Рассвет в твоих глазах

Мариан уже обыденно сложил голову возле маленькой люльки, рассматривая своих детей. Они были до ужаса похожи на Фергуса. Каждый из них. Все три наследника Ля Морэ были до ужаса похожи на их отца – такие же крупные, и довольно грубые по отношению к собственной матери – каждый из них чрезмерно жадно сосал грудь, будто пытаясь выпить всё оставшееся молочко. - Я люблю вас. – говорил он им, заправляя свои непослушные волосы за ушки, продолжая качать колыбель, смотря, как забавно дергают носиками малыши, - Люблю, больше всего на свете. – шептал, веря в эти слова всё больше и больше, хотя, казалось бы, куда больше. - Даже больше меня? – послышался голос за спиной. Двери уже не скрипели так, как раньше, потому едва ли Мариан мог услышать приход короля. - Моя любовь к тебе неисчерпаема. – отвечал небожитель, не скрывая улыбки. Он не отошёл от детей – знал, что, если это требуется, то муж сам подойдёт к нему. И Фергус подошёл. Его ладони легли на хрупкие плечи супруга, а нос вдохнул приятный естественный запах чужого тела – как всегда надушенного каким-то дорогим парфюмом, вымытого в молоке, дабы кожа не старела, а раны заживали быстрее – многие на Севере верили, что, если смешать определённые травы и молоко, то старость отступит, а болезни пройдут, как будто их и не было никогда. - Устал за сегодня? – спрашивал Мариан, желая завязать беседу, хотя прекрасно знал, что устал – по походке заметно, да и то, как развязно вёл себя мужчина – от внимательного взгляда богоподобного не уйдёт ничего, даже подобная, как со стороны могло показаться, мелочь. - Очень. – согласился Фергус, склоняясь, заглядывая в люльку, - Как они вели себя сегодня? – задал он встречный вопрос, вскоре выпрямляясь, начиная снимать парадную одежду – он, всё-таки, в своих покоях и мог, наконец, расслабиться и перестать быть таким серьёзным, сдержанным и решающим все возможные проблемы быстро и сердито. - Хорошо. – уклончиво по началу ответил юноша, вскоре поясняя, считая, что незачем ему уклоняться от ответа собственному супругу, - Они совсем не шалят, хотя могли бы в любую секунду убежать от моего взгляда – видимо, они ещё привязаны ко мне, потому не могут обойти без моего внимания. - Ты их мать. – твердо ответил мужчина, призывая тем самым обратить на себя взор ясных глаз небожителя, - Я хочу расслабиться – подойди ко мне. Мариан тут же заулыбался, видя, что сам король нуждается в нём, но тут же напрягся – он не мог оставить детей, пускай и на пару часов. Хотя, на пару ли? Кто знает, насколько затянется процесс «расслабления». - Не переживай. – видя его сомнения, произнёс мужчина, махая рукой, - Ты прекрасно знаешь, что за ними присмотрят. Тяжело вздохнув, королева всё же решилась – так или иначе Фергус ещё одно его милое дитя, которому, как и тем, что только лежат и пищат в люльке, тоже стоит уделить должное внимание – иначе он просто-напросто свернёт ему шею! - Я же их мать. – напомнил Мариан, тяжело вздыхая, подходя к мужчине, - Я так или иначе буду волноваться, буду переживать за них, даже если им не будет угрожать опасность. – заявил он, обнимая его статную талию, такую же напряженную, как и всё остальное тело – видимо, у короля, помимо различных бумаг и совещаний, были дела, требующие физической нагрузки на монарха, который, похоже, привык к этому, да только воинская стать и гордость брали своё и, вместо того, чтобы сохранить своё здоровье, прилагая меньше усилий, чем должно, он наоборот, будто из кожи вылезал, стараясь всё преподнести в лучшем свете. Конечно, в этом не было ничего нового, но, отчего-то, Мариан проникался жалостью к этому варвару, видя его состояние. В особенности сейчас, после рождения их прелестных детей и выяснению отношений – всё это навалилось на маленького небожителя, заставляя вернуться к истокам сознания и вспомнить всё предназначение, которого он так яростно желал исправить – желал сделать из себя не простого юношу, рожающего мужчинам детей, а должную королеву Севера, на плечо которой мог бы опереться король. - Верно, их мать. – согласился Фергус, располагаясь на пышной софе, широко расставляя ноги, - Но, раз ты их мать, то ты – моя пара, не верно ли? – задавал он очередной вопрос, ответ на который он прекрасно знал и без того. Ему будто мало, будто ему нужно ещё больше для удовлетворения самомнения. Это вызывало только улыбку. - Ты прав. – согласился Мариан, отпуская короля, оглаживая его плечи, прикрытые накрахмаленной рубашкой – такой белоснежной, что, кажется, её свет мог выколоть глаза! Глаза в глаза. И чувства вспыхивают, накрывая безрассудной волной буйств, эмоций, чего-то непередаваемого. Оба клялись на словах в любви, но в голове твердили себе, будто это всё неправда, будто ложь всё это, простая иллюзия – их сердца черствы и холодных, как ранее, до знакомства друг с другом. Но так ли она холодны, как думают наши дорогие герои? Что скажешь, читатель? Правда ли это? После всего, что с ними случилось? Но наш с тобой разговор кто-то отвлекает. Кто же это? Ах, простые слуги, желающие забрать скорее милейших детей, чтобы правители, с их чувствами, захватившими их разум в плен, из которого просто так не выбраться, даже если сильно захотеть, остались наедине, и наследники не узнали раньше времени, чем занимаются их родители за закрытыми дверьми спальни. - Что сделать мне для тебя? – спрашивал Мариан, склоняя голову, позволяя искрам в глазах плясать свои дикие танцы. Дикие, но такие желанные – от них никому не сбежать. Они не отступят, лишь перерастут во что-то большее – более устрашающее, но в то же самое время завораживающее. Эти искры, как только разгорятся в настоящее пламя, превратятся лишь в одну вещь, без которой ни один брак невозможен, и, если же она потухнет, то едва ли он сможет прожить хотя бы лет так десять.

Страсть

- Сделай меня самым счастливым человеком на всём белом свете, чтобы даже Боги и Огни Бездны завидовали мне. – самодовольно улыбнулся Фергус, не отводя взгляда, позволяя лицезреть и своё желание, заявляя о нём так открыто, что можно смутиться, будучи таким набожным. Но более в жизни Мариана не было смущения – была лишь правда и искренность, какими бы отвратительными и страшными они ни были. И со стороны это похоже на клуб сплетенных в битве змей, не поделили свою избранницу – наверняка чудную невесту – красавицу из красавиц. С одной стороны, это пугает и вызывает отвращение – хочется отбросить их от себя как можно быстрее, чтобы, случайно, не укусили. С другой, это вызывало восхищение – они сплелись в битве, больше походящую на страсть – прижимались друг к другу, кусали, выплескивая шипящий яд, оставляли кровоточащие раны и туже сжимали кольца, будто пытались удушить друг дружку. Это прекрасно, но в то же время вызывающе страшно. Именно так можно описать чувства Мариана и Фергуса – сражение и нежность – всё зависит от того, с какой стороны посмотреть. Их обоих тянуло друг к другу, они даже не противились этой тяге, да только принять её, у них не хватало то ли ума, то ли силы духа. Улыбаясь, небожитель заправил свои вьющиеся волосы за ушки, чуть распустил пояс халата, дабы было удобно, да и стати даже в таком образе ему не занимать, опустился на колени, осматривая ноги своего мужа – они всё так же широко расставлены, от чего ткань дорогих штанов напряжена, и, кажется, вот-вот порвётся, будто не выдержит этого напора. Она едва ли не трещит, но стойко держится, думая, что ей за это положена награда. Да только у короля множество таких вот штанов – незачем ему беречь их. Маленькие ладошки прошлись по округлым коленям вверх, выше, по напряженным выпирающим бёдрам, заканчивая свой путь над пахом, не смея пока к нему прикоснуться, держась поверх, не напирая и не надавливая – согревая осознанием того, что они поверх ткани и в любую минуту могут опуститься. Это первый раз, когда Мариан и вправду контролирует ситуацию и смеет делать всё, что ему только может взбрести в голову, всё, что только пожелает… В груди тут же появилось ликование, а глаза заблестели ещё больше, хотя, казалось, что больше уже невозможно. Ровный ряд жемчужных зубов закусил нижнюю губу, ощущая сладостный вкус предстоящей «схватки», а взгляд устремился прямо в глаза Фергуса – как всегда темные, как всегда страшные, но от того и прекрасные. В них огни Бездны, в них та же открытая страсть, что в собственных, от того желание начинает гореть с новой неистовой силой. Мариану достаточно этого взгляда. Ему не нужно очередного приглашения на этот бал – он уже получил его – этот взгляд и есть приглашение, и есть та награда, от которой отказываться – сущий грех. Губы прошлись по грубой ткани, в то время как шаловливые маленькие ручонки начали ловко избавляться от того, что представляла из себя эта ткань – от одежды, от штанов, мешающих сейчас куда больше, нежели самомнение Фергуса, злившее до одури – тот думает, что ему можно так себя вести с небожителем, думает, что может делать всё, что пожелает, хотя сейчас эта привилегия принадлежит лишь Мари. Кожа у Фергуса белая, будто вершины морозных гор, покрыта огненно-рыжими волосами, за которыми практически не было видно этой кожи – холодной, снежной, вся она закрыта этим лесом, не позволяя себя лицезреть, будто это никому не дозволено. Мариану всегда нравилось, когда муж засыпал, и он мог рассмотреть его целиком, без остатка. Лишь тогда он мог, будто юный первооткрыватель, отправиться в столь увлекательное путешествие и совершить невозможное – увидеть то, что не видел никто, даже самые искусные и дорогостоящие куртизанки. Но сейчас Фергус не спал, и всё равно позволял Мари играть в свои маленькие игры, переходящее в нечто большее, более интересное и взрослое. Ненужная часть одежды приспущена, позволяя горячим губам проскользнуть выше, тем частям тела, казавшимся сейчас более привлекательными и важными для небожителя, нежели другие. Они касаются в нужном поцелуе кромки живота, переходящего в паховую область, скользят, распространяя вязкую слюну по коже, вниз, переходя на внутреннюю часть бедра; маленький носик с неистовой жадностью втягивает желанный запах уже возбужденного, готового к соитию, взрослого тела, до которого самому богоподобному ещё расти и расти (да и едва ли небожитель может быть столь мужественного телосложения – скорее более женственного, ведь именно женщина испокон веков приносила мужчине детей – таких же красивых, как она сама, и таких же сильных, как её избранник). Мариан медлит, но лишь для того, чтобы растянуть момент, для того, чтобы поиграть в выдержкой самого короля, который никогда не славился особым терпением. Вскоре губы доходят до изливающегося горячей смазкой тела. Оно просит, чтобы на него, наконец, обратили внимание, и юноша более не смеет противиться столь желанной просьбе – уж больно она была откровенна и желанна самому – не выполнить её он не мог по многим причинам, главной из которых являлось удовлетворение собственных потребностей в спаривании – люди довольно часто ощущают её, но не всегда могут осуществить, на это, как мой дорогой читатель уже прекрасно знает, есть множества причин, но на столь деликатную тему мы ещё успеем провести не мало диалогов, а потому сейчас вернёмся к сути происходящего, желанной как для наших героев, так и для нас самих. Сначала он играет. Собственно, без этого никуда. Во-первых, всегда хочется поглядеть на то, как меняется выражение лица супруга в такие моменты – оно мечется от неистового возбуждения, до злости, и обратно, повторяя их по кругу, пока, наконец, не приходит смирение и мольба – король позволяет себе опуститься до такого лишь со своей королевой. Во-вторых, Мариан, если мой читатель помнит, всё ещё дитя, которому стоило ещё играть в куклы, купленные родителями, да о романах в книжках читать, представляя себе, какого это, но явно не ощущая на практике, не смея проверить эмпирическим путём. Он проводит своими губами по «мечу» от самого его основания, покрытого обильной рыжей листвой, до набухшего кончика, сладостно подрагивавшего в те моменты, когда две дверцы в небеса чуть отдалялись от него и выдували потоки холодного дуновения, заставляя взрослое, закаленное в битвах, тело, трепетать и покрываться мурашками вожделения, заставляя тихим стонам сорваться с чужих губ, будучи усладой для ушей. Пока Мари играет, Фергусу остаётся терпеть. В такие моменты он уступает ему – не торопит, сносит все эти сладостные пытки, прекрасно зная, что будет за ними. Мужчина лишь цепляется в бедную софу, так и наровя сломать мощными ручищами, тихо стонет и в мыслях, будто небожитель может прочесть то, что вертится у него в голове, просит о большем. Не приказывает. Просит. Со временем все те приказы, что ещё год назад он отдавал так уверенно и беспрекословно, сменились просьбами и мольбами, позволяя Мариану хоть где-то и когда-то ощутить полноту своей власти и испытать все возможности, предоставленные лишь ему. Вскоре, губы перестают истязать нефритовый жезл, оставляя место разгоряченному в пересохшем рту языку – он проходит тот же самый маршрут, задевая вздувшиеся от желания вены, все эрогенные зоны, останавливаясь на дрожащей головке и быстро сужающейся дырочке, вскоре начиная новые пытки, но уже над ней. Он, сначала, лишь играючи проходит во всей напряженной шапочке, налившийся кровью и желающий поскорее приступить к делу. Проходит не раз и не два, начиная кружить вокруг неё, заставляя чужое тело едва ли не извиваться, корчиться в столь сладостных муках, а рассудок утопать в Бездне, оставляя разум на грани отчаяния. Он не играет с ней долго в кошки-мышки, почти сразу приступает к делу – пытается проникнуть в неё, будто это возможно, вылизывает так, будто это шанс на спасение с тонущего посреди океана корабля. Это происходит быстро, ловко, так естественно, будто и должно быть. И Мариан видит, чувствует, когда Фергус уже находится на грани его игр – когда похоть заполоняет его глаза, когда с губ срываются далеко не стоны, а самое настоящее животное рычание, когда ручищи не просто сжимают софу, а едва ли не ломают её по полам, заставляя трещать, хотя сделана она из прочных материалов. Тогда он отступает. А к королю возвращаются остатки сознания, и он берёт ситуацию уже в свои руки. У парня не остаётся другого решения, как отступить, позволяя уже Фергусу занять ведущую роль в их затее, в их прекрасной игре, под названием «расслабление». Если дорогой читатель сначала подумал, что Фергус имел ввиду массаж, то он не ошибался – автор и вправду сначала и сам подумал об этом, но похоже, у самого героя были другие планы на его задумку, пока мы можем лицезреть то, что можем лицезреть. Но, как только наступает момент, когда в «игру» вступает Фергус, она перестаёт быть той невинной и наивной игрой, в которую желал играть Мариан – она становится опасной, она становится жестокой, она становится страстью. А страсть, далеко не игра и это стоило учитывать. Каким бы нежным не пытался быть Ля Морэ, он всё равно оставался северным варваром, что, как говорилось ранее, ещё в самом начале нашей увлекательной, а может быть и не очень, истории, может только убивать, да насиловать. Он уверенно поднимается с софы, подхватывая возлюбленного на руки, заставляя раскрыть свои крылышки и опустить их на мощные широкие плечи, заставляя юное тельце, с прошедшими синяками, оставившими о себе лишь далекие воспоминания, доверчиво прижаться, ожидая своей участи. Конечно, синяки всё ещё присутствовали, так же, как и другие, особые отметены, но они более не являлись показателями каждодневного насилия и издевательства – они были показателем любви, ну или того чувства, что заменяло в отношении наших героев любовь – страсти. Оставлены они не с жестокостью, а с нежной лаской, граничащей с безумным вулканом эмоций, вызванных соитием. Хотя, скорее всего, грубо называть этот процесс соитием, потому, назовём это упоительной борьбой двух зверей разных габаритов… Хотя, постойте, это тоже не подойдёт. Может, вернуться вновь к клубку змей? А может к чему-то иному? Может, к акту любви? Хотя, нет, это звучит слишком слащаво и не подходит нашей истории… Тогда что же? Что же это? Что ж, придётся мне вновь задать этот вопрос именно тебе, читатель – к сожалению, на него ответа, у автора, пока нет. А может и есть, но он ещё далек от его сознания, медленно готовящегося ко сну, предстоящему после многочисленной, мучительной работы над главой, должной быть интересной, захватывающей, полной чувств и умопомрачительных поворотов, схожих с американскими горками. И вновь придётся извиняться за свои долгие лирические отступления. Когда-нибудь мне надоест, обещаю. Но это будет когда-нибудь, и явно не сейчас. Сейчас же, я вновь попрошу прощения за то, что посмела появиться в своей собственной истории, утверждая себя и своё присутствие столь странным образом (таким же странным, как это делали русские классики, которыми автор восхищается и на которых он желает походить, потому и практикует собственный, особый стиль повествования, совмещая его с тем, что используют возвышенные кумиры), и вернусь к нашим героям, «игра» которых явно затягивается и, как уже говорилось выше, набирает обороты, превращаясь во что-то более страстное; во что-то, чему пока молодой автор не может дать названия (скорее всего из-за недостатка опыта в подобных делах, а может дело в том, что он не так начитан, как другие, и не имеет особых познаний, возникающих как в теории, так и в практике). Фергус уверенно несёт его на постель. Её простыни должны быть теплыми, благодаря камину, но, отчего-то, они всё ещё холодны – будто ждут своих хозяев. И, кажется, правильно делают. Холод отрезвляет пару. Но лишь на считанные секунды. Фергус нетерпеливо примыкает к груди небожителя, освобождая от распутного халата, желая лицезреть тело, принадлежащее только ему (ну, после рождения детей, уже не только ему, так как те принимали водные процедуры именно со своей возлюбленной мамочкой – они ещё довольно малы, чтобы что-то понимать, потому Мариан не видел в этом ничего плохого), целует её, ласкает, желая получить всё то, без чего обходился целый день. Мари тяжело дышит, сглатывает огненную слюну и мечется на постели, утыкаясь возбужденным половым органом прямо в живот супруга, уже не извиняясь за это – ему не за что извиняться, ведь для пары такое естественно – естественно желание, естественна прямота и искренность – незачем бегать и ходить вокруг, да около. Но к сути они не успеют перейти в этот раз – у них не получится не потому, что автор вновь возжелает оборвать повествование, оставляя всё воображению читателю. Нет, в этот раз всё иначе. Уже не он прервёт столь интересный, полный страсти, момент. Не он, но кое-кто другой, кому так же не терпится влиться и внести свой вклад в историю. Ну, не совсем свой, конечно же, но хотя бы появиться в повествовании, заявить о том, что он существует – уже довольно важно для любого персонажа, ведь его могут полюбить всего за пару-тройку слов и появлений в истории, он может стать кумиром лишь потому, что… - Ваше Величество! – ох, дорогой читатель, этот наглец смеет перебивать даже меня! – Ваше Величество! Фергус наскоро скрывает тело Мариана под тяжелым одеялом, успевая укрыть только важные части, так как человек, рвущийся в покои, очень спешит и его весть так же спешно пришла на Север, как и он в покои монархов. Двери раскрываются и громко бьются о стены, заставляя их содрогнуться под мощью первых. В проёме невысокий, пухлый, плотно одетый человек падает на колени, ударяясь лбом в пол, боясь поднять свой взгляд – он лишь мельком увидел обнаженные плечи небожителя, с выпирающими ключицами, да голый зад собственного короля – не трудно догадаться, на какой интересной ноте он прервал их. - Ваше Величество! – продолжал он истошно кричать и громко дышать – сразу видно, что бежал он на пределе своих возможностей, очень устал и едва ли ни умер на лестнице. - Что? – грубо и бестактно, властно и жестоко, громко и чётко – как и полагает королю. Фергус зол и готов растерзать любого. - Юг… Юг начал сопротивление! – закричал мужчина, что было мочи, - Они порочат имя нашей королевы, называя её небожителем! Они не желают покоряться Северу и готовы сложить головы, как их король!