Рассвет в твоих глазах

Прошло ровно три месяца после того, как юный Лютиен взошел на пиратский корабль страшного зверя по имени Роджер. За это время, что странно, маленький небожитель успел здесь прижиться: команда успела привыкнуть к тому, что богоподобный почти ничего не мог делать на этой посудине из-за того, что они постоянно находились на воде, всё качалось и это приносило неудобства, успела она привыкнуть и к тому, что юноша проводит ночи с капитаном, уже придумывая про него множество обидных слухов, совсем не стесняясь их распускать, прекрасно зная, что то, что они говорят, правда, а так же привыкла к тому, что этот мальчишка пытается влиться в коллектив, пускай, как уже говорилось ранее, коллективом это сборище насильников назвать трудно. Но, что бы не говорил автор ранее и как бы он сейчас не отзывался о команде капитана Роджера, та смогла принять Лютика, смириться с его существованием и с тем, что он пытается приносить пользу кораблю. Ему даже дали забавную кличку – Маргаритка. Наверно, из-за глаз, а может из-за южного происхождения, трудно сказать из-за чего именно, может даже из-за всего вместе, но одно сказать можно точно, наверняка – Лютиен понравилась команде. Как бы его не обзывали, как бы к нему плохо не относились, а этим морякам он понравилась. Чертовски понравился. Они даже как-то обмолвились, что не хотят отпускать свою маленькую Маргаритку обратно к Гладкому, но, конечно же, тут же замолчали, понимая, что иначе они не получат нужное им оружие, а оружие важнее каких-то там небожителей, что могут развлекать людей своей неуклюжестью и неистовой добродетелью. Лютиен и вправду прижился. Каждый раз, когда погода позволяла, он выходил на палубу к развалившимся морякам, садился с ними за бочку, отпивал из общей бутылки и тут же начинал играть со всеми в карты. Иногда он выигрывал. Ну, как иногда, по большей части всегда. Но пираты все равно любили его и каждый раз желали отыграться, хотя прекрасно знали, что проиграют. Да, Лютик не особо умел петь или же танцевать, но его всё равно просили подпеть или же потанцевать с одним из матросов, когда дело до настоящей попойки, когда мужики начинали доставать различные инструменты, коих на этой посудине было не так уж, к слову, и много. И вот, очередной порт. Элдария. Ещё один день Лютик может оставаться здесь, на свободе, а уже после, как только наступит рассвет, он вновь окажется взаперти, в руках отвратительного аристократа, что будет использовать его, как пожелает, будет брать его везде, где это только возможно, а даже если и невозможно, то всё равно будет – деньги всё могут решить. Очередной кабак. Небожитель уже успел привыкнуть к этим мерзким заведениям, что сейчас казались ему едва ли не родным домом. Рядом с кабаками довольно часто находились притоны, потому практически под самую ночь, когда даже звезд за темными ночными облаками не видно, многие мужики выходили из заведений, где можно выпить и поесть, и отправлялись в заведения, где можно неплохо провести время с какой-нибудь девицей, а может и юнцом (пиратам, по большей части, было всё равно с кем делить ложе, иногда, когда они больше года не видят родной земли, это «всё равно» выходило за рамки приличного и дозволенного человеку и доходило до абсурда, но автору слишком страшно и, даже, если так можно сказать, отвратительно говорить, точнее писать, о подобных вещах, потому он опустит подробности и позволит воображению читателя делать со сказанным, точнее с прочитанным, всё, что ему только вздумается). Роджер грузной тучей свалился на один из стульев, с грохотом поднимая свои ноги, ставя их на стол, вытягивая, расставляясь, подозвал одну из пышногрудых официанток, заказал всё, чего желал попробовать в этом заведении, громко шлепнул ту по её аппетитной задней части тела, накрыл лицо своей шляпой с пером и был таков. Похоже, решил немного подремать. Конечно, он пол ночи самостоятельно стоял у руля! Он и вправду желает отдохнуть! Лютик не решился беспокоить капитана. У него были деньги. Всегда, когда они останавливались где-то, ему давался небольшой кошелёк с горсткой золотых, дабы мальчишка купил себе всё необходимое: еду, одежду, возможно даже оружие (мало кто знал из команды, не считая капитана, что небожитель всегда у голенища таскает с собой небольшой кинжал, просто на всякий случай, хотя пользоваться им всё равно не умеет – просто думает, что это поможет отогнать от себя незнакомцев, что посмеют к нему приставать в переулке и выпрашивать деньги, хотя, у такого ребенка даже деньги просить жалко – расплачется ещё, попытается ранить обидчика, а вместо этого ранит самого себя, потому что неумеха). - Маргаритка, садись с нами! – позвали его пираты, хлопая по свободному стулу рядом с собой, приглашая за свой стол. - Садись, садись! - Давай, давай! Лютиен только улыбнулся этому веселому настрою. Похоже, они уже успели выпить и теперь желали вновь уделить внимание их непутевому попутчику, а точнее пассажиру, а ещё точнее – пассажиру капитана – к команде он особого дела не имел, ведь это именно капитан притащил на свой корабль этого нескладного юношу, что только и умел, что убирать, готовить, прекрасно играть в карты и служить подстилкой для кого попало. Что подозрительно, никто из команды никогда не приставал к Лютику, только подшучивали мужики по этому поводу, но не более того. То ли они не желали брать то, что уже и без того испорчено, то ли просто понимали, что капитан им голову отвертит, если они посмеют коснуться этого ребенка. Широко улыбнувшись, богоподобный прошел за столик и сел рядом с мужчинами, что тут же принялись его обнимать и рассказывать что-то интересное, ну, по их мнению различные истории о том, кто и как с нем проводил ночь интересны, а Лютик просто не мог возразить, считая всё это довольно забавным – взрослые мужики хвалились друг перед другом, как дети малые. - Ты ешь, ешь, Маргаритка, - настаивал один из пиратов, - Завтра уже так не поешь. Компания погрустнела. Многим было непривычно расставаться с этим юнцом, что уже, вроде как, прижился здесь, на корабле, и был, если так можно сказать, своим. Конечно, прошло всего три месяца, но, если проявить себя, это вполне достаточный срок. Вот только Лютиен никак себя не проявлял и был вполне обычным человеком, который почти ничего не умел и только развлекал пиратскую шайку, не принося никакой прибыли, даже не ублажая их естественные физические потребности. Лютик, дабы зря времени не терять, принялся есть, всё же друзья правы и уже завтра, в доме того, кому он принадлежал, ему нельзя будет так поесть, как здесь – свободно, никуда не торопясь, наслаждаясь вкусом, пускай и дешевой, но всё равно вкусной пищи, вкусу которой добавляло тот самый воздух свободы – именно из-за него еда становилась такой вкусной, сладкой, манящей, хотелось съесть как можно больше жареного мяса, запить его отвратительный по вкусу брюходером и расслабиться, слушая рассказы пиратов о том, как кто-то из них оприходовал ту или иную шлюху, смеясь в нужный момент, ну, когда все тоже начинали смеяться, считая, что если он не поступить так же, как все, если он будет возмущаться и выделяться, то его никто более не защитит, хотя он сам пытался самостоятельно себя защитить от опасности, но, как уже знает мой драгоценный читатель, у него это не сильно получалось и даже своего противника кинжалом в хрупкой ручке у него не особо получалось, как бы грустно это не звучало – всё же, Лютиен не из тех героев этой истории, чьей смерти желает автор или же читатель – как кажется первому, он полюбился некоторым и они бы сильно расстроились, если бы он погиб, но, как говорится, ничто не вечно и никто не вечен и, рано или поздно, самая страшная участь, что только может обрушиться на человека, поглощая его от головы до самых пят, обрушится и на него, нужно просто немного подождать. В горле всё горело от алкоголя, в желудке тепло от еды, на душе… Больно. Расставаться с этими грубиянами не особо хотелось. Конечно, они отвратительные уроды, что совсем ничего не знают о Лютике, но тот всё равно проникся их образом жизни и уже давно смирился с тем, что его немного недолюбливают из-за его неуклюжести и любят исключительно из-за удачливости и красоты, коей в нем, честно говоря, было хоть отбавляй, но автор не будет углубляться в подробности, ну, по крайней мере сейчас, так как сейчас не время, а перейдет к сути, ведь, всё же, отступлений было вполне достаточно и читателю, наверняка, уже стало скучно от всей этой писанины не о чём, потому, как бы то грубо и странно это не звучало, стоит перейти к сути, чтобы скука окончательно не овладела Вашим разумом. В кабаке жарко. Но это был тот самый жар, который хочется ощущать. Пьяно улыбаясь, юноша озирался по сторонам. Везде сидят люди не самой приятно наружности, на их поясах оружие – они наверняка опасны – одно неловкое, неправильно решение, легкое движение и всё, тебя будто и не существовало до сегодняшнего дня, а после него так тем более о тебе никто даже не услышит, хотя, возможно, и до этого о тебе никто не слышал. Кабак, самое отвратительное, но в то же время самое прекрасное место на свете – здесь никто к тебе не пристаёт, никто даже не думает на тебя смотреть – у всех свои дела, в подобного рода заведениях. Никто не смотрел на Лютиен. Никто, кроме капитана. Этот человек всегда прожигал его глазами. Всегда. Смотрел голодным зверем на него, тихо рычал куда-то в кость, оставшуюся от мяса, запивал свою ярость или же иную другую эмоцию брюходером, и тихо, сам с собой, рассуждал о чём-то, чего Лютику не понять. Наверняка не понять. Он редко понимал то, что творится в голове капитана. Этот человек, а может даже и не человек, а самый настоящий зверь, был и вправду самым таинственным из всех, кого только встречал на своём пути Лютиен. Он никогда не видел подобных личностей – нечеловечески сильных, грубых, но при этом достаточно харизматичных, с отвратительно внешностью, но при этом с таким притягательным запахом. Капитан и вправду самый ужасный и странный человек, которого только можно встретить в этом мире: скрытный, грубый, совершенно не похожий на других. Но раз в этом нет прелести? По крайней мере вся эта мерзость, что источал мужчина, привлекала небожителя, казалась ему приятной. Возможно, это всё его натура, дарованная богами, а может это просто из-за того, что Лютик не разбирался у мужчинах и ему нравились всякие склизкие гады, что только и умеют, что убивать и насиловать, грубить, хамить...

Уничтожать, а не создавать

Уничтожать, а не создавать

Такие люди опасны и Лютиен это прекрасно понимал, но всё равно, отчего-то (скорее из-за ограниченного выбора) тянулся к этому мужчине, будто не видел всего того, что он творил с другими людьми, с такими, как он сам - они ни в чём не были виноваты, а даже если и были, то их не должна была ждать такая кара, их не должна была ждать смерть. Конечно, смерть рождает жизнь, но это не обозначает, что убивать стоит каждого, кто просто имеет другое мнение, отличающуюся от твоего собственного. Но Роджер так делал. Он убивал таких же людей, будто сам никогда не был человеком. Он чудовище. Он зверь. Дикий, необузданный. И, наконец, существовать рядом с этим опасным существом не придется, так как на одном судне этим двоим и вправду тесно и Лютику, по правде говоря, даже негде спрятаться, чтобы хотя бы немного, хотя бы парочку минут посидеть и отдохнуть, так как работа на той посудине, что зовёт кораблем зверя, достаточно трудно не то что работать, выживать - постоянно приходится трудиться на пределах своих возможностей, а это не так комфортно и, пускай, может звучать достаточно романтично, но, всё же, ничего романтичного в этом нет. Этот день. Точнее эта ночь. Это всё ещё свобода. И ею стоило насладиться. Насладиться хотя бы тем, что осталось от этой свободы. Лютик предоставлен самому себе. Хотя бы сегодня он должен был делать то, чего желает на самом деле, то, что и вправду умеет делать, что может делать, для чего рожден. Поднявшись со своего места, юноша прошел ко столу капитана. Тот уже был достаточно пьян, собственно, как и сам Лютик, потому никто не был смущен в том, что последний почти не боясь садится рядом, что небожитель ловко берет в свои руки брюходер, вальяжно проводит подушечками пальцев по горлышку, а после в наглую отпивает прямо из бутылки, даже не задумываясь о том, что мужчина, сидящий рядом, уже пил из неё и на неё могла остаться его слюна. Сейчас думать о такой мерзости совсем не хотелось. Да и зачем об этом думать, если сегодня была ночь Лютиен - ночь, принадлежащая лишь ему и его свободе. - Жду Вас наверху, - сказал юнец Роджеру, поднимаясь, вальяжно проходя к лестнице, медленно, слегка покачиваясь, ступая на одну ступеньку, затем на другую, оборачиваясь, смотря на капитана, словно умоляя его подняться за собой. И Роджер подчинился. Ему нечего было терять - он уже доел свою порцию, допил парочку бутылок и просто скучал за своим столом, потому, почему бы не узнать, чего желает этот раб? Шаг за шагом они шли друг за другом на определенном расстоянии - в полуметре друг от дружки, шагая едва ли не унисон, будто это было важно. Хотя, сейчас, в эту ночь, не было в мире ничего важнее, чем чувства, чем действия, чем эти люди, что вновь находятся в одной комнате, в замкнутом пространстве, из которого уже не выбраться. Добыча сама пригласила охотника. Мальчик и зверь в одной клетке. И ничего не важно. Какая разница кто из них начал эту страшную игру? Главное, как она закончится и кто выйдет из неё победителем, неправда ли? Усевшись на постель, юноша поманил к себе мужчину, желая, чтобы он подошел к нему, чтобы взял его, чтобы воспользовался его хрупким телом, ведь это именно то, чего на самом деле желает Лютиен. - Вы знаете, что это не любовь, а простое насилие? - спросил небожитель, когда Роджер уже склонился над ним, желая обветренными губами коснуться изнеженной обгоревшей от палящего южного солнца шейке. - Но именно по этому я тебе и нужен. - спокойно парировал мужчина, довольно ухмыльнувшись, поправляя седую бороду, смотря своими хищными глазами прямо в чужие глаза, желая разглядеть в них нечто, что могло бы подтвердить его слова. - Не врите себе - Вы никому не нужны. - покачал головой Лютик, подаваясь вперёд, беря лицо пирата в свои ладони, - Но это не значит, что вы врете мне, не так ли? Глупая игра набирала обороты и это совсем не пугало никого из её участников. Собственно, сейчас было совсем не до страха. Каждый из них знал, что это будет нежно. Это их последняя ночь вместе и говорить друг другу о том, что один мужчина не может спать с другим мужчиной только потому, что это отвратительно - глупо, совсем не нужно. Роджер, наконец, с разрешения небожителя, целует его шею, прикусывает, втягивает загорелую кожу, оставляя на месте поцелуя свою собственную, авторскую, не похожую ни на чью иную, заставляющую хотя бы на пару секунду поверить, что Лютик принадлежит именно ему. Юноша тяжело вздохнул, выдыхая горячий воздух, чувствуя, как только от одного прикосновения чужих губ он чувствует, как по телу пробегает табун мурашек, как кровь начинает закипать в жилах. Щёчки, сравнимые с наливными яблочками, тут же налились румянцем, таким же ярким, как и глаза небожителя - сияли в темноте, игрались с лучами выглянувшей из-за темных туч луны, показывая себя во всей красе. Мужчина легонько, не так, как раньше, подтолкнул мальчишку, заставляя лечь на постель и расслабиться, отдаться в руки тому, кто почти что каждую такую ночь брал его насильно, удовлетворяя свои животные потребности, совсем не задумываясь о том, что чувствует его партнер, так как это и вправду было Зверю безразлично. Лютиен раздвинул свои ножки, улегся достаточно удобно, чтобы Роджеру было удобно, так же, как и его любовнику, ведь сегодня всё должно быть иначе, не так, как всегда. Сегодня ночь свободы. Сегодня нельзя просто так жестоко брать то, что тебе нужно - стоит подходить к этому осторожно, аккуратно, чтобы никто не почувствовал боли и разочарования завтра, когда вся эта свобода исчезнет и Зверь и Мальчик больше никогда не смогут удивиться. Их встреча была чистой случайностью, но, как говорили великие умы, случайности не случайны - боги свели этих двоих и лишь им решать, что ждёт их дальше. Возможно, стоит подчиниться их воле? Но Лютиен больше не намерен никому подчиняться. Он больше не раб, он больше не игрушка! Он - небожитель! Он - богоподобный! Он великий и могущественный! Ну, по крайней мере люди, в свое время, конечно же, верили в это, потому Лютик тоже в это верил. Ну, сейчас, после всего, что ему пришлось пережить, он верил.

Я больше не отступлю!

Руки Роджера проникают под чужую легкую рубашку, скользят по загорелой коже своими грубыми руками, полными мозолей и шрамов, оглаживают живот, аккуратно поднимаясь вверх, желая стянуть ненужную вещь, глупый элемент одежды, совсем не нужный сейчас. Тело прогнулось, позволяя себя оголить, позволяя себе расслабиться и предстать перед человеком, что уже почти стал родным, почти стал достаточно близким, обнаженным, дабы позволить ему получить любое удовольствие - как эстетическое, так и физическое, естественное - простая животная потребность человека - желание плодиться. Правда, как один мужчина будет размножаться с другим не совсем понятно, но мы-то, с моим дорогим читателем, прекрасно знаем, что Лютиен - не простой мужчина и он может подарить жизнь маленькому человечку от другого мужчины, но давайте опустим подробности и перейдём ближе к сути, ближе к самому горячему, ради чего, собственно, мы все здесь и собрались. Склонившись, пират в очередной раз начинает покрывать открытые элементы тела юноши своими грубыми горячими поцелуями, помечая его. Руки поглаживали узкие бедра, возбуждая партнера и последний единственное, что мог сейчас, это цепляться своими ладошками за простынь, сжимая её до побелевших костяшек, и пищать, скулить от желания, подобно побитой собаке, умоляя перейти к сути, что ему ранее так не нравилась, от которой ранее он желал отказаться. Но Роджер играется. Ему вновь всё равно на то, чего желает мальчишка. Он специально не ласкает выступавшие части тела, оставляя это на сладкое, на десерт, довольствуясь пока тем, что было открыто. Огненный животный язык прошелся по вставшим от возбуждения бусинкам сосков мальчишки, прикусил грудку, оставляя след, очередную метку. До ушей мужчины донесся очередной тихий стон и скулеж. Лютиен хорошо. Он весь так и ластится, так и желает, чтобы его коснулись, поласкали, взяли, в конце-то концов. Но Роджер играет. Издевается.

Я не хочу проигрывать!

Лютиен совершает рокировку - переворачивает Роджера, заставляет его лечь на постели, прижимает его своими бедрами, сжимая, дабы тот не смел шелохнуться, занимает ведущую роль. Пират явно не против. Это что-то новенькое. Чтобы раб, простая подстилка, которой делают одолжение и дарят последнюю ночь, что должна быть самой ласковой и нежной из всех тех, что были до неё, занимает главную позицию, ведущую, не желая уступать и проигрывать своему оппоненту.

Заводит

Это уже совсем не напоминает игру. Это настоящая битва двух совершенно не похожих друг на друга животных. Битва человека и зверя, желающих выяснить, что их связывает и что указывает на отличия, что заставляет тянуться друг к другу и так же легко расходиться. - Ты желаешь это сделать на сухую? - немного удивился Роджер, когда Лютиен потянулся к его штанам, начиная спешно из развязывать, желая освободить мужское естество, что уже наверняка налилось кровью и мечтало ощутить тесноту горячих стенок податливого тела, чья похоть сейчас заполонила глаза разуму и в человеке уже почти не осталось ничего человеческого. - Здесь нет смазки - это не Ваша каюта, но есть Вы и Ваша слюна. - отрезал юноша, покачав головой, наконец освободив мужчину и ощутив, как тот весь напрягся, то ли от слов, то ли от того, что творил небожитель. Не было места здесь прежнему стыду. Не было места и смущению. Сейчас, именно здесь, в этой комнате, за которую они даже не заплатили, так как явно слишком спешили и были увлечены их маленькой игрой, переходящей на нынешний момент все границы, было место лишь одной вещи.

Похоти

И в этом нет ничего постыдного. Совсем ничего. Это лишь желание. Простое желание, свойственное и животному и человеку. Никто из них, когда пелена этой проказницы заполонит глаза и не позволит разуму вновь одержать верх над бедным рассудком существа, уже не задумывается о том, что делает и что ему за это будет. Это ведь совсем не важно. Слюна чертовки вязкая. Роджер возбужден. Слишком возбужден. Он может сорваться в любой момент. И сорвется. Лютиен это знает. Но мужчина сорвется только тогда, когда ему это будет разрешено. Лютик смог приручить Зверя, смог подчинить своей воле. Волк никогда не укусит руку, что его кормит. Насаживаться самостоятельно на чужой член больно. Возможно это из-за того, что стенки были уже давно порваны и до сих пор не зажили, а может это просто с непривычки. Трудно сказать. Но боль ощущалась. Явная боль. - Подожди, - просит Роджер, тяжело дыша, смотря на то, как искаженное гримасой боли лицо вытягивается, ясные глаза открываются и смотря прямиком в душу своего любовника, - Наклонись ко мне, прошу тебя. Лютиен послушно наклоняется, совсем не понимая, чего желает это животное. Да и зачем сейчас его понимать, когда это совсем не нужно. Нужно лишь удовольствие, лишь оно сейчас важно. Мужчина медлит, тяжело дышит, не знает, как ему подступиться, но всё же проявляет нежность - целует губы, такие сладкие, такие манящие.

И нет сейчас ничего важнее этого поцелуя

И нет сейчас ничего желаннее этого поцелуя

Они оба приняли эти чувства за любовь, несмотря на то, что уже признались друг другу в этом, что это насилие, что это ненормально. Но сейчас ничего важнее этого принятия не было, так как впереди ещё была вся ночь, которую они разделят друг с другом, а уже завтра они расстанутся и больше никогда не увидят друг друга. Но, возможно, это не так и они смогут ещё раз увидеться. Хотя бы увидеться. Никто не говорил о продолжении чувств, никто не говорил о том, что у них могут сложиться отношения. Никто не говорил. Но каждый думал. Думал о том, что будет завтра, на рассвете...