примы вскидывали руки, поворачиваясь из стороны в сторону, словно перетекая из твердого в практически лишенное костей состояние, демонстрируя публике едва ли не чудеса эквилибристики.       Котов смотрел на сцену, не моргая и будто не дыша. Вот сейчас, в это мгновение, в эту самую минуту он понял, что еще полгода не вынесет. Что его хваленой выдержке, стоическому терпению пришел конец. Оглядываясь вокруг, на сидящих рядом солдат, видя их горящие вожделением глаза, бесстыдно раздевающие тех, кто сейчас выступал на сцене и буквально трахающие глазами, он понимал, что если наконец не затащит в постель своего Мышонка, то попросту его уведут, и это еще самый безобидный вариант того, что может произойти. На Морозова и Ларина не покусится никто. Пашка недосягаем — в зале появился Симонов, а Ларин слепо предан Воронину.       «Гостиница. В самые ближайшие дни... Нет, часы! Как можно скорее и не меньше чем на двенадцать часов...» — приняв решение, он успокоился, но перед глазами все еще грациозно двигался, изгибался Влад. "Hate-hate… Care. Hate-hate…I don’t care Love-love me-me, hate-hate me-me, Want-want me-me, hate-hate…I don’t care (Ненависть-ненависть… Заботы. Ненависть-ненависть… Мне всё равно Люби-люби меня-меня, не люби, ненавидь меня-меня, Желай, желай меня-меня, ненависть-ненависть… Мне всё равно)"       Тела блестели от пота, а луч направленный на торс, время от времени зависал на сосках Морозова с продетыми сквозь них штангами. Парни ритмично поворачивались, демонстрируя публике сексуальные, стройные ноги, высокие каблуки и подтянутые упругие ягодицы под лоснящейся черной кожей.       Пашка пробежался безучастно, ни на чем не останавливая взгляда по завороженным танцем лицам зрителей у сцены, по сидящим в зале сослуживцам. Легкое чувство похожее на состояние невесомости, словно пузырьки в бокале с шампанским, играли внутри, взрывались и бурлили, погружая тело в состояние легкой эйфории. Непреодолимое желание кричать, поднявшись куда-нибудь на гору, вызывало нервную дрожь в мышцах.       Вдруг выхватив из толпы знакомый образ завис, всмотрелся внимательнее, сбился с ритма. Широкая радостная улыбка осветила похожее в рассеянном свете на мрамор лицо парня.

***

      Симонов опоздал. Он поднимался по тропинке к дому, когда на встречу попалась Кузьминична.       — Саша, ты? Господи, радость-то какая! Вернулся? Совсем или погостить? — обрадовалась она.       — Пока погостить, на праздники. Не подскажешь, где можно комнату снять?       — Так твоя свободна еще не вселился никто. Занимай и живи. Ключи в почтовом ящике, — улыбнулась она и двинулась по тропе, но вдруг остановилась. — Сегодня в «Доме Офицеров» новогодний сабантуй. Приходи, хоть на своих посмотришь, — крикнула вдогонку и пошла по дорожке.       Что она хотела этим сказать: «На своих посмотришь», до Александра дошло не сразу, он постоял какое-то время, глядя вслед ее удаляющейся фигуре, а после пошел к дому.       В квартире было прохладно. Зашел. Разулся в прихожей. Прошел на кухню и поставил на плиту старенький эмалированный чайник с веточкой шиповника на пузатом темно-синем боку. Опустился на старенький обшарпанный стул. Табурет протестующе заскрипел, словно выражая недовольство накрывшим его сидушку задом, но вес выдержал.       Симонов прикурил, достав из-под раковины старенькую консервную банку, служившую пепельницей. Затянулся, искурив враз полсигареты, стряхнул пепел.       Вновь накатили сомнения, мучавшие его последнюю неделю: «Как парень воспринял его отъезд? Ждет ли, нуждается ли и не зря ли ехал? А вдруг не нужен вовсе?»       — Хватит! — выдохнул резко, словно рубанул по гноящейся ране. — Сабантуй, так сабантуй! — выключил так и не закипевший чайник и вышел в прихожую.       В зале яблоку упасть было негде. Симонов, прищурившись, огляделся в поисках свободного места. Увидел в середине, направился к нему, продвигаясь меж сидящих военнослужащих и впереди стоящим рядом кресел. Свет погас. Это заставило его остановиться. Затем, спустя пару секунд грянула ритмичная музыка и Александр поднял взгляд на сцену, где в перекрестье лучей стояло трио в черной коже. Взметнулись руки, изогнулись технично торсы, демонстрируя стройные подтянутые фигуры. Он было двинулся дальше, к свободному креслу. Но словно по наитию, действовавшему как удар тока, взгляд вновь метнулся на сцену, прилепился к стройной широкоплечей фигуре справа от Мышкина. Накатило узнавание, ударило горячим по нервам, прокатилось раскаленной волной по телу и заискрилось, запузырилось в кончиках пальцев. А в груди зарождался рык. Звериный рык собственника, когда хочется спрятать, скрыть, пометить, чтобы каждый, кто сейчас смотрит с вожделением, знал, что этот парень принадлежит ему…       — Симонов, сядьте в конце-концов! Вы не стеклянный! Ничего не видно, двигайтесь уже!       Он не слышал ни слова. Сколько так простоял, приклеившись взглядом, не способный даже моргнуть из страха, что видение исчезнет, не знал и не понимал. Стихла музыка, вновь погас свет. Зал взорвался овациями. Это вернуло его в реальность. Ослабевшие ноги подкосились, он опустился на освободившийся стул, глядя перед собой совершенно пустым взглядом. А перед глазами по-прежнему, выгибался, змеился в облаке газа улыбающийся, не отводя взгляда от его, Сашиного лица, счастливый Пашка.       Вновь заиграла музыка, на сцене появились Дед Мороз, в котором с трудом можно было узнать прапорщика Куракина, и Марина Мухина в костюме Снегурочки, в белом парике и перекинутой на грудь черно-белой косой (удивительное замысловатое переплетение своих черных и искусственных белых волос). Праздник продолжался, а сердце рвалось туда, за пределы сцены, где сейчас поселилась душа.       Спиридонов нервничал и в который раз нетерпеливо посмотрел на часы. До полуночи оставалось около двадцати минут. Нервно оглянулся — «Не случилось ли чего? И что можно делать столько времени в туалете? Обещал вернуться через пару минут и пропал…» Сергей всю последнюю неделю вел себя странно, посматривал так долго, задумчиво, словно оценивал, или мерки снимал для деревянного макинтоша. Иногда задумчиво улыбался, думая что он, Евгений, не замечает. Он несколько раз порывался спросить, что происходит. Ведь не чужие друг другу люди. Но всякий раз останавливал себя. Корил за собственную подозрительность: «Сергей не поймет, не оценит этой глупой ревности, сам скажет, когда придет время». Но время шло, а Иванов по-прежнему молчал. А сейчас и вовсе пропал.       Вновь загремела музыка, запела Лолита Милявская, начался новый номер. Спиридонов нетерпеливо выдохнул, стараясь успокоить нервы. На сцене появилась группа в набедренных повязках и широких, тускло отливающих золотом, туго охватывающих шеи рабских ошейниках. Плавно и с львиной грацией двигавшихся по сцене. На плечах у двоих из них сидел Сергей в черных коротких шортиках из латекса, коротенькую белую футболку, открывающую ямочку пупка, крест накрест пересекали подтяжки с надписью Cаlvin Clеin и с многохвостой плетью в руках. «Москоу это моя мечта, очень хотеть всегда ехать сюда, вот я перед тобой стоять, петь тут и танцевать, ты выбирать, я из невест вест номер первый, судьба твоя я это я, ja ja я буду главной ца ца царевна, а ну-ка люди, любите меня»       Громыхало со сцены, а Спиридонов, не отрываясь, расширившимися от увиденного зрачками следил за каждым движением своего новоиспеченного супруга, гоняющего плетью сержанта Малышева в платье русской красавицы-царицы. «Мозг мой, мозг мой, самый умный в мире есть, ноги самый длинный есть, рот мой просто есть. Хап! Здесь я, здесь я, очень даже неплохо, место есть для жениха ахахахаха!»         Надрывалась Лолита, в то время как Сергей отдал честь под козырек черной лаковой фуражки, топнув ногой в лаковом сапоге на тонкой шпильке выше колена, и укрепленном на бедре ремешком с серебристой пряжкой на боку. Встав в позу модели перед камерой, сексуально прогнувшись, он смотрел не отрываясь в глаза Евгения, казалось позабыв о «принцессе» на сцене. Впрочем, немудрено.       Спиридонов смотрел на него таким многообещающим взглядом, что впору было поежиться. В нем было всё! И обещание небесной кары, и всепоглощающая страсть, с безграничным доверием, и огромная, горячая, как лава, любовь.       Иванов вернулся под бой курантов:       — Ты чего сидишь пнем? Наливай шампанское скорей! — засуетился он, глядя на мужа, будто контуженного, схватился за бутылку сам. Подал фужер на высокой ножке. — С Новым Годом, Жень!       — С Новым Годом! — пригубил игристое. — Ты наденешь его еще раз для меня? — Прошептал на ухо, целуя в висок.       Громкий счастливый хохот Сергея потонул в радостных поздравлениях коллег.             Наступил Новый 20** год!