Рассвет в твоих глазах

Едва Фергус успел вернуться в Зимний Сад, желая придать семью Мариана, мерзких предателей, что не посмели вместе с супругой отдать и свои земли, титулы и короны, отдавая, в придачу, и жизнь, суду, на котором должна присутствовать вся королевская чета, а также верные советники, министры и, конечно же, Красные Сыщики, так узрел нечто невероятное – его дражайшая супруга уже родила месячных тройняшек – сильных, здоровых мальчиков, так же аловолосых, как и их отец, и преподнесла им чудный подарок – настоящие яйца дракона, подаренные тем самым драконом, запечатанным под Северными Горами, ожидая, когда драконьи всадники оседлают его детей, и сам он пробудится, отдавая свою силу и свои знания истинному королю Севера, тому, кому и вправду стоит служить, тому, кто достоин править всем миром, если это, конечно, потребуется. Удивлен ли был Фергус? Более чем удивлен. Он никогда в жизни не видел ничего подобного. Его дети лежали на руках матери, сидевшей рядом с камином, а в огне подрагивают драконьи яйца, так же, как и новорожденные наследники, желающие материнской ласки. Ладони у Мариана все в порезах и ожогах – вот что значит, ухаживать за драконами – яйца полностью покрыты острой, будто тысячи и тысячи клинков, чешуёй, быстро нагреваются из-за огня и так же быстро холодеют, когда огонь угасает. Лицо Мариана выражает лишь одну эмоцию – безнадежную радость, блаженство, неистовую любовь ко всем своим детям. Он готов отдать эту любовь без остатка. - Моя королева… Мариан обернулся. Ему ещё не донесли, что сам король вернулся с войны, не донесли, что он привел в их дом его родителей, ради казни, не говорили, что Север, наконец, одержал окончательную победу над Югом. Ничего не успели сказать – так быстро приехал король, так быстро отбросил все свои дела, желая поскорее увидеть своих прекраснейших детей, свою нежную супругу, ожидающую его где-то там, в вечно холодных землях, за четырьмя стенами своих богато украшенных покоев, здесь, возле камина, в этом кресле, прижимая к груди младенцев. - Мой король. – Мариан кивнул, в знак приветствия, подзывая мужа, - Подойдите, мой король, подойдите. – тихо прошептал одними губами небожитель, призывая поближе посмотреть на наследников, мирно спящих сейчас на руках его. Фергус не мог отказаться. Он уже любил своих детей, рожденных от горделивой южанки, он уже видел то, как они будут завоёвывать этот мир, позволяя пламени драконов овладевать всем этим миром, пожирая одно королевство за другим, оставляя после себя один только пепел, не видя никаких преград – дракона нельзя убить, это знают даже дети (правда, лишь один великий северный маг смог заточить последнего дракона здесь, на Севере, позволяя ему томиться в его пещере, его могиле, дабы тот не смел просыпаться до той поры, пока не родится драконий всадник – тот, у кого есть силы оседлать дракона, тот, кто сможет овладеть его пламенем и подчинить своей воле, отдавая так же частичку себя взамен). Присев на колени возле матери своих детей, мужчина прикоснулся к ней, беря одну из её ладоней в свою, проверяя, насколько она теплая. Она была не просто тёплой – огненной. Казалось, не было ни одного человека на Севере, у кого могут быть настолько теплые руки. Возможно это всё из-за того, что Мариан носил под своим сердцем целых троих наследников и теперь, когда они родились, он не мог оставлять свои руки в холоде – да и как тут оставишь, когда на руках три новорожденных младенца, а в камине – три яйца дракона, и за ними всеми нужен тщательный уход, вне зависимости от того, насколько он будет труден – на слуг Мари положиться не мог – слишком дорожил своими чадами, потому всё делал сам, несмотря на своё положение. Отняв руку от небожителя, Фергус положил её на лоб одному из своих детей. Теплый маленький комочек с рыжим пушком мирно посапывал на руках матери, изредка причмокивая во сне губками, до сих пор полными материнского молока. - Они прекрасны. – прошептал он своей королеве, не сводя глаз с детишек, - Но как? Отчего так рано, да и… - он замялся, слегка привстал, меняя ноги между собой, чтобы и дальше было удобно стоять на одном колене, и глянул в огонь, где томились маленькие, ещё не рожденные, злобные ящерицы, выдыхающее адское пламя самой Бездны, - Как? Откуда? - Великий дракон отдал их мне, – покачал головой Мариан, пытаясь объяснить, - Он лицезрел, как на свет появляются всадники и отдал им три своих ребенка, дабы они росли вместе, образовали связь и стали верными друзьями друг другу, жили, как настоящие короли и забирали своё по праву, даже если это им на самом деле не принадлежит, – юноша посмотрел на яйца и тяжело вздохнул, - Это тоже наши дети, мой король. Мы так же должны их растить и ухаживать за ними, чтобы на Севере могло воцариться лето. – прикрыв глаза, будто что-то вспоминая, небожитель нахмурился, а после произнёс на неизвестном ему до встречи с драконом Северном Наречии, - Я люблю Вас, мой король. Зачем Мариан произнёс последнюю фразу, он и сам толком не знал, но только понимал, что это не он сам решился её сказать – его губы сами зашевелились, язык заворочался, зубы заскрипели, а горло пересохло, предавая голосу неестественную хрипоту, престарелую, неуверенную, такую, что переходит по мере продолжения фразы в тихий-тихий шепот, сравнимый только с молчанием или же белым шумом, который не каждый может распознать. Возможно, он хотел показать своему, именно своему мужчине, что знает столь древнее наречие, которое издавна использовали лишь драконы, да королевская семья Севера – Ля Морэ. Возможно, он хотел доказать и показать что-то другое, сказать тем самым, что уже совсем не тот мальчишка, приехавший сюда, на бескрайний, холодный, жестокий Север год назад, что он изменился и теперь может постоять за себя, что он совершенно не боится того, что будет дальше. Мариан изменился и, возможно, он хотел, чтобы и Фергус изменился тоже – понял, что та стратегия, которую он выбрал, когда Мари был дитя, более не подходит под насущее обстоятельства, более не актуальна, как сказали бы в наше время. Глаза мужчины раскрылись, и он ошарашено глянул на небожителя, заставляя того невольно смутиться своих слов, будто он сказать нечто непростительное, хотя это было не так – он просто выразил свои чувства, попутно что-то доказывая, как Фергусу, так и самому себе, будто это нечто и вправду нуждалось в доказательствах. Король поднял руку и провел своей шершавой, полной шрамов, где-то свежих, а где-то и старых, узнаваемых Мари и по сей день, ладонью по яблочной щеке юноши, так или иначе заставляя посмотреть себе в глаза, заглянуть в их черноту, в эту самую страшную из всех Бездн мира, заставляя поверить в себя и в слова мужчины, стоящего на одном колене перед ним самим. - И я люблю тебя. – произнес Фергус достаточно легко, будто это была всего лишь фраза, а не выражения искренних чувств к человеку. Конечно, они врали друг другу. А, возможно, и не врали. Эти отношения, такие странные, такие сложные и болезненные, было трудно понять, как окружающим, так и им самим и, как бы они все не пытались в них разобраться, ничего не получалось. Фергус – использует Мариана ради своих собственных целей. Мариан – довольно быстро учится и начинает так же использовать Фергуса, делая это с каждый разом всё ловчее и ловчее. Возможно ли, что появление в их жизни детей, что-то, так или иначе, сможет изменить или же они так и будут использовать друг друга, отбрасывая странные чувства, связывающие их с первого дня их совместной ночи, протекающих прямо там, под кожей, под венами, стремясь, вместе с кровью, попасть в сердце, дабы указать истинный путь этим двоим? Фергуса с Марианом связывало чувства гордости, власти и, конечно же, неимоверного одиночества. Мариана с Фергусом связывал страх, ненависть и, конечно же, неистовое чувство одиночества. Здесь, в этом огромном дворце, да что уж в дворце, в целом мире, они были совсем одни и никто из них не мог быть счастлив – каждый из них искал кого-то, кто мог бы скрасить их одиночество, кто мог бы указать верный путь, дать совет и помочь разовраться, как в чувствах, переполняющих тело и душу, так и в поступках, совершаемых, как из-за чувств, так и из-за природы – инстинктов – неотъемлемой части человека и вообще любого живого существа в этом мире. - Спасибо. – выдохнул Мариан, слабо улыбаясь, давая понять, что поверил в сказанное Фергусом, пускай это было не так – каждый из них должен хорошо играть свою роль в этом мире, даже если играть приходится неискренне, ненатурально. Фергус слегка привстал, наклоняясь, надвисая над Мари, будто самая огромная скала, и, издавая причудливый звук, свойственный довольным диким зверям, и, как у дальнейшем узнает небожитель, всем северным мужчинам, поцеловал свою королеву прямо в её сладкие малиновые уста, не решаясь напирать на неё сейчас, полностью отдаваясь своим чувствам, возникшим в сердцем. Отчего-то, сейчас мужчина совсем не мог их контролировать, как раньше – не мог плевать на них, отрицать, далее строить из себя дракона, что использует Мари ради своей собственной выгоды, пользуясь им, как игрушкой, до той поры, пока не надоест. Парень слегка напрягся, совершенно не ожидая таких действий со стороны короля, но противостоять им как-либо не стал – лишь отдался им полностью, позволяя Фергусу ощутить новую волну власти над своей супругой. Но Фергусу не нужна власть. Не сейчас. И Мариан всё испортит, если и дальше продолжит вести себя, как испуганная лань перед львом, ожидая своей участи. - Прекрати. – недовольно зашипел Фергус, отрываясь от губ небожителя, смотря ему прямо в глаза, не своя взгляда, будто, если он это сделает, то Мари так и пропадёт, растворится, будто морская пена, и не будет более маячить перед глазами – исчезнет и никогда не вернется из той Бездны, в которую попал. - Я не понимаю, что Вы имеет ввиду. – отозвался Мариан, изгибая в удивлении брови, искренне не понимая, о чём говорит Фергус.

Заберите молодых наследников, они очень устали, им нужен отдых, а мне нужна наша королева

Приказ был таким неожиданным, что Мариан даже удивился тому, с какой скоростью подоспели слуги, как быстро и аккуратно забрали новорожденных здоровых принцев, поспешно кланяясь королевской чете в знак глубочайшего уважения. Фергус не стал церемониться – ему некогда было выслушивать благосклонность своих слуг к своему небожителю, к своим детям и к нему самому – тут же прогнул слуг одним тяжелым взмахом руки, угрожающей рыча, будто зверь, коим он, кажется, и был на самом деле (едва ли человек может быть таким агрессивным, нервным, повинующемся исключительно на свои природные инстинкты, совершенно забывая о том, что он, в первую очередь, человек – часть общества, и должен уважать других людей, таких же, как он сам). Фергус уже не стоял на коленях – нечего слугам видеть, как он – великий король Севера, стоит перед кем-то на коленях, признавая кого-то выше себя самого, будто это возможно (для северянина, это, вроде как, ну, как понял Мариан, было низостью или что-то в этом роде – всё же, Юг и Север объединяла лишь гордость, которой, что у южан, что у северян, было более чем предостаточно, дабы вести столь продолжительные войны) – он стоял возле окна, медленно снимая с себя военный китель, бросая его куда-то в кресло, позволяя тому комкаться и портиться – ничего, у него таких ещё сотни, тысячи – ему незачем беспокоиться о чём-то подобном, о чём-то столь незначительном, как какой-то китель (военный, парадный китель, стоящий не малых денег между прочем). Мариан смотрел на него своими большими фиалковыми глазами и пытался понять, что творится с человеком, стоящим рядом с ним, отчего он так странно ведет себя и что именно им движет. - Ты. – обратился он к Мари, из-за чего последний едва ли не подпрыгнул на месте. - Да, мой король? – подал голос небожитель, во все глаза смотря на своего короля. - Не король, - поправил его Фергус, продолжая раздеваться – в этот раз он занялся рубашкой, - я твой муж. Ты, здесь, когда мы наедине, должен звать меня мужем, супругом. - Как прикажете, мой супруг. – исправился Мариан, тут же склоняя голову, как послушный олененок, в очередной раз выводя Фергуса из себя своим повиновением – это не то, что он желал сейчас видеть. - Прекрати это. – рыкнул мужчина, продолжая возиться со своей белоснежной рубашкой, расстегивая пуговицы одну за одной, - Я не приказываю тебе… ты не должен вечно повиноваться мне… Слова Фергуса звучали неуверенно, будто он сомневался в том, что должен говорить такое Мариану. - Как при… - не успел Мари сказать то, что хотел, как мужчина вскипел, подобно спичке, зарычал, и, кажется, был готов заметаться по комнате от отчаяния. - Это не приказ! – рявкнул он, яростно срывая с себя рубашку, бросая её на пол, совершенно не заботясь о неё, так же, как и о другом элементе одежды, ранее брошенным в кресло – довольно метко брошенным хочется заметить автору – уж поверьте, попасть с расстояния пяти метров, а может даже и больше, в кресло, стоящее так далеко от человека, рубашкой, с первого раза – довольно трудно (ну или у автора руки косые, он просто не уверен в этом – всё ещё надеется, что это не так). - Тогда, когда вы мне приказываете, а когда говорите со мной, как с равным?! – не понимая ничего, воскликнул Мариан, срываясь с места, бросая свой пылающий взгляд на мужчину, стоя от него так же далеко, а может для Фергуса и близко, как и то кресло – в метрах пяти, может четырёх – трудно определить такое расстояние на глаз. Фергус тяжело вздохнул. Очень тяжело вздохнул. Ещё раз. И ещё раз. И ещё раз. Ему нужно было подышать. Мариан совсем сбил его с того настроя, что был ранее и теперь мужчина не был уверен в том, что правильно сделал, что отослал детей – возможно, они как-то по-особенному влияли на Мари и тот становился таким, каким хотел его видеть Фергус, а может и не зря – те, наверняка, проснулись бы от всех этих криков, их пришлось бы успокаивать, кормить, а это сущая морока. - Когда мы с тобой здесь, - он сделал шаг навстречу Мари, - наедине, - и ещё один, - одним, - зачем-то снова уточнил он, - то я не смею приказывать тебе. Ты такой же, как и я. Ты человек, которого я уважаю, которого я люблю. – он сделал ещё шаг, такой же решительный, что были до этого, - Ни одного человека в этом мире я не любил и не уважал так же сильно, как тебя, прошу, поверь мне, моя королева, моя супруга, - он окончательно дошагал до небожителя в и очередной раз положил свою ладонь на его щечку, поглаживая нежную кожу большим пальцев, лаская её, проверяя, осталась ли она такой же мягкой и детской, как и в их первый день встречи, как и в их первый день близости, - Моя любовь. Последнее он произнес на родной языке, на Северном Наречии, самом старшем, самом древнем зыке из всех, что когда-либо существовали в этом жестоком и яростном мире. Мариан неуверенно поднял глаза, неуверенно подался вперед, к своему мужчине, неуверенно смотрел на него, ожидая чего-то страшного, собственно, как и всегда – ожидая ловушки, подставы, засады, ударов, криков… Но их так и не последовало. - Как я могу Вам верить, как я могу доверять Вам, когда Вы… Вы… - юноша замялся, не зная, как правильно выразиться. - А ты попробуй. – произнёс едва ли не шепотом Фергус, наклоняясь к своей супруге, вновь целуя её, так же нежно и аккуратно, как тогда, ощущая сердцем, то делает правильные шаги, что налаживает контакт с небожителем и делает то, что должно – следует зову своего сердца, а не рассуждает так, будто он какой-то государственный чиновник, которым движут лишь желание наживы и взаимовыгоды. Мариан не отступил и не покорился – он сделал то, что подсказывало ему сердце – слегка припрыгнул, дабы мужчина взял его на руки и прижал к себе, дабы тот дотянулся до него своими маленькими тоненькими ручонками, дабы ему было удобно обвить ими мускулистую шею своего возлюбленного (теперь, кажется, уже точно возлюбленного). Мариан делал сейчас лишь то, что ему хотелось, так же, как и его супруг. Ни один, ни другой совершенно не настроен отступать с того пути, что они выбрали – они не готовы отказаться от того, что ими движет в эту самую минуту, в это самое мгновенье, когда один мужчина, более сильный, более взрослый, более желанный и страстный, сравнимый с диким зверем, с величественным злобным драконом, чахнущем над золотом, укладывает другого, более слабого, хрупкого и беззащитного, сравнимого с фарфоровой куклой, на постель, полную холодных подушек, покрывал, одеяла и простыней, не разрывая поцелуй, не позволяя от себя отстраниться в столь желанную минуту. Но Мариан не спешит отстраняться. Он желает этой связи, что произойдет сейчас между ними, так же страстно, как и Фергус, потому смысла отстраняться у него совершенно не было. Ни смысла, ни желания. Даже ни одной мысли об этом. Хотя, что уж там говорить, из этой светлой головы выскочили вообще все мысли разом, оставляя место желанию, такому бодрящему… Такому, что будоражит кровь, заставляя её вновь проснуться и закипеть, разлиться в жилах с новой силой и заставить юного мальчика, желающего совокупиться с таким же мужчиной, как и он сам, покраснеть от смущения и стыда. Ранее, скажи кто, что Мариан будет желать лечь под мужчину, тем более северянина, мерзкого варвара, он бы и в жизни не поверил – тут же бы высмеял того, кто это сказал, и выставил вон, дабы тот более не попадался ему на глаза и не смел говорить такие мерзости (своеобразный осадок, конечно же, несмотря на то, что Мари – небожитель, всё же, как ни крути и ни отрицай, остался бы). Но сейчас всё было по-другому. Совершенно по-другому. Мариан влюблен. Пускай он ранее врал себе в этом, пускай Фергус не идеален, но это так – юноша влюблен в этого не знающего жалости дракона и никогда его от себя не отпустит.

Теперь Мариан понимал, что чувствовала Святая Дева Юлькхири, когда жила с Бурярожденным Герхеном бок о бок столько лет. Не влюбиться в северянина – просто не возможно…

Руки у Фергуса тёплые, шершавые, пахнут просто отвратительно – кровью поверженных врагов, сажей, жженой землей, сталью и ещё чем-то – трудно разобрать эту какофонию запахов разом. Но они теплые. И это руки Фергуса. Ни какого-то там северного варвара, а Фергуса. Лишь его руки и ни кого другого. Лишь его одного.

Лишь этому человеку Мариан сейчас готов отдаться

Лишь этого человека Мариан сейчас готов любить

Эти руки… Ах, что творили сейчас эти отвратительные, эти мерзкие руки. Мариану могло сейчас снова всё не понравиться, он снова, после того, что случилось, мог ненавидеть себя за слабость, но при этом осознавать, что зависит от этого дракона… Но нет, он не станет делать этого. Более не станет. По крайней мере не сейчас. Шершавые ладони освобождают халат от жесткой ленты, выбрасывая его, так же, как и другие вещи, что были до него. Они блуждают по обложенной груди, представшей перед своим хозяином во всех красе. Сжимают её, снова и снова, пока на ней не остаются заметный глазу следы. Мариан глубоко дышит, лежа не спине, не поворачиваясь никуда, не отводя взгляда – он должен видеть, что делает этот человек, должен знать, отчего по телу сейчас разливается приятная нежность и чувство, которое мы может назвать лишь одним словом – возбуждение. Оно пронизывало его от корней волос до пальчиков на ногах, заставляя оцепенеть всё тело, заставляя дыхание предательски сбиться, рот – наполниться вязкой слюной, а ладони (единственная часть тела, что была более или менее доступна в данный момент Мариану) сжать покрывало так сильно, что выступающие на них костяшки тут же побелели до такого состояния, что, в обычном случае, Мари тут же забеспокоился бы за них, боясь, что они вот-вот могут сломаться от столь необычной силы, не ведомой юношей ранее (кроме того случая, когда Мариан отдался Фергусу самостоятельно, без принуждений, действуя так же, как и сейчас, инстинктивно, и, кажется, даже не пытаясь ничего никому доказать). На губах Фергуса усмешка – такая довольная, что он даже облизывается, смачивая губы собственной слюной – такой же вязкой, как и у мужчины, что лежал под ним (от возбуждения, наверное). В глазах так и плещется огонь желания, возбуждения, похоти, страсти… Ах, как много слов, что могли бы описать эти чувства и как трудно выбрать всего одно. По отдельности они едва ли могли описать полую картину того, что происходит внутри этих двух тел, внутри их разумов, сейчас отчего-то таких же чистых, как у рожденных младенцев, совсем ничего не понимающих, не знающих о том, что происходит в этом мире и вокруг них самих. Мужчина вновь склоняется к Мари, целует его, но уже не так ласково, нежно и трепетно, как раньше. Сейчас этот поцелуй больше напоминает битву, неистовое сражение или же какой-то танцев двух змей, делящих территорию, пытающихся занять главную роль и получить полную власть, дабы править, как говориться, всласть. Язык у Фергуса, как, собственно, он сам, жесткий, горячий, полный слюны. Язык у Мариана нежный, горячий, полный слюны, но уже, кажется, не своей собственной. Это и вправду звучит отвратительно, но, что естественно, как говориться, то не безобразно, потому едва ли можно назвать то, что сейчас происходит – безобразным. Это искусство. Такое же искусство, о котором писал Шекспир. Это любовь. Это страсть. Это желание.

Это извращение

Да, возможно, это слово подошло бы к тому, что сейчас происходит между нашими персонажами. Настоящее извращение, не правда ли? Один мужчина желает другого, они давятся слюной, целуя друг друга, с них разгоряченных тел написает капать пот, заставляя содрогаться от его холода и солёности, их мужские достоинства в полной боевой готовности и готовы приступить в делу, но каждый из партнеров, кажется, не спешит что-либо делать с этим – тянет до последнего, желая сейчас насладиться чужим телом как можно больше, не желая сейчас останавливаться, когда ещё столько всего не перепробовано. Не правда ли извращение? Да, если кто-то из безмерно верующих и набожных людей сейчас читал бы это, то наверняка бы подавился своей собственной рвотой, тут же отбрасывая от себя этот кусок текста. Но автор совершенно об этом не задумывается, так же, как до него не задумывался Шекспир, описывая чувства подростков, которым, как помнится автору, вроде как не исполнилось даже четырнадцати лет. Если уж Шекспиру можно писать от чём-то столь извращенном, то, думается автору, что и он сам смеет писать нечто подобное, такое же изващенное, как любовь детей друг к другу. Мужчина отрывается от возлюбленного, видя, как после поцелуя идёт из его губ к губам любимого дорожка вязкой слюны, что блещет на лепестках небожителя, прикрывшего глаза, залившегося румянцем от собственного стыда перед тем, кого он считает великим, кого он уважает и, возможно, любит. Любит. Любит так же, как и мужчина. Собственные губы уже облизаны – чужой сок испит. Они снова склоняются к лицу юноши, проводя по нему, шепча ему что-то на Северном Наречии (слов, к сожалению, не разобрать – в таком экстазе думать о переводе достаточно трудно). Они продолжают спускаться всё ниже и ниже, всё дальше и дальше изучая это податливое рожавшее тело, не упуская ни одного местечка, боясь, что более не смогут его лицезреть, от того и было столь могучее желания запомнить всё-всё. Щечки, губки, подбородок, шея… Всё уже полностью покрыто багровыми метками, яркими засосами. Плечи, живот и бедра – покрыты такими же метками, только от рук – уж их-то унять точно было невозможно (наверняка опять останутся синяки, что будут сходить целую неделю). Губы Фергуса спускаются всё ниже и ниже, пока не находят небольшую розовенькую бусинку соска. Гудка, полная молока, будто женская, ей богу, вздымается, прося о том, чтобы ей уделили внимания. Фергусу не устоять. Его губы примыкают к соску, облизывают его, ласкают, изредка прикусывают, оставляя следы. Юноша едва ли не бесится в экстазе, чувствуя себя живым, как никогда. Едва ли столь острые и приятные чувства могут оставить его таким, каким он был ранее. Мужчина, в скором времени, перестаёт мучать мальчишку – отмыкает от его груди, поспешно недовольно, разочарованно вздыхая, как малое дитя, и спускается дорожкой поцелуев ниже, оставляя за собой багрово-алые, уже отчего-то так быстро синеющие, засосы и слюну, вызывающую ещё большую дрожь в юном теле (холодно, как ни как). Когда Фергус перешел к самой аппетитной части тела своей супруги, та вдруг, видимо на подкорке своего сознания поняла, что должна объявить то, чего сейчас желает, завопила, будто не она вовсе. - Нет! – крикнула она, смотря своим затуманенным взглядом на возлюбленного мужчину, - Не хочу так! - Тогда как?! – отвечал он ей так на повышенных тонах. Похоже, они оба уже слетели с катушек и пелена страсти загородила им обзор, а так же ясность ума. - Как шлюху! – отвечал Мариан, - Хочу срази, как шлюху! Фергус тут же заулыбался своей неестественной улыбкой.

Как шлюху! Как самую дорогую и распутную шлюху на свете!

Да, у Фергуса было много женщин, скрывать тут нечего. Но ни одна не просила его так яростно, как этот юноша, дышащий под ним из последних сил. Ни одна не просила о таких вещах, как этот малец, совершенно ничего не понимающий сейчас. И это прекрасно.

Прекрасно!

Фергус ручной зверь и он готов сделать всё что угодно, лишь бы его хозяин был доволен. Даже сейчас. Конечно, он король и королям не пристало пресмыкаться. Но это Мариан. Перед ним сейчас не кто-то посторонний. Перед ним сейчас такой же истекающий похотью и неистовым животным желанием мужчина. Как такому можно противиться? Фергус не знал, как такому можно противостоять, да и, если честно, сейчас ему было не до знаний и не до желания противостоять чему-либо, связанному с сексом. Перед ним Мариан. Его Мариан. Лишь его милый Мар-Мар. От столь вкусного десерта едва ли можно отказаться. Мариан же весь сделан из сахара – как можно противостоять тому, что такое сладкое? Верно – никак. Силы воли на то, чтобы противиться сахарному пирожному – нет, совсем нет. Так зачем искать в себе силы на это? Зачем? Зачем, если можно даже не просто откусить пару кусочков, а просто-напросто съесть! Разве это не прекрасно?! Фергус грубо хватает Мариана, переворачивает на живот, заставляя опереться об карниз кровати, прогнуться в спине, захрустев позвонками, тут же кусает его в шею, вновь заставляя закричать от волны боли и удовольствия. Фергус не церемониться. Зачем? Мариан должен был знать, что они будут этим заниматься, должен был подготовить смазку. - Где? – грубо спросил он, тяжело дыша в маленькое красное ушко. Мариан не отвечает, молчит, переводит дыхание, пока это возможно. Фергус бесится. - Я ещё раз спрашиваю – где?! – кричит он прямо на ухо парню, из-за чего тот тут же начинает плакать, сам не зная из-за чего именно. - Там, там… - он машет куда-то рукой. Фергус, отчего-то, знает куда. У Мариана была всего минута, чтобы восстановиться и отойти немного от того состояния, в которое ввел его мужчина, пока последний расправлялся с ремнем и штанами, а так же доставал смазку из прикроватной тумбочки, при этом громко пыхтя, торопясь, хлопая дверцами тумбочки, разрывая ремень по полам, отбрасывая навсегда испорченный кусок кожи куда-то в сторону (кажется, автор скоро устанет напоминать читателю о том, что где-то в той же, а может уже совсем и не в то же, стороне, находятся и другие вещи, ну, большая их часть, если так подумать – похоже, люди, ослепленные страстью, полные животного влечения к своему партнеру, совсем не задумываются о том, что творят – а может это из-за того, что Фергус – северный варвар – слишком трудно сейчас дать точный ответ). И этой минуты Мари не хватило от слова совсем. Едва он успел вдохнуть ртом раскаленный воздух, как ощутил, что сзади к него проникают пальцы Фергуса, обильно смазанные холодной смазкой – они такие большие, что Мари кажется, будто достоинство мужчины в него и вовсе не влезет – ему достаточно и пары пальцев. Фергус растягивает не спеша. Делает так, как и просил Мариан – делает с ним то же самое, что делал бы со шлюхой, с самой дорогой и развратной шлюхой в мире. Но Мариан не может терпеть – с его члена уже точится смазка, сам он весь дрожит и блеет, подобно егнёнку – просит о большем, просит, чтобы всё уже произошло как можно быстрее, но мужчина будто не слышит своего партнера – делает так, как ему вздумается. - Да, Бедна ты, вставь мне уже! – в конец разозлившись, крикнул Мариан, не в силах более терпеть эту боль внизу живота, возникшую из-за возбуждения и долгого воздержания – всё же, без члена Фергуса в себе, Мариан на отрез отказывается кончать, как бы его собственное тело того не желало. Фергус будто ждал этого, будто ему нужно было это приглашение. - Тогда прекрати так пищать! – на таких же повышенных тонах ответил он ему, приподнимая, заставляя привстать на постели и едва ли не лечь голой грудью на каркас постели, на её основание, держась за неё уже совершенно непослушными руками, из последних сил, справляясь в головокружением и помутнением рассудка. Халат Мариана рвётся – Фергусу слишком лень с ним возиться – постоянно задирать его или снимать – слишком лень, проще сразу разорвать, дабы потом не жалеть о том, что вообще оставил эту вещь на столь прекрасном теле, что становилось ещё более прекрасным без одежды. Член у Фергуса большой, горячий, подобен настоящему огню, до сих пор горячему в камине, будто подражающему огню, что сейчас творится в этой постели. Он входит медленно, но не из-за того, что не желает принести дискомфорт, а из-за того, что слишком узко – давно они не были так близки – слишком трудно вот так сразу ворваться в толь идеальное тело.

Но Мариан – отдельный редкий вид сахара и, дабы его заполучить полностью, без остатка, совершенно ни с кем не делясь, Фергус сделает что-угодно, даже станет настоящим драконом, если это возможно, хотя, даже если это невозможно, он всё равно им станет – он получит Мариана этой ночью целиком, полностью!