Accendimi

Некоторых моментов в жизни ждёшь с первобытным ужасом. Живёшь ради них, выстраиваешь линию своих действий, исходя из ожидаемого финала и, тем не менее, согласишься отдать всё, лишь бы не приходилось с ними сталкиваться. Потому что знаешь — после ничто уже не будет прежним, и всё, что происходило ранее, может стать лишь горсткой ненужных фактов. Как и ты сам. Просто один из прохожих на пути одного из прохожих. Наверное, именно так Ласт бы описала свои мысли о Назначенном дне, если бы не гнала их прочь. С самого рождения, или, уместнее было бы сказать, сепарации от остального массива Отцовских грехов, она чётко понимала свою функцию в его планах: помогать, не спрашивать лишнего, бросить все усилия на достижение общей цели. А потом, за без малого год до главной даты её жизни, цель внезапно перестала быть общей и в принципе целью, обратившись в ночной кошмар, который страшно вспоминать даже при свете солнца за утренним чаем. Раса чёрт пойми где носит. Генералы разошлись на короткий отдых перед важным событием. В кабинете фюрера остались только она, Слосс и Отец, внезапно решивший выйти из закулисья.  — Спа-а-ать, — ноет здоровяк.  — По ту сторону Врат отоспимся, — небрежно бросает Ласт, вглядываясь в огни фонарей вечернего Централа.  — Ты слишком много общаешься со своими земными любовниками, — порицает её Отец. — Уже и фразы их перенимаешь. Завтра мы наконец осуществим наш замысел, и сама Истина позавидует нам!  — Не могу дождаться, — кривится Ласт в попытке снизить градус иронии, который сочится сквозь каждое слово. Остаётся меньше суток. Рой Мустанг по-прежнему Кандидат в Ценные жертвы. Она всё ещё ничего не предприняла. Быть может, потому, что множество прочитанных трактатов так и не дали ей ответа на вопрос, как можно остановить древнейшего гомункула с семью производными квинтэссециями смертных грехов и Бессмертной армией. А может, и потому, что она боится признаться себе: ничего предпринимать она не хочет. Когда до затмения истекают последние часы, она начинает задумываться, что было в её поступках и приоритетах правильным: служба Отцу столетиями или этот полугодичный тихий протест в компании не в меру горячего полковника. Быть может, это всего лишь одна из строчек её становления, как у детей в пубертате? Практически все они бунтуют и это кажется им идеологически правильным, но в конечном итоге возвращаются в лоно семьи, признав свою революцию всего лишь нелепой попыткой заявить о себе. Когда всё закончится, её идеологическая роль в жизни Роя Мустанга исчерпает себя: после победы над врагом в двойном агенте из противоборствующего лагеря больше не будет надобности. А окажется ли она нужной ему в другом контексте, без этих функций — большой вопрос. Ласт рискует потерять то подобие семьи, которое у неё есть сейчас, и не приобрести ничего нового. О мелких протестантах забывают, когда переворот уже свершён. Если и вовсе не прячут за решётку, как нестабильные и легко поддающиеся влиянию элементы. Так когда она оступилась — когда согласилась принимать участие в преобразовании Аместриса, или когда молча отказалась?  — Нас стало на одного меньше, — ни с того ни с сего констатирует Отец, и Ласт отрывается от созерцания заоконного пейзажа.  — Рас не мог и вправду расшибиться на том поезде, — хмурится она. — Потери накануне Назначенного дня — не то, что входило в наши планы. От тени, отбрасываемой переговорным столом, протягивается несколько заострённых зубцов. Они ползут по полу, переходят на стены, формируют причудливую фигуру за спиной Отца и, наконец, раскрываются множеством глаз и ртов.  — Рас в порядке, — произносит тень слаженным хором голосов. — Крошке Глаттони не повезло. Ласт замирает, всем своим видом напоминая мраморную статую. С первых слов Отца ей не до конца поверилось, что это правда. Разве может кто-то из них умереть? Взаправду умереть, не накосячить и отправиться на переплавку, чтобы потом возродиться в новом обличье, а насовсем, путём истощения запаса душ? Ласт появилась на свет третьей по счёту. Создание их подобия семьи в том виде, в каком оно сейчас есть, происходило у неё на глазах. Братья адаптировались к новому миру, осваивались в своих способностях и возможностях, приобретали уникальные черты характера, раскрывались как отдельно существующие единицы. А теперь их количество сокращается. Она определённо не была к этому готова. Не сейчас.  — Ты же был с ним, — рассержено говорит она. — Вы вместе ушли искать Элриков. Почему ты позволил этому случиться?  — Ну, по правде говоря, это я его поглотил, — хитро прищуриваются глаза на тени.  — Ч-что? Ласт словно прошибает разрядом в тысячу вольт.  — Это было опрометчиво, — замечает Отец чуть менее чем равнодушным голосом. — Ты уверен, что дело того требовало?  — Часики тикают, финал уже скоро. Я бы назвал это грамотным слиянием мощностей, — похоже, Прайд гордится собой. — Его нюх прекрасно дополняет практически неограниченное перемещение моих теней. Теперь ни один важный элемент не скроется от меня!  — Ну, что ж, — апатично пожимает плечами Отец. — Надеюсь, это было оправдано. Ласт переводит взгляд с него на аморфную чёрную массу на стене и обратно. Она не ожидала такого от Прайда, не ожидала от Отца, не ожидала подобных поворотов в принципе за сутки до Назначенного дня. Безразличие тех, кого она считала родными более трёхсот лет, совершенно ей не понятно, и оттого вгоняет в ярость от беспомощности.  — Вынуждена откланяться, — глухо произносит она и вылетает из кабинета. Пространство коридора сокращается под её быстрыми шагами, а Прайд несётся следом по полу, потолку и высоким сводам.  — Он был твоим братом, — Ласт борется с желанием начать крушить всё видимое вокруг просто на ходу. Выкинуть десять клинков и разрушить это здание, занятое теперь чёрными фигурами с шахматной доски. — Он был нашим братом!  — Я тебя умоляю, Ласт. Ты же не будешь расклеиваться из-за такой ерунды, когда нам нужно работать на пределе возможностей? — похоже, Прайд вообще не воспринимает это как что-то серьёзное. — Он был очень активен при низком уровне интеллекта. Это слишком опасное сочетание накануне Назначенного дня. Куда лучше передать такую силу кому-то более организованному!  — Тебе, например? — Ласт резко останавливается, и одна из чёрных ветвей, догоняющих её снизу, врезается в каблуки сапог. — И ты активировал свои ручонки аж из Ризенбурга, чтобы этим похвастаться?  — Я могу управлять тенями в любой точке Централа и туннеля. Почему бы не воспользоваться этим и не сообщить новость из первых уст? — хмыкает Прайд.  — Ты — падальщик, — шипит Ласт. — Много ли чести в нападении на того, кто слабее? Он был как ребёнок! Наивный, открытый! А ты просто этим воспользовался!  — В новом мире, который мы построим, наивность непозволительна. Выживает сильнейший, дорогая сестра. Кстати, он звал тебя перед тем, как умереть, — как бы про между прочим добавляет Прайд.  — Я тебе больше не сестра, — отрезает Ласт. Лезвия взмываются в воздух и перерубают лампочки, лишая Прайда возможности использовать свои тени. Со своей стороны она закончила разговор. В памяти проносятся многочисленные моменты, прожитые бок-о-бок с Глаттони. Да, он не блистал интеллектом, часто раздражал своим неуместным желанием есть в любое время и в любом месте, а контролировать его голод поначалу было той ещё задачкой. Но он был… родным. Так, как он смотрел на Ласт, не смотрел никто и никогда. В его глазах отражались преданность, доверие и что-то ещё очень глубокое, светлое. Любовь, возможно? Если бы гомункулы умели любить. Хотя, быть может, как раз Глаттони научился. Он слушался её, защищал, и в то же время видел в ней оплот всего самого стойкого в его жизни. То, что не пошатнётся ни при какой буре. Моря высохнут, пустыни развеются, города превратятся в руины, миры разрушатся, а его Ласт будет всё так же неизменно стоять рядом, положив руку на плечо. Его Ласт не было рядом, когда маленькая мразь пошла на предательство. Он звал её на помощь, а она не пришла. Да что же это за семья такая, в самом деле, в которой брат может убить брата, а Отец забывает о том, что у него когда-то был ещё один сын, уже через пять минут после сообщения новостей?! Нет, они совершенно точно семьёй не являются. И то, что Ласт нарисовала в своём воображении, вдохновившись человеческим устоем жизни, не более чем самообман. Никакого родства между ними нет и не было никогда. Пусть горит всё синим пламенем! Даже если она не приобретёт ничего нового после смены сторон, старое ей и даром более не нужно. *** Столицу неожиданно накрывает буря, не званная никем, ничем не предвещавшаяся. Кажется, что даже природа предвкушает грядущие перемены, первая фаза которых начнётся раньше, чем небо перекрасится из чернильного в оранжево-розовые тона. За окном шумит ливень, барабаня каплями по козырькам и подоконникам, и внезапный звонок в дверь кажется детской аппликацией, нелепо приклееной на горный пейзаж в родительской спальне. Совершенно не к месту. Так и не сумевший заснуть, Рой Мустанг плетётся в прихожую, чтобы посмотреть, кого принесли черти в три часа ночи. Чем ближе к Назначенному дню, тем больше ему хочется остаться наедине со своими мыслями, потому и в собственной квартире снова начинает появляться чаще, чем в явочной. Нынешнее вторжение разбивает стремление к одиночеству вдребезги. Должно быть, гость либо имеет очень важную причину, либо топографический кретин. Ласт — точно не второй вариант. Полковник застывает, когда видит её на пороге: до нитки вымокшую, без привычного лоска в каждой волосинке, ссутулившуюся вместо гордой осанки, словно на плечи погрузили невидимый камень. С вуалью скорби.  — Свет, — произносит она, держась на последних резервах. Рой удивлённо смотрит на неё, пытаясь догадаться, чем ей не угодил несчастный торшер, но быстро приходит к мысли о неуместности расспросов и просто нажимает на кнопку. Девушка не становится счастливее, но с лица исчезают черты страха.  — Глаттони, — только и выдыхает Ласт, и последний оплот кирпичиков на дамбе самообладания сносятся потоком слёз. Она бросается на грудь Мустангу, содрогаясь от рыданий: он едва успевает сохранить равновесие. Дверь захлопывается за ней, и всё погружается в полумрак. Ласт истерически дёргается, под кожей обнажённой спины сокращаются мышцы. Пальцы крепко сжимают ткань клетчатой пижамы, как единственный трос спасения.  — Кто? — задаёт короткий вопрос Мустанг. То, о чём речь, оба понимают с полуслова.  — Прайд, — Ласт поднимает глаза на Роя, и в них горит ненависть вперемешку с отчаянием. — Свой. У Мустанга приоткрывается рот, но он не решается спрашивать что-либо ещё. Не в такой момент. Тем не менее, Ласт продолжает говорить сама, хоть глаза заливают слёзы, а голос то и дело срывается то на хрип, то на писк.  — Он, наверное, уже начал подозревать меня. Его тени… Потому я попросила выключить свет. Так не должно быть. Не должно. Не должно, — повторяет она, как заведённая. — Уничтожь их. Всех их. Сожги, как хотел сжечь меня. Всё это чёртово кодло!  — Ты со мной? — спрашивает Рой, хотя сам понимает, насколько формально это выглядит. — Не с ними?  — Не с ними с того момента, как Прайд убил Глаттони. Семья не поступает так. Они мне более никто, — произносит Ласт таким тоном, что из него можно было бы выливать металл. — Вместе с Глаттони не стало и последних мостов между нами. Мустанг берёт лицо Ласт в свои ладони.  — Завтра Назначенный день, — напоминает он.  — Надо было прийти к тебе раньше, — гомункул избегает зрительного контакта.  — Никогда не поздно. Я догадывался, что так будет, — шепчет Рой. — Мы уничтожим их вместе. Ласт освобождается от его рук, но только для того, чтобы снова прильнуть к нему всем телом. Полковник запускает пальцы в её волосы, и дрожь становится более ощутимой, отдаёт в кисти.  — Никогда не думала, что терять так паршиво, малыш Рой, — сквозь плач Ласт пробивается истерическая насмешка. Мустанг мог бы многое сказать по этому поводу. Что из-за гомункулов умерло слишком много людей, что Ласт и сама виновата во многих смертях, и что потеряв однажды, смотришь на жертв совершенно по-другому. А ещё, возможно, то, что первая потеря самая тяжёлая — потом как-то черствеешь. Но ей это сейчас нужно меньше всего. Ей нужна жилетка. Пижама Мустанга жилеткой не является, но зато отлично впитывает слёзы, и ему как-то уже всё равно, что плохо контролируемые в эмоциях клинки прорезали в ткани несколько дыр. Дождь продолжает выстукивать хаотичный ритм по окнам, смешиваясь в единую мелодию с прерывистыми всхлипами Ласт.