Немного в положении

      В университете с Юнги Пак видится часто. Альфа не оставляет попыток сблизиться. И еще ведет себя так, что отпугивает остальных. Вот недавно к Чимину подкатил один классный альфа с другой специальности. Симпатичный, ростом 179, старше самого Чимина, с широким разрезом глаз и подтянутым телом. О какие были у баскетболиста мышцы. Он точно бы сыграл с ним в бутылочку и блядь он бы выпил все возможные шоты с рельефного живота этого самца. Но тут возник Мин. И на следующий день этот альфа почему-то даже в сторону Чимина не смотрел. И сталкиваться боялся. А Пак только решил, что жизнь любовная наладится и Юнги отстанет.       Как-то не выдержав такого, омега перед университетом не стесняясь никого заявил, что вообще-то он терпеть не может крашеных парней, которые в пирсинге все и в черном как на похороны ходят, да еще и курят! несмотря на то, что рядом с ним стояли Тэхен с ярко-красной шевелюрой и кучей винтажных украшений, и Хосок, который недавно прядки раскрасил в бирюзу и второй день подряд ходил во всем черном. А понравившийся альфа курит точно что-то хлеще обычных сигарет. Мин же на следующий день пришел с натуральным оттенком вместо блонда и оделся более-менее сдержано стилизованно, сочетая нежно кофейные оттенки, бежевый и черный, и без сережек.       — Оу, он тебя так любит, что готов меняться. Как думаешь, он ради тебя и курить бросил? — расплываясь на трогательную улыбку, произнес Тэхен, толкая в бок частенько своего друга, что шипел и матерился.       — Не думаю, — пожал плечами Хосок. — И нечего им восхищаться. Перекрасить волосы и сменить одежду любой дурак может.       Чимин искренне благодарен, что Хосок все еще на его стороне, хотя вот Тэхен так намеками толкает друга в паучьи сети. Хренов сторонник вторых шансов. А Чимин хоть и добренький очень, не привык сталкиваться снова с людьми, которые уже разок предали. За годы разучился верить, что люди меняются. Они все те же. Просто иногда учатся играть, надевают множество масок и живут. А в остальном… Увы.        Возможно, кого-то жизнь и учит. А вот Чимина вряд ли. Иначе как объяснить то, что он на выходных снова идет в клуб, предчувствуя веселое приключение на пятую точку. Идет он, конечно, с Сонуном, который оказался прикольным малым. И они за пару встреч сдружились так, что, кажется, успели узнать и полюбить друг друга.       Все началось с ужина. Потом прогулка на реке Хан, почти что свидание. (Как шутил Ха). И после этого пьяные бредни. Нет, Чимин не пил. Он выступил в роли психолога и слушателя. А после ему было немного гаденько на душе. И он на несколько часов задумался над своим интересным положением.       А вот сейчас. Он действительно после рабочего дня, быстро приняв ванну ищет среди вороха одежды что-то сексуальное.       — Ты куда-то собираешься? — все же задает очевидный вопрос бета.       — Да. Посижу с Сонуном, — оповещает Чимин откуда-то из ванной: он крутится перед зеркалом, завершая последние штрихи макияжа и перепроверяя в очередной раз рисунок бровей. Делает укладку, открывая вид на свой лоб и наконец в одежде видит идеальное сочетание облегающее черного и откровенно красного, бархатного.       — Хен, как я выгляжу?       — Классно. Слушай, а ты уверен, что этот Сонун омега, а не альфа? — играет бровями Хосок и намекает на странные отношения. Чимин возмущенно бурчит, что хен идиот и ничего не смыслит в делах омежьих. И скрывается за дверью, посылая на прощанье воздушный поцелуй и обещая если что звонить.       — Ну… Он по крайней мере не залетит, — выдыхает Чон и возвращается к своим делам. А именно бесполезному времяпрепровождению.

***

      В клуб пускают их беспрепятственно. Так что даже стоять в очереди долго не надо. Музыка сменяется, играя с ритмом, переходит от танцевально-взрывной к медленно тягучей, разбавляясь ритмично-щелкающей в своеобразном соблазнительном стиле. Воздух пропитан жарким терпким потом и сладковатым дымом с привкусом туманной черемухи. Чимину в кайф такая атмосфера, когда танцпол забит незнакомцами, притягательно сияют не сильно играющие неоновые прожектора, мигая разными цветами. Пак еще не пил, но разум его мутнеет. Он любит танцы. И он отвык за прошедшую неделю от этого ощущения, когда все тело прогибается, когда взрывается и все нутро поддается шумному биту не важно какой песни, потому что Пак способен подстроиться под любой стиль и танцевать до того как мышцы от боли лопаться начнут. А еще ему помимо пьяного окрыления музыкой хочется ощутить воздушный привкус горького алкоголя, тающего в сладких коктейльчиках.       Да сначала Сонун, прекрасно осведомленный о положении друга его останавливал. Но потом как-то пропал. А Чимину стало скучно. А тут еще какой-то альфа навязался с угостить потного и немного раскрепощенного омегу, который уже успел где-то потерять свой красный пиджак. Кто ж откажется от халявы. Вот и Пак не отказался. Все равно ему через день от ребенка избавляться. А немного алкоголя самому организму омеги вреда не нанесут.       Так один коктейль, другой. Пару коротких рюмок высокоградусной смеси. Постепенно Чимин повышал градус и в голове творился Хаос. Он вроде бы осознавал что творит, но как-то не задумывался, не контролировал, а попросту отдался на волю желаний. И вот какого-то черта он пьяный до звездочек в голове, сумасшедший от будоражащих кровь танцев, и от сильной смеси запахов, пагубно влияющих на чувствительное обоняние. И Сонун найден. И такой весь взмокший, как и Чимин. Такой же пьяный и лезущий целоваться. С языком и громким стоном, вибрацией отдающей по языку до самого корня. Пак не отталкивает, отвечает слабо, но руки ползут под чужую распущенную рубашку и оглаживают худые бока. А потом Сонун какого-то хрена сменяется Юнги. Таким горячим, распаленным, немного злым Юнги. Карие глаза совсем темные. И настолько глубокие, что Пак почти что тонет в них. Губы дрожат, прося поцелуя. Они жаждут быть искусанными в кровь, распухшими и красными. А еще от Юнги охеренно пахнет. Его запах даже не в своем уме Чимин способен распознать среди других.       — Чимин-а, ну и какого хрена ты творишь? — рычит Мин совсем уж грозно и прижимает распаленного Пака к себе. Обнимает за талию. Пальцы немного грубо впиваются в открытую кожу, от которой вперемешку с естественным запахом нотками пахнет мятой, клубникой, дымом и алкоголем.       — Юнги… — на высоких нотах с неверящим придыханием произносит омега, сжимая в руках ткань кофты альфы. Мягкий атлас приятно охлаждает кожу. К Юнги хочется прижаться сильнее. Чимину хочется раствориться в нем. Поддаться страстному желанию, вот уже пару минут сосущему под ложечкой. — Юнги-я… Хеон! — стонет парень, утыкаясь носом в шею, проводя линию от середины к ключицам и выше к мочке уха, в которой видны маленькие дырочки проколов, но к сожалению нет ни одной сережки с которой можно было поиграть языком.       Юнги шумно выдыхает и сдавленно стонет, чуть ли не рычит, потому что … Этот омега вообще понимает, что он творит? Мину, конечно, терпения не занимать, но даже он не способен сдержаться и не поддаться соблазну, особенно такому настырному. Но как бы Юнги не хотел Чимина, он точно не видел все вот так — по пьяни. Его малыш точно должен отдавать себе отчет в своих действиях. Но черт. Он мурчит так нежно, почти мяукает, трется и дрожит.       — Хен, пожалуйста… поцелуй… поцелуй меня… — умоляет слезно, сминает свои пухлые губы и трепетно жаждет когда уже альфа утолит его потребности.       — Мини, детка, ты же пожалеешь об этом. Давай я лучше отвезу тебя домой, прежде чем ты учудишь еще какую-то хрень и тогда мне придется тебя наказать, — своим дыханием обжигает губы, коленом трется между почти ослабленных ног и давит на поясницу, чтобы омега сильнее прогнулся, прижался, перенял на себя жар чужого тела. Но Мин лишь дразнится. Ни целовать, не переходить какие-то границы он не собирается. Он хочет убедиться, что его малыш доберется до дома прежде чем схватит какое-нибудь приключение. Еще у Юнги злость организм отравляет. Ну и ревность тоже сжигает. Он, конечно, понимает, что Чимин не обязан был ему верность до последнего хранить, и что, скорее всего, случайные связи с альфами были, потому что вообще Пак точно знает, насколько он роскошен, и как этим пользоваться. Потому что он видел, как на него смотрят. Потому что он сам на него так смотрит. Сам жаждет его тепла, его тела, похотливой страсти и любви. До красных полос, багровых пятен, синяков и переплетения маков с прекрасными ирисами на коже. Юнги вообще с Чимином много чего хочет. Ну, а вот хочет ли Пак этого и с ним… Вопрос другой.       Чимин как обиженный ребенок дуется, сопит и куксится. Что-то бурчит совсем тихо и непонятно, и снова утыкается носом в излюбленное открытое местечко. Кусает кожу на шее, языком выводит круги, а потом нежно зализывает, слегка посасывая прикушенную область на шее Мина. Пальцы его играюще смыкаются вблизи затылка и мягко играются с короткими темными волосами, которые немного жесткие от недавней покраски, но пушистые и точно пахнут приятно. До умопомрачения.       — Блядь, Чимин-а! Отлично, хочешь поцелуя, твоя взяла! — хрипит уже альфа и притягивает лицо омеги к себе, грубо впиваясь, стирая следы чужих губ, сминая и съедая лично другой привкус, совсем не такой как у его Мини. Пак глаза сладко жмурит, редко открывая их, чтобы заметить и ответить на просящие действия альфы. Юнги целует долго, отрываясь от сочных губ не только для того, чтобы набрать в легкие воздуха и позволить омеге подышать, но и поиграться. С каждой губой отдельно, с розовым юрким язычком, посасывая его и прикусывая бескостную плоть. Чимин стонет сладко, дрожит и дышит редко. Сам тянется и от игры не отстает. Он чувствует себя смелым учеником, который сдает экзамен лично преподавателю по поцелуям. И это почти что правда. Ведь целоваться научил его именно Мин. Страстно, долго, мокро. Так что обычно после поцелуев в глазах темнело и все в персиковом цвете казалось, щеки румянцем обдавало, да таким сильным, что не сходил долгие несколько часов. Что внизу все переворачивалось и возбуждение охватывало. Вот и сейчас. Чимин хоть и не девственник, не новичок, а уже готов позорно кончить от близости альфы, от прикосновения чужих пальцев к обнаженным участкам разгоряченной кожи: ласковым и требовательным, от затяжных поцелуев.       — Юнги-я~ — высоко стонет Пак, отстраняясь и смотря так страстно, распущенно своими туманными карими глазами. Облизывает свои красные губы, забирая языком чужую слюну. — Хочу тебя. Очень.       А Юнги большего не надо. Он кажется тоже опьянеть успел. Или это просто инстинктивно что-то взяло над ним верх.       Они быстро добираются до квартиры Юнги. Лобызаются еще в лифте. Оставляя друг на друге следы принадлежности. У Пака скрытый фетиш на шею. Он кажется слаб к ним. Потому что и его слабость заключается в ней. Каждая поджилка дрожит в сладостном ожидании когда белые и острые зубы альфы сомкнутся на ней, прокусывая нежную кожу до крови, ставя метку. Омеге так хочется принадлежать альфе с таким охрененным запахом, в котором хочется попросту задохнуться, раствориться, исчезнуть и в тоже время стать частичкой Юнги. -       Детка, я тоже тебя хочу, но ты уверен. Черт, да я же считай, пользуюсь тобой, — в Мине противоречия сталкиваются и рушится что-то, пагубно влияя.       — О, не волнуйся, хен. Я прекрасно осознаю, что делаю. И я хочу тебя в себе.       Пак говорит достаточно внятно. И выглядит вполне адекватно. Шипит разве что от боли в трусах, потому что возбужденный орган неприятно трется о плотную ткань трусов, которые уж больно хочется снять. По омеге даже и не скажешь, что тот пьян. Юнги ему и верит. И улыбается внутри, глубоко и наивно надеясь, что это правда. И что Чимини все еще любит его, просто обида кипит. И нужно немного подождать.       — Я хочу тебя раздеть, — шепчет Мин в губы, уже залезая руками в темные обтягивающие роскошные бедра омеги брюки. Чимин как-то недобро усмехается. И что-то задумывает.       Толкает альфу на кровать в большой комнате, до которой они, славу богу, добрались, ничего не разбив. Садится сверху на его бедра и тягуче медленно елозит, прекрасно чувствуя стояк альфы.       — Я хочу станцевать для тебя, хееон, — шепчет откровенно привычно в губы, так что каждое слово сцеловать можно. Юнги любопытно. В полумраке комнаты Чимин выглядит совсем не так уж невинно мило. Он похож на недоступного императора и в тоже время на самую дорогую проститутку. Блядь, да у Юнги все сводит от возбуждения, от предвкушения сладостного вкуса кожи омеги. Но на чиминову игру соглашается.       — Ну давай. Соблазни меня.       Пак ухмыляется. Думает куда уж больше. Он прекрасно чувствует, как альфа перед ним хочет его. И сам он жаждет того же. Но… Пьяный мозг все еще не насладился клубом. Музыка в его голове звучит. Но кто сказал, что танцевать невозможно в тишине. Юнги замирает, буквально пожирая взглядом облепленную слабым светом фигуру его мальчика. Чимин гибкий, слишком пластичный и активный. В живых движениях много страсти и урагана, который сметает все преграды, оставляя напоказ лишь истинные чувства, без всяких ужимок, недоговоренностей, без лжи и жеманной надменности. Чимин танцует ярко, соблазняя. Постепенно оголяется и открывает больше внимания на свои прекрасные формы. Каждая линия гибкого тела — произведение искусства. Весь Пак Чимин это гребанное ходячее произведение искусства, когда готов задохнуться от переизбытка откровенной эстетики. И Юнги готов кончить только смотря на своего милого малыша, который наслаждается пытливым прикованным лишь к себе взглядом.       Альфа не выдерживает уже, когда омега остается в одних трусах, совершенно не скрывающих томительное возбуждение младшего. Тянет на себя, покрывая поцелуями острые скулы, одаривая настырными поглаживаниями подкачанные бедра и сжимая кожу настолько сильно, что на утро точно проявятся синяки. Чимин не сбегает, отдается полностью. Стонет громко и целует, целует, целует. Словно поцелуи это запретный сладкий плод, который у него хотят отнять. И он желает насладиться им сполна. Путает своими пальцами темные пряди волос, слегка оттягивает назад, если уж альфа долго задерживается на одном участке кожи и не унимает пожар в других.       Мин рычит. Переворачивается, подминая Чимина под себя и трется своим возбуждением о его. Ловит каждый стон и утробно рокочет. В голове творится что-то непонятное. Все действия ощущаются настолько ярко, настолько явственно, что радость бьется через край, потому что не сон. Но страшное опасение все равно свою роль играет. И Юнги боится. Боится, что все это лишь воспаленная фантазия его мозга, мокрый сон, навеянный долгим отсутствием секса и нехваткой Пак Чимина в его жизни. Желательно навсегда. И пусть у Пака сейчас не течка, а у Мина не гон, все ощущается как в затуманенной пленке инстинктов. Слишком желанно. Альфа еле-еле удерживает себя, чтобы не разорвать омегу, чтобы не поставить метку, красноречиво говоря «мой!». Раз и навсегда. И больше никогда в жизни не отпускать. Любить. И наслаждаться любовью в ответ. Он сходит с ума. Чимин тоже. Потому что он шепчет, что это как-то нечестно, что Юнги все еще не раздет, когда у Пака отняли и последний клочок одежды, насквозь пропитавшийся смазкой. Мин говорит только «сейчас» и слишком быстро раздевается, не заботясь о сохранности своей одежды. Возможно. Что-то порвалось. И дорогая брендовая вещь испорчена навсегда. Но это ничто по сравнению с жадным до близости Чимином, который распластался на гладких белых простынях кровати Юнги, что дышит сорвано и просит горячий толстый альфий член в себе. Стонет его имя и льнется так нежно и трепетно, что его хочется защитить и выебать хорошенько, чтобы не смог сидеть еще долго и забыл о том, как вертеться возле других альф, когда у него есть Мин.       Юнги своего мальчика растягивает недолго, потому что тот просит скорее о большем. А заставлять его ждать и мучиться, ровно, как и себя слишком уж. Он и входит. Сначала осторожно, давая привыкнуть, а потом толкается резко и постепенно начинает двигаться, подбирая правильный темп и угол проникновения в жаркое податливое тело. Стоны омеги как самая лучшая музыка для его ушей. И их он готов слушать долго и самозабвенно. Вообще голос Чимина в любой его тональности, будь это высокий и мелодичный вокал, полный ангельской нежности, или рычащий, наполненный привычной бурей и сильным пожаром. О Боже. Юнги фанючит по Чимину. Вернее по его голосу. По его милым пальчикам, которые активно бродят по телу Мина, изучая рельефность, скрываемую под толстыми тканями одежды. Взгляд и пальцы сами собой цепляются за татуировки, по которым Чимин водит особенно тщательно. И если те оказываются в пределах от поцелуя его губ, то он неприменимо не упускает шанс этим воспользоваться. Он все еще немного в шоке от того, что Юнги оказывается подкачанный и мышцы имеет, ведь когда-то, лет пять назад, он был тощим, угловатым, немного странным, как бы то могло показаться в обществе, но точно не имел такой мускулатуры как сейчас. Он и на альфу был мало похож. А сейчас. Сейчас блядь Пак Чимин хочет от него метку, ребенка и возобновить отношения, всем прокричав о том, что Мин Юнги — его альфа. И хорошо, что он пьяный, потому что блядь это самое хреновое что он допускал за сегодняшний вечер. Ну разве что помимо вообще их секса… И сцепки… И снова секса…       Они насыщались друг другом долго, пробуя разные позы и изводя свой организм. Первым заснул Чимин, совсем не слушая уговоры альфы о том, что нужно помыться. Он шепчет о том, что и так все хорошо, даже если кожу на бедрах неприятно сковывает чужая сперма, все еще отчасти находящаяся в организме омеги. Юнги целует уставшего котенка в висок, проводя носом и чувствуя, как его собственный запах только разве не въелся в кожу омеги, но очаровательно смешался с ним, затмевая другие. Прижимает к себе плотнее, накрывая их обоих плотным одеялом и мурча на самое ушко нежное пожелание сна. Чимин угукает, и не сильно трется носом о искусанную до состояние «нет живого места» шею альфы.       — Я люблю тебя, Чимини, — последнее, что говорит Юнги прежде чем расслабиться в родных объятьях и уснуть крепко и забвенно. Чимин же уже посапывает сладко. Разве что слюни не пускает. Но Юнги обнимает практически так же как и одеяло, пока спит у себя дома.