[ГУГБ СО] Не буди лихо

      Луг раскинулся до самого горизонта. Вдалеке темнеет лес. Лютики давно зацвели, образуя ярко-жёлтый ковёр. Высоко светит солнце и плывут прозрачные облака. Маша бежит по лугу наперегонки с Любой и Яной. Девочки громко смеются, хватаются за руки и кружатся. Немного успокоившись, они останавливаются.       — Ну что, девчата, завтра снова встречаемся? — радостно предлагает Яна.       — Янка, а ты чего здесь делаешь? Тебя ж убили, — сквозь смех говорит Маша.       Рогозникова встаёт на месте и долго смотрит на неё, не двигаясь.       — Ой… забыла…       На лице Яны застывает странная улыбка. Глаза у неё становятся стеклянными и замирают. Староста достаёт из-за спины длинную верёвку, надевает петлю на шею и затягивает её. Одеревеневшее тело падает спиной вниз, в траву. Маша вздрагивает, видя, как тело подруги превращается в пыль и разносится над лютиками вместе с пыльцой.       — Я наверно пойду домой, — боязливо произносит Люба.       Она убегает, и скоро, словно проваливается сквозь землю. Маша озирается кругом. На лугу она одна. Свет солнца стал казаться неприятным. С запада потянулись тучи. Они постепенно приближаются, сгущаются и становятся только чернее. На луг надвигается тень.       Подгоняемая чувством страха Маша бежит домой. Она очень надеется добраться до того, как гроза её настигнет. Солнце скрывается. Мелкие капли касаются лица. На горизонте мерцают зарницы на тучах. Доносятся раскаты грома. Маша добегает до забора, огораживающего их огород, и перескакивает через перекладины, бежит по борозде. Кусты картошки хлещут голени. Девушка боится обернуться. Тучи кажутся слишком страшными и тёмными.       На последнем издыхании она добирается до двери во двор и наконец-то, оказавшись возле родного крыльца, забегает в дом. Заперев дверь за собой, Маша опирается на неё спиной и громко вздыхает. Всё же она успела.       — Маш, ты где носилась? — раздаётся голос отца.       Она поднимает голову и видит, что папа, одетый в форму РККА, вместе с её сёстрами, Дашей и светловолосой Наташей, сидят посреди дома и лепят пельмени. Стол, покрытый сверху газетами, весь в муке. На нём лежит уже раскатанное тесто. «Значит, мама ещё не нарезала его на кругляшки», — думает Маша. Но сейчас её нет. Возможно, ушла к соседям попросить муки. Рядом со столом на табуретке лежит квадратная доска, она была полностью заполнена сырыми пельменями. Те лежат аккуратно в несколько рядов.       — Маша, давай, принеси ещё доски, — говорит папа.       Без лишних слов она идёт на кухню и достаёт из шкафа доски. Пока что она ощущает себя в безопасности. С роднёй всяко спокойнее. Когда Маша возвращается, картина резко меняется. От испуга девушка роняет доски.       Комната потемнела, стены оказались покрыты чем-то чёрным, похожим на чернила или кровь. Сестёр залило с ног до головы, но они продолжают сидеть и лепить пельмени. У отца половина головы оказалась разорвана так, что виднеется мозг, а половины лица просто нет. Словно её отбило разрывным снарядом.       Маша в панике бросается к двери. Но та внезапно открывается сама. Она оказывается посреди поля, усеянного воронками от взрывов. Повсюду лежат трупы солдат РККА и Вермахта. Пахнет гарью и пылью. Дышать становится с каждым вздохом труднее. Ничего не видно из-за затянувшего поле густого облака дыма. Но дует лёгкий порыв ветра, и постепенно завеса рассеивается.       Осмотревшись, девушка видит лишь высокую стену деревьев вдалеке, а прямо перед лесом мелькает силуэт женщины. Спотыкаясь и запинаясь, Маша бросается к ней. Она почти добегает с ней и уже может разглядеть форму.       — Мама! — задыхаясь, кричит Маша изо всех сил.       Крик её эхом разнёсся по полю. Но женщина вдруг исчезает. Добежав до места, где она стояла, Маша видит окоп. В нём свалены в кучу тела красноармейцев, а сверху лежат мёртвые родители. В сердце девушки щемит. Она осторожно спускается в окоп. Дрожащие пальца касаются изуродованного лица отца. Маша чувствует, как плач комом подступает к горлу.       — Ма-ама-а-а… — тихо всхлипывает она, наклоняясь к матери, и гладит её по щекам.       Горячие слёзы текут по щекам от вида окровавленной гимнастёрки. Волосы матери растрёпаны. Сзади послышалась немецкая речь. Обернувшись, девушка видит перед собой немецкого ефрейтора. Его автомат был нацелен прямо на неё. Снова он. Тот самый, который пытался её поймать в госпитале, который повесил Марэла.       Вдруг мать обхватывает лицо Маши руками и кричит:       — Разозлись!       Лицо её было совершенно чёрным от копоти, белки глаз покраснели.       Маша только вздрогнула и пошатнулась. Сердце стучит так, что можно услышать собственный пульс. Она громко кричит. Раздаются выстрелы. Но Маша не умирает, а лишь оказывается на тропинке посреди леса. Вокруг выстроилась стена деревьев. А перед ней стоит мать. Она хватает её за руку и тащит дальше по дороге в тёмный лес. Маша только отпирается и кричит.       — Мама, не надо! Я боюсь!       — Надо, Маша! Враги пришли. Что делать будешь? — громко хрипит она.       Женщина дёргает за руку сильнее и Маша падает прямо на траву. Перед ней рамка из деревьев, между которыми только чернота. В черноте вдруг открывается жёлтый глаз и смотрит прямо на неё. Оттуда же в Машину сторону тянутся странные отростки, похожие на проволоку. Они обволакивают её тело и утягивают во мглу.       — Настала твоя очередь использовать силу Нави против врагов нашей Родины. Ищи ответы в старом посёлке. В доме под семёркой, — говорит ей мать.       Это последнее, что слышит Маша перед тем, как полностью погрузится в темноту. Чернота окутывает её со всех сторон. Но она точно ощущала, что что-то проникает в её тело через странные символы на плече. Маша видит перед собой одноглазую старуху, которая тянет ей костлявую руку.       И как только Ломова пожимает её, перед ней проносится череда жутких казней — расстрел военнопленных красноармейцев и гражданских, повешенные тела партизан. Но ярче всего видно то, как совершенно незнакомых ей людей загоняют в сарай, а потом расстреливают из пулемётов. Их вопли, крики и плач ещё раздаются в её голове. А нацисты только смеются.       И в тот же момент Ломова проснулась, крича и размахивая руками. За плечи её трясла сестра.       — Маша! Маша, проснись! Ты во сне кричала, — взволнованно воскликнула Даша. Заливаясь холодным потом и тяжело дыша, Маша осознала, что всё ей приснилось, и что сейчас она дома, лежит в своей постели. Рядом с кроватью стояла Дашенька. Слабый свет с улицы проникал в комнату. Силуэты предметов расплывались в темноте.       Маша закрыла лицо руками и тихо расплакалась. Даша забралась к сестре под одеяло.       — Маша, тебе сон плохой приснился?       — Ужас просто какой-то, — произнесла девушка, утирая под носом.       Почему ей видятся такие сны? Потому что она старше и сильнее? Хотя пусть уж лучше ей, чем Даше или Наташе.       Наташа… Даже её она видела во сне. Если они тут так нервничают, страшно представить, что там с бедной Наташей в Артеке. В порядке ли она? Хоть бы весточку прислала. Хотя бы маленькую телеграмму: «Здорова тчк Справляемся немного тчк». Одно радовало: средняя сестра Ломова хотя бы в окружении товарищей, а не нацистов.       Маша снова громко всхлипнула и заплакала с новой силой.       — Маша, — прошептала немного гнусаво Даша. — Не плачь, я тут, с тобой.       Девочка обвила своими худенькими ручонками шею сестры и прижалась к ней ближе, поглаживая по голове, и запела своим тоненьким ребяческим голоском песенку: «Спи спокойно, мой дружок. Я куплю тебе флажок. Баю-баю-баю-бай, Я куплю тебе флажок.»*       Страх и тревога постепенно начали отступать, оставляя совсем. В Машину душу пришло спокойствие. Так девочки пролежали в тишине довольно долго, пока старшая Ломова не коснулась лба младшей сестры.       — Даша, чего у тебя лоб такой горячий? — спросила она. — У тебя случайно не температура?       — Жарко…       — Я же говорила, не бегай голая под дождём.       Маша встала с места и пошла искать аптечку на кухне. Как назло нужное лекарство кончилось. Она могла бы дать сестре полезного чаю из трав, но и того не было. У них не было денег на еду, что говорить о медикаментах. Маша с опаской задумалась. Словно всё было против неё. Тот день, когда ей придётся поступиться с принципами, всё приближался. Самое страшное, что Даша могла не просто простудиться, а подхватить болезнь посерьёзнее.       Девушка вернулась в комнату и погладила сопящую Дашу по горячему лбу. Про себя она всё же надеялась, что сестрёнке станет утром легче.       Но и утром Даше не полегчало. Стало только хуже. Холод, плохое питание ударили по её здоровью. Маша поняла, что пора идти искать работу. Прежде, чем выйти, она перетащила на печь и закутала Дашу в одеяло.       — Если понадобиться чего, встать сможешь? — спросила старшая сестра.       — Да, я же не маленькая, — слабым голосом ответила Даша.       — Я постараюсь быстрее.       Она погладила младшую сестрёнку по голове, оделась сама и пошла на улицу. Путь лежал в новую управу посёлка, которая теперь располагалась в местном клубе. По вечерам в свободное время от службы там развлекались немцы. Туда же ходили местные жители, в надежде получить работу, чтобы выжить.       Здание внешне поменялось не сильно — с фасада сняли советские знамёна, красные звёзды и длинный стяг с лозунгом: «Искусство принадлежит народу!». Без них клуб для неё казался голым и бедным. Вход в контору был с административного входа. Маша уже ходила по коридорам, когда выступала с подругами. И даже внутри всё поменялось — куда-то делись репродукции картин советских и русских художников. Особенно грустно Ломовой стало, когда она пришла в холл и не увидела там портретов Ленина, Сталина и Дзержинского. Этого она ожидала, но всё равно было обидно. Найдя нужную дверь, она робко постучала и вошла. Там её встретил человек. Его Маша прежде не видела нигде. Внешне он напоминал квадрат и носил очки.       — Здравствуйте, — неуверенно начала Ломова. — Я ищу работу. Вам нужны, может, уборщицы? Человек посмотрел на неё оценивающим взглядом.       — Warum soll so ein schönes Mädchen als Putzfrau arbeiten? Du könntest einen deutschen Soldaten glücklich machen. Sie würden sich freuen… (Зачем такой красивой девушке в уборщицы? Ты могла бы осчастливить какого-нибудь немецкого солдата. Они были бы рады…), — сказал он по-немецки.       Но даже так Маша поняла, к чему он клонит. Ей от этого стало неуютно. Торговать своим телом она не собиралась и уже хотела уйти. Но как раз в этот момент в кабинет зашёл ещё один мужчина. Маша его сразу узнала, как и он её. Это был руководитель кружка самодеятельности, к которому она ходила с подругами на занятия.       — Господин Шульц, я хотел вас попросить… Маша, а ты что тут делаешь? — удивился он.       — Здравствуйте, Владимир Петрович. Я работу ищу. Даше плохо, а денег нет, — объяснила она.       Владимир Петрович кивнул и заговорил с господином Шульцем на ломаном немецком. Говорили о Маше и об её полезности в качестве одной из работниц клуба. После недолгого разговора, руководитель обратился к девушке, выходя ней в коридор:       — В общем, Маша, я обо всём поговорил. У нас тут по вечерам раз в неделю собираются немцы для, так сказать, «культурного» отдыха. Ты же у нас на инструменте хорошо играешь, вот я и договорился, что ты часик другой будешь играть на фортепиано, — сказал Владимир Петрович.       — Правда? Спасибо вам огромное, — Маша засветилась от счастья.       — Только ты смотри, кого играешь. Не ровен час, расстреляют за Шопена, — почти шёпотом сказал мужчина.       — А кого ж мне играть-то?       — А что, мало немецких композиторов? Баха, Шуберта, Вагнера можешь сыграть. Последнего они очень любят. Приходи завтра вечером, желательно нарядная, но не слишком.       — Я знаю.       На том и порешили. Уходя, Маша поблагодарила руководителя за то, что вступился за неё. Но тот вдруг обратил внимание на её руки:       — Маша, а чего у тебя ногти чёрные?       — Это? Да так, — отмахнулась она. — В чернилах запачкалась, а стёрлось плохо. Маша сжала руку в кулак и спрятала его за складками юбки. Связано ли это как-то со сном и тем чудом-юдом, для неё оставалось загадкой. Но сейчас это не казалось ей чем-то важным. Главное, у неё теперь был шанс добыть денег на лекарства.       — Маша, не боишься, что тебя обвинят в работе на немцев? — вдруг спросил Владимир Петрович.       — Ну, не думаю, что игра на фортепиано что-то предательское. Я наших не выдаю. И клятву Гитлеру не давала, — решительно заявила она и про себя добавила. — «И не дам».       Уже идя по посёлку, Маше по дороге встретились два немца. Их обоих она сразу узнала. Брюнета Маша видела на балконе во время повешения Марэла, а второй, блондин, забрал у неё сборник Маяковского. «Удивительное дело… Как они только рядом ходят? Может этот белобрысый про свои увлечения скрывает?» — предположила Ломова. Она могла бы окликнуть его и попросить вернуть книгу, но было страшно даже посмотреть в их сторону. Потому она прошла мимо, пряча лицо в платок.       Эрик сразу узнал в идущей мимо девушке ту самую девчонку из толпы. Её взгляд он теперь везде узнает. Им она словно бросила вызов тогда на площади во время казни. Он одёрнул Вернера.       — Что?       — Эта фройляйн, которая только что прошла, — сказал Эрик. — Как думаешь, у меня есть шансы с ней? Я могу завлечь её конфетами. Гюнтер часто так делает.       Вернер обернулся и постарался всмотреться в лицо. Но ничего не смог рассмотреть. До этого он смог разглядеть за платком её лицо. У неё он взял книгу, которую читал тайком ото всех.       — Ты в этом так уверен? — засомневался Вернер.       — На все сто процентов, — усмехнулся товарищ.       Но когда он обернулся, Маши уже и след простыл. Эрик был немного огорчён. Но он знал, что рано или поздно встретит её ещё раз.