Рассвет в твоих глазах

Довольно потянувшись, разминая позвонки, затекшие конечности, Мариан приподнялся на постели, протирая глаза, дабы отойти ото сна, от приятной дремоты, окутывающей с головой, заставляющей рациональный разум помутниться и окунуться в прекрасное царство снов, где всё возможно, где нет запретов и страхов, где есть только он и теплые объятия, нежные поцелуи, спускающиеся всё ниже и ниже, оставляя после себя только наслаждение, повернулся, дабы осмотреться. Последнее, что юноша помнил, как молодых принцев вынесли из покоев и они с Фергусом остались наедине. А вот то, что было после... Воспоминания нахлынули одной огромной волной ровно после того, как небожитель посмотрел на вторую половину кровати и увидел на ней обнаженную спину своего мужчины, вздымающуюся при каждом входе, подобно дышащей горе. Все эти поцелую, все объятия и всё то, что было после... Все эти древние северные слова, вырывающиеся из его рта, полного слюны и чужой спермы... Мариан уже не помнил, как долго Фергус драл его, в каких позах и как сильно досталось кровати. Мариан знал только одно - на его теле более нет ни одного живого места - всё покрыто какими-то отметинами - одни были от губы, другие же от грубых ладоней и цепких пальцев. Поднявшись с постели окончательно, опираясь на ноги, практически не держащие расслабленного тела, небожитель прошел вперёд, к зеркалу, то ли оценить ущерб вчерашней ночи, то ли понять, насколько разбитым он сейчас выглядел (одно другого, конечно же, не исключало). Шея, плечи и грудь - полностью покрыты алыми отметинами - ни одного живого места - укусы, переходящие в синяки, засосы, следы от пальцев... Талия и бёдра так же едва ли могли уступить в своём состоянии верхним частям тела - полностью разбиты и, как думал Мариан, раздроблены (пускай, конечно же, это было не так, но юношеская фантазия, что всё ещё находилась в пучинах царства сна, способна на многое, потому Мари думал, что может умереть от того, как выглядит сейчас). Недовольно нахмурившись, небожитель повернулся в сторону кровати, придерживаясь за стол, дабы не упасть сейчас - тело совершенно не слушалось. На постели мирно спал Фергус. Его потрепанным едва ли можно было назвать. Скорее довольным. И, если бы ни борода, то наверняка на его устах можно было увидеть довольную, самовлюбленную улыбку, что, как и всегда, так редка и прекрасна, что завораживала взор. Увидев её - невозможно злиться. Но Мари не видел. Потому продолжал пулять в супруга яростные грозовые молнии из глаз, не спеша идти в наступление - всё же, будить дракона - себе дороже, в особенности, если он не хочет пробуждаться ото сна. Тяжело вздохнув, юноша подошёл к постели и уже хотел было начать одеваться - всё же, слуг он никогда не вызывал, всё старался делать сам, показывая, что он до сих пор горделивая южанка, а так же всегда недовольно рыкал на тех, кто хотел проявить к нему сочувствие и пытался угодить чисто из-за того, что это его работа (так Мари показывал свой северный характер, дабы никто не подумал, что, прожив здесь чуть больше года, он совсем не изменился) - но тут же, кажется, поплатился за это - не успел он даже натянуть новенький чистенький чулочек на свою бедную дрожащую ноженьку, как бледная сильная, покрывая темными волосами и шрамами, рука, притянула его ближе к кровати, заставляя упасть на спину, завалиться на неё полностью. Юнец только успел поднять глаза вверх, дабы понять, что именно происходит. Похоже, Фергусу не комфортно, когда Мари нет рядом - привык что рядом с ним лежит что-то маленькое, вечно дрожащее, скулящее, будто побитый щенок, тихо шепчущее во сне свои старые светлые молитвы. Возможно, таким образом, неосознанно, Фергус проявлял любовь или, что будет вернее сказать, привязанность, своего рода слабую, едва заметную, симпатию. Хотя, трудно сказать наперёд. Но Мариан воспринимал подобные действия со стороны мужчины именно так. Потребность в чём-то - зависимость, привязанность. Потребность в Мариане - тоже привязанность. Почему бы и не списать это на то, что в этом человеке начали зараждаться подобного рода чувства? Хотя, может быть, это и не так. Может это простое эгоистичное желание чем-то владеть? Хотя, опять таки, владеть чем-то - желать чего-то, желать Мариана - нуждаться в нём, нуждаться в нём - быть в нему привязанным... Автор очень долго может рассуждать на подобную тему и показывать читателю логику Мари, но, как ему кажется, это займет слишком много времени, да и едва ли читателю подобное будет интересно, потому он, с позволения драгоценного, продолжит историю, что, кажется, только начинается, или, скорее всего, просто-напросто набирает обороты. Трудно сказать, что будет дальше и как развяжутся отношения наших героев - остаётся только читать дальше, следить за тем, что они делают, думают, чувствуют, переживают... Остаётся только наблюдать, не более того. - Фергус... - тихо прошептал Мариан, прикрывая глаза, поглаживая мужчину по руке, томящейся на уже плоском животе юноши, проводя тоненькими пальчиками меж волосков и шрамов, - Фергус, мой король... Голос у Мариана мягкий, нежный, сладкий - будто соловей поёт за окном свои песни - такие же прекрасные и нежные, как слова, льющиеся изо рта небожителя. Всё же богоподобные и вправду самые прекрасные существа на земле и люди бояться и ненавидят их лишь потому, что никогда не желали узнать их поближе, никогда не желали полюбить их всем сердцем и понять, какие они, кто они, почему именно они обладают древней светлой магией, посланной им самими богами, почему могут подарить жизнь от другого мужчины... Почему, почему, почему... Очень много вопросов задают люди, не знающие небожителей и очень мало ответов могут дать те, кто находится рядом с ними. А что они, собственно, могут ответить? Что нужно просто любит? Что нужно просто верить? Желать всем сердцем и тогда все эти вопросы, что вертятся в голове, пропадут самостоятельно? - Фергус... - тихо звал Мариан, улыбаясь уголками губ, будто мужчина на самом деле не страшный варвар, ни олицетворение драконьего огня, а всего лишь дитя, нуждающееся в любви, заботе и ласки. Фергус нахмурил брови, уткнулся в покусанное им самим плечо юноши и засопел с новой силой (кажется это сопение в скором времени перейдёт на храп, от которого, за войну, Мариан успел отвыкнуть - всё же, он спал в гордом одиночестве, как ни как). У небожителя это вызвало волную смеха, которую он попытался сдержать, но не вышло - пара тихих смешков всё же выскочила из этих нежных уст. - Я люблю тебя, Фергус. - покачал головой юноша, продолжая поглаживать руку мужчины, выражая свою привязанность к нему, - Люблю наших детей. Люблю Север, понимаешь? Говорил он тихо, шепотом, потому едва ли мужчина его слышал и мог дать ему ответ, а даже если и слышал и мог бы, то не делал этого чисто из-за своего эгоизма и наглости - его слишком тепло, он сыт - зачем ему что-то делать и говорить, пока его всё устраивает?

Мариан...

Юноша дернулся. Этот тихий шепот, это имя... Совсем не принадлежит ему. Это всё Фергус. Мариан принадлежит ему - этому варвару, этому дракону и он, кажется, заявляет об этом даже во сне. Но Мари не против. Он только рад, что может принадлежать кому-то. Конечно, как и в детстве, он принадлежит ради выгоды, но всё равно Фергус - не семья. Фергус - нечто большее.

Фергус - это мир

* * *

Фаталь не мог найти себе места всё ночь - так и пролежал на постели, будто на иголках, и лишь под утро, с первыми лучами рассвета, поднялся с неё и начал расхаживать по комнате, продолжая свой мозговой штурм, так и не сомкнув глаз. Причин у него на то, чтобы не спать, было достаточно много. Во-первых, Глициния всё ещё жива и беременна - так и не потеряла ребенка, да и, что уж там скрывать, Фаталь даже не пытался пока как-либо содействовать её потере - пусть боги решат - ему достаточно того, что Роланд приходит к нему каждую ночь, к нему, а не к своей супруге, любит его, целует, обнимает едва ли не до самого утра, а после уходит, оставляя Фаталь всего лишь пару часов на сон. Пускай Глициния и раздражала Фаталь, но её можно было, в какой-то степени, понять. Она так воспитана. Воспитана быть глупой, ненадёжной, до ужаса ветреной и верящей во всё подряд, умеющей только шить, вышивать и всё то, что никак не пригодится в жизни - только в привлечении мужчин. Точнее, как говорил Фаталь - в привлечении глупых мужчин, которым только нужны наследники и наследство "возлюбленной". Во-вторых, Тристан так и не вернулся. От него не было вестей уже довольно давно. Конечно, воронами наёмник пользовался редко, но ради Фаталь всегда делал исключение - отчитывался как мог и когда мог. Но сейчас... Прошло так много времени, а мистий даже не написал ни строчки - все голуби, что прилетали, были с угрозами от таких же сыщиков, как сам юноша (для Красных такое поведение естественно). Да, Фаталь не слишком-то волновался за жизнь Тристана, скорее за свою собственную и за жизнь своего ненаглядного брата, которого не видел уже довольно давно, даже не знал, сколько прошло лет с тех пор, как они были вместе, здесь, в замке, с Роландом и другим, кто опекал их и воспитывал... В-третьих, Монте всё ещё не было поблизости. Фаталь, конечно же, сам позволил брату уйти, но всё равно, несмотря на свою халатность, отрешенность и нежелание участвовать в его жизни, беспокоился за него, за этого наглого мальчишку-воришку, что всегда успевал найти себе приключения на одно достаточно видное место. Этому рыжику, собственно, как и его брату в своё время, не сиделось на месте. Он всё время чего-то хотел, куда-то рвался, пока находился здесь, в Зимнем Саде, будто ему душно здесь, тошно, несмотря на то, если обжиться здесь, все удобства, как на блюдце - только руку протяни. В-четвертых, Роланд всё ещё не пришёл в себя. Лекарь говорил, что если через день, а может и через пару дней (Фаталь уже не помнил), мужчина не придет в себя, то надеяться на лучшее - слишком поздно, глупо, совершенно неразумно. Но Фаталь всё ещё надеялся, переживал, думал, что вот, что уже скоро Роланд откроет свои глаза и придёт к нему, как раньше - обнимет, вновь назовёт его ребенком, прижимая к своей широкой груди, посмотрит своими теплыми карими глазами и скажет какую-нибудь чушь, над которой они вскоре будут смеяться, как ума лишенные, а после смеха - поцелует его, как всегда, как в последний раз - подарит ему незабываемую ночь и на этом закончится день. Только один день. А завтра будет новый. Такой же, как и все те, что было до него. Они так же будут полны любви и ласки, заботы и, если так можно выразиться, пускай автор и не уверен, внимания (едва ли гляделки из-за гобеленов можно назвать признаком внимания). И вновь наступило утро. Фаталь как всегда ходил из одного угла комнаты в другой, то ли меряя её шагами в очередной раз, то ли и вправду думая, что так сможет унять своё беспокойство, хотя прекрасно знал, что ничего толкового из этого не выйдет. Вдруг в комнату, как всегда бесцеремонно, вошла Глициния. Как всегда при параде, как всегда такая красивая, светлая, молодая и уточненная, надушенная и расфуфыренная. Ничего в ней так и не менялось. Только живот всё рос за рос. Оставалось ещё несколько месяцев перед тем, как она родит такого же мальчика, как Роланд. Отчего-то Фаталь и Глициния думали, что это будет мальчик. Девушка встрепенулась, увидев юношу, что, как всегда, одет был с утра пораньше одну рубаху, да и то ту, что отдал ему когда-то Роланд, нахмурилась, поджала губы и села на постель, тяжело вздыхая. Фаталь присел рядом, так же тяжело вздыхая. Он всё ещё сидел, как на иголках, прикусывая то нижнюю губу, то верхнюю - эту привычку он взял именно у Глицинии. - Фаталь, я хочу поговорить. - наконец произнесла она, заставляя ищейку встрепенуться и дернуться. В её голосе более не было того нахальства и той глупости, что были ранее - только горечь и отчаяние, только сожаление и уныние. - Я слушаю, Глициния. - кивнул юноша, положив ладонь на её коленку, спрятанную под подолом платья, в котором она, как и другие девушки, еле-еле дышала. - Скажи мне правду, Фаталь. - попросила она, поднимая на него свои грустные глаза, - Ты любил его, верно?

Любил ли?

Едва ли это чувство можно назвать любовью...

- Любил. - ответил он, склонив голову, опуская свой взгляд, не желая сейчас смотреть в глаза Глицинии. - Нет, я не об этом. - покачала она головой, пальчиками поднимая лицо юноши за подбородок, заставляя посмотреть на себя, - Любил ли ты его как мужчину, Фаталь? Любил ли его так же, как никогда в жизни не полюблю я? Фаталь обомлел. Таких слов он не ожидал от Глицинии. Неужели, она читала те письма, что отдали ему слуги? - Наверное, да. - неуверенно ответил парень, поджимая губы, - Он не выжил, верно? Девушка покачала головой. Ей незачем было вообще что-то говорить. - Я хочу кое-что тебе отдать, Фаталь. - сказала она, слегка улыбнувшись - такой грустной улыбки ищейка не видел никогда в её исполнении, - Правда, сейчас у меня этого не получится сделать, но прошу, прими мой подарок и сохрани его. - Какой подарок, Глициния? - спросил Фаталь, не понимая. - Ты знаешь, о чём я говорю. - она опустила взгляд. Фаталь сделал то же самое. Они оба посмотрели на живот, растущий с каждый месяцем всё больше и больше. - Прошу, позаботься о нём. - произнесла Глициния, поднимая глаза на красного. - Но, как же ты? - удивился он, не веря своим ушам, боясь, что они его, как и глаза, обманывают. - Как думаешь, что будет ждать вдову? - спросила она, тяжело вздохнув, - Я не хочу той участи, что мне уготовлена. Я всё ещё дитя и ты это знаешь. Тем более я всего лишь девушка. Прошу тебя, как только я рожу - возьми дитя себе. И, если я не умру, убей меня, умоляю тебя... - Куда мне с ним? - изумился Фаталь, - Как я буду... - Да, ты не сможешь остаться в замке, я понимаю. - Глициния улыбнулась ещё слаще - казалось, она вот-вот расплачется, - Знаю, как эгоистично я вновь поступаю с тобой, но прошу тебя, прошу... Фаталь не мог не согласиться. Не мог отказать. Согласие и обещание - всё, что он мог сделать сейчас. Всё, что он мог сделать для Глицинии. Всё, что он мог сделать для Роланда.

* * *

Наконец, спустя столько времени, Лютиен вернулся домой. В свой родной дом. В свою прекрасную Хмарку, где тепло и уютно. Где бабы пасут гусей, следят за хозяйством и детьми, где мужики курят, да на охоту ходят, изредка подменяя баб и работая в поле, где дети и старики постоянно шугают кого-то или же сбегают из дома, решая напиться брюходера, как в последний раз. Всё это так прекрасно. Всё это такое родное, что радует глаз. Лютика тут же встретили с распростертыми объятиями, со слезами, с теплыми пирогами, кашей и прочей лабудой, с которой встречают гостей, самых дорогих гостей. Конечно, его никто не ждал, но всё равно, как только увидели, тут же начали готовить всё, чтобы принять его, как полагается, а если и не готовить, так отыскать, дабы накормить до отвала, напоить, расспросить, да спать уложить, отлично понимая, что тот явно много натерпелся, пока его не было здесь, в родной Хмарке, где всё всегда спокойно, где практически ничего не происходит, кроме сбора дани, проходящего всего с такими же соплями и слезами, как встреча родного человека. Лютику нечего было сказать деревенским - только то, что он очень рад вернуться сюда, обратно в свой дом, только то, что более никогда его не покинет - не при каких обстоятельствах. Пускай он не нашел Тристана, зато вернулся обратно. Да, он уходил, дабы найти своего любимого, но, похоже, боги прекрасно умеют намекать на то, что не стоит уходить из дома, потому небожителю ничего не оставалось, кроме как смириться тем, что он должен быть дома, всегда быть дома, никогда отсюда не уходить, иначе с ним случиться что-то страшное из-за его доверчивости к людям. Напившись, наевшись и нагулявшись в деревенскими, что, даже после ухода Лютика с праздника, продолжали гулять, юноша прошел в свой дом и едва ли не ахнул - тот был до ужаса грязным. Похоже, никто за ним не следил, что, собственно, логично - кто хозяин дома, тот и следит. Коли баба в доме - пусть убирает. Коли мужик один живет - пусть убирает. Коли дом пустой - пусть стоит себе - нечего из дома выносить ауру человека, живущего в нём. Так уж заведено на деревне. Так уж принято в Хмарке. Не то чтобы Лютиен это сильно расстроило, но всё же своего рода отпечаток оставило - он думал, что придёт в чистый дом, который не нужно убирать, на столе будет стоять шарлотка, а на скамье сидеть его любимый, его прекрасный Тристан, будет ждать его, сидеть в фартучке, за чай пить, а может и вовсе спать. Ах, как же это было бы прекрасно, если бы здесь был Тристан. Если бы он встретил Лютиен, если бы обнял, поцеловал, как раньше. Показал бы, что за целый день, пока ждал его с поля, наколол дрова, наготовил еды, убрал везде всё, да на рынок сходил. Ждал бы его, как раньше... Но дом был пуст. В нём не пахло шарлоткой. В нём не было Тристана.

Тристан...

Где ты?

Что делаешь?

Когда вернешься?

Любишь ли ты всё ещё меня?

Жив ли ещё?

Лютиен тяжело вздохнул. Без Тристана трудно, безумно тяжело и горестно на сердце. Пока его нет рядом, Лютик едва ли может быть спокоен.

А что же Рождер?

От одной мысли об этом человеке юноше стало плохо - он тут же осел на грязный пол, тяжело задышал и схватился за горло, будто думал, что его душит чья-то рука. Чья-то горячая, чья-то когтистая рука, желающая его смерти, желающая, чтобы он принадлежал её хозяину - зверю, чудовищу, монстру... Лютиен тут же заплакал. На него накатил приступ паники. Одна мысль о Рождере вызывала в нём неистовый страх и желая поскорее сбежать как можно дальше. Бежать, бежать и ещё раз бежать, не останавливаясь, не думая о том, что нужно передохнуть. От Роджера нужно бежать, спасаться всеми возможными способами, дабы это мерзкое чудовище его не убило, не сожрало в темной и холодной ночи, выбегая из чащи леса, прибегая в дом, что, по идее, должен был защищать небожителя от всех ужасов этого мира... По крайней мере церковь убеждала в этом Лютиен едва ли ни с самого рождения, а церкви, так или иначе, верить нужно. По крайней мере простой люд верил. А Лютиен - такой же простой люд, как и все, кто жили в Хмарке. Лютик - такой же деревенский, такой же простой и искренне верующий, как все, кто находился здесь, потому не мог не верить в богов, не мог не доверять церкви и её заповедям. Правда, одной вещи юноша церкви простить не мог. Её нелюбовь к небожителям. Он сам богоподобный, хотя и старался это скрыть здесь, в деревне, и был верующим, так как являлся простым человеком, потому не мог простить церкви того, что она его ненавидит и призывает других ненавидеть его так же, как она сама. Это просто отвратительно! Все его ненавидели! Родителей Лютиен не помнил, всегда рос один, деревенские, если узнают, кто он такой, возненавидят его... Все ненавидели Лютика. Кроме Тристана. Тристан любил его. Искренне любил. И Лютик верил в его любовь, верил в то, что он защитит его от всего. Лишь с ним юноша чувствовал себя собой и понимал, что не стоит стыдиться себя, скрывать того, кто он на самом деле... Лишь с Тристаном...

А с Роджером?

Небожитель вновь начал задыхаться. В конечно итоге его просто стошнило. Завтра придёт всё убирать. Но это будет завтра. Сейчас нужно успокоиться и лечь спать. Роджер далеко, он не найдет его, не будет насиловать, не будет говорить, что он ему нужен... Не будет врать... Небожитель может простить многое, но только не ложь.

* * *

Монте слез с лошади, взяв её под уздцы, и повел её в сторону реки. Эту лошадь он украл. Ну, как украл - выторговал у одного конюха за довольно интересную цену - за секрет. Он не сказал бы страже, что тот незаконно продаёт лошадей по завышенным ценам, последний же - отдаст одну из своих самых дорогих и резвых кобылок за бесценок. Уговор хорош, как ни посмотри. И Монте нравился этот уговор. Если сказать честно - ему нравилась воровская жизнь, когда живёшь в вечном страхе перед стражей, когда воруешь, как у тех, кто этого заслуживает, так и у таких же, как ты сам, когда если есть деньги - то живёшь этот день, а когда их нет - всеми возможными способами пытаешься выжить и найти хотя бы один золотой, на который можно целую неделю кормиться. Монте это нравилось и он совсем не понимал почему его брат вот так просто отказался от этой жизни, почему уговаривал остаться на Севере и почему тот так полюбил Роланда. Сказать по правде - Роланд Монте не слишком любил этого старика, да и Север в целом тоже, как-то, недолюбливал. Ему больше нравился Юг. Ему нравилась Маиса. Тот город, где они выросли. Он хотел вернуться обратно в те дни, когда всё было не так уж и плохо. Когда была мама. Когда были игры. Когда было детство. Как бы плохо Фаталь не отзывался о своём детстве и о том, что оно у них с Монте не задалось, последний всё равно считал, что это та самая пора, когда им обоим было хорошо. Да, приходилось трудно, да было страшно - все боялись умереть от холода и голода, потерять маму и лишиться своей личной подстилки в подворотне, но всё равно это те воспоминания, что дарили тепло на душе, это те воспоминания, при которых хочется жить и который никогда не хочется забывать. Пусть Фаталь и дальше мечтает о домике с кучей детишек, со слугами, что будут делать всё за него, о хорошей и прибыльной работе... Пусть. Монте этого не надо. Ему и так хорошо. Конечно, может, он так думал, потому что молод и ничего ещё не понимает, но едва ли тот, кто прошёл через саму Бездну, будет думать, что он свихнулся. Может, он просто такой человек. Может, это не из-за того, что он юн и глуп, а из-за того, что он просто такой человек. Он просто привык к философии и эстетике улиц, привык к тому, что ему постоянно приходится выживать. Просто привык. И с этим ничего не поделаешь, как ни старайся. Как бы Фаталь не пытался его переубедить, он не отступится и продолжит следовать по своему пути и даже докажет брату, что уже взрослый и сам может выбирать, что для него хорошо, а что нет. Именно по этому сейчас Монте направлялся на Север. Он хотел повидать брата, узнать, как ему там живёт и придерживается ли он до сих пор того же мнения, что и раньше. Всё же, хотелось надеяться на то, что Фаталь хоть немного понимает своего младшего брата. Хоть немного. Хотя бы сейчас перестанет его так опекать, как раньше, даст больше свободы и позволит делать то, что Монте считает нужным. По крайней мере надеяться не вредно. Да и просто сменить обстановку - тоже. Если что Монте всегда может собраться и уехать оттуда. В любую минуту. Потому переживать не стоит.

* * *

- Куда плывём капитан? - спрашивал один из матросов, подходя ближе к рулю и возвышающейся над ним фигуре устрашающего капитана, что, как всегда был зол, а после пропажи Лютиен, казалось, он стал злее в сотню раз - перестал быть человеком и теперь, по большей части, походил на настоящее животное, готовое растерзать каждого, кто только обмолвится об этом небожителе. - Западно-южное направление... - произнес кто-то из других матросов, отвечая за капитана, дабы тот не отвлекался от курса и не отвечал на глупые вопросы. - Неужели это... - начал догадываться спросивший, за что получил подзатыльник от отвечающего. Последний отвел моряка в сторону и тут же тихо ему ответил. - Да, всё правильно, только прекрати об этом говорить, - он наклонился чуть ниже и заговорил ещё тише, - капитану не нравятся когда ему напоминают о Лютиен, даже косвенно. Конечно, в команде до сих пор помнили и любили Маргаритку, а так же уважали выбор капитана, который был готов отобрать её у Гладкого, в уплату долга, так сказать, и все понимали, куда направляется корабль - на родину Лютика - капитан хочет забрать себе то, что принадлежит ему по праву, но ему всё ещё больно от того, что Лютиен так поступил с ним, потому, первым делом, как только они увидятся, он тут же довольно ударит мальчишку, даст ему настолько смачную посщёчену, что тот не сможет после неё подняться, и лишь после этого перекинет через плечо и унесет обратно на корабль - к себе и своей команде, дабы небожитель находился под его тщательным надзором целые сутки, чтобы мужчина знал, что тот делает, что тот ест, пьёт, думает, говорит, чего желает и не желает, что любит, а что нет... По мнению Роджера именно так он сможет сблизиться с Лютиком. По мнению Роджера именно так он влюбит его в себя. По мнению Роджера именно так он избавится от своего проклятья. Но едва ли это всё сработает с Лютиен теперь, когда тот прожил на пиратском корабле едва ли ни четыре месяца и научился всему плохому. Научился врать, защищаться (в чём Роджер не сильно уверен), отстаивать себе и своё мнение, не стесняясь того, кто он такой. Роджеру Лютиен нравился не потому, что он нежный. А потому, что он небожитель. Потому, что при нём он этого не стесняется. Не боится быть самим собой. Его нежное тельце само просится к нему в ручки и этого не избежать, никак не исправить. Лютиен полностью принадлежит Роджеру, как бы не отрицал. И за побег он будет наказан и возвращен обратно, в крепкие звериные объятия, которых, в их последнюю совместную ночь, он не боялся, а наоборот - желал. Лютиен будет принадлежать ему. Не потому что вещь. Не потому что небожитель. А потому что Роджер ему нужен. Лютиен нужен мужчина. Роджеру нужен кто-то, кому он сам будет нужен. Они должны быть вместе, пускай богоподобный этого пока не понимает из-за своей южной гордости и самовлюбленности (Роджер отбрасывал ту версию, что юноша просто-напросто боится его, считает чудовищем, что только насиловать и умеет, что любит власть и деньги, добивается всего лишь с помощью боя и угроз). Запах Лютика всё ещё стоит в носу мужчины. Он и вправду идёт по запаху, будто зверь какой. Он найдёт то, что ищет и это нечто будет принадлежать лишь ему. Это его сокровище. Лишь его и только его. Эта глупая записка всё ещё рядом, всё ещё в кармане капитана. Он с силой сжимает её в кулаке и вновь переводит ладонь за штурвал, стараясь не отвлекаться на злость, переполняющую его с головы до самых ног. Эти глупые слова о том, что всё было ошибкой и что не стоит искать небожителя - пустой звук.

Пустой, но такой болезненный