[ГУГБ СО] Не буди лихо

      В конце недели, как и обещалось, для новых хозяев посёлка был организован весёлый вечер. По слухам в программе значился час фортепианной музыки немецких композиторов. Вернера это привлекло в первую очередь, а Гюнтер с Эриком просто хотели выпить и повеселиться. В такой глуши, как Карнов, происходило мало чего интересного. К тому же, скоро должен был приехать новый комендант. Нужно было проверить, можно ли вообще организовать достойный приём.       Эрик пытался подобрать эмалированные значки, полученные ещё в гитлерюгенд, которые он мог бы надеть. Вернер приходил в недоумение: они же, в конце концов, идут просто выпить и развлечься, а не на свадьбу собираются. А уж тем более цеплять значки, полученные в школьные годы, глупая затея. Шли в клуб все, кроме Ульриха. Парень плохо себя чувствовал, да и выглядел очень сонным.       — Эй, малыш Ульрих, ты не идешь? — всё же поинтересовался Вернер, подобрав, наконец, награду.       — Я не пойду. Плохо спал этой ночью, — произнёс юноша дрожащим голосом.       Тут он метнулся к старшему товарищу. Пальцы Ульриха крепко вцепился в полурасстёгнутый френч друга. Выглядел Ульрих до безумия напуганным.       — Я видел во сне демона! — панически произнёс юноша. — Он смотрел на меня своим огромным жёлтым глазом, а вокруг всё было красным… Может, это знак? Гнев божий?       — Держи себя в руках. Это просто сон. Тебе нужно выспаться.       Юнец вздохнул и только кивнул ему. Но тут он заметил торчащую из внутреннего кармана его одежды книгу в красной обложке.       — Что это?       — Ничего, просто книга на вечер. Скучный роман. Мне его друг из лагеря рекомендовал, — ответил Вернер, немного нервничая.       — Странный у тебя друг из лагеря… — заметил Ульрих.       Но из-за разболевшейся головы он не стал допытываться.       Когда они вышли на улицу, солнце уже садилось. Тополя шелестели кронами на ветру. Рыжие облака таяли на голубом вечернем небе. Ветер приносил с собой вечернюю свежесть.       Когда ребята пришли, зал уже почти был забит их сослуживцами. Чудом им удалось отыскать свободное место. Сквозь громкий смех и разговоры еле слышались звуки музыки. Друзья расположились за столиком близ подиума, где стояло фортепиано.       Через какое-то время все стали понемногу умолкать. В зал вышел человек и объявил о начале часа фортепианной музыки. К инструменту вышла девушка в строгом синем платье. Чёрные волосы, аккуратно заплетённые в косы, обвивали её голову словно две змеи, с которых свисали голубые ленты. Тонкие ноги обтягивали шерстяные чулки.       Увидев её, Эрик возликовал. Это была именно она. Та самая черноволосая из толпы. «В этот раз мне точно должно повезти», — решил он про себя. После музыкальных номеров он собирался пригласить её на танец.       Чтобы добиться такого эффекта, Маше пришлось потратить немало времени на сборы. Ломова имела смутное представление, как они там развлекаются, но почему-то была уверена, что оккупанты превратят их маленький уютный ДК с танцами по выходным в какой-нибудь злачный притон.       Когда она стала собираться, на часах было восемь. Открыв шкаф, Маша достала своё синее платье, прикрывающее колени и плечи. Его она сшила ещё весной для отчётного концерта.       — А ты не боишься прийти такой красивой? — спросила Даша, заплетая сестре волосы. — Вдруг к тебе кто-нибудь начнёт приставать?       — Я, в первую очередь, играю на инструменте, — ответила Маша. — К тому же, фрицы думают, что у нас тут культуры никакой нет. Вот пусть и узнают, что всё не так, как говорит их любимый херр Геббельс. А если приставать начнут, так я и в нос дать могу.       Даше за это время немного полегчало. Виктор Петрович выдал Маше немного денег из своей скромной зарплаты. Так что она смогла купить немного еды для сестры. За это она была ему безмерно благодарна. Собрав нужные сборники, Маша ещё раз рассмотрела себя в зеркале. Перед тем, как выйти, она велела сестрёнке ложиться не позже девяти часов. Девочка, конечно, согласилась и подала ей шаль, чтобы Маша не замёрзла, возвращаясь домой под утро. Дом Мария закрыла снаружи и направилась к клубу.       Уже там она ждала момента выхода. Перед выступлением всегда было волнительно. Особенно страшно становилось от того, что весь зал набит солдатами Вермахта. Маша наблюдала за ними из-за занавеса у входа. Казалось бы, обычные люди, которые сейчас, как ни в чём не бывало, пьют и веселятся. Но эти же люди убивали её соотечественников, жгли деревни.       Ломову вскоре позвали на сцену. Стоило ей появиться, несколько десятков глаз устремились в её сторону. Машу немного трясло, у неё дрожали руки. Она на пару секунд посмотрела в зал и увидела снова тех двух немцев: палача и книжного вора. Как только она села за инструмент, ощутила себя словно под прессом - под прессом тяжёлых взглядов нацистов.       Нужно было срочно отвлечься. Потому решила целиком и полностью погрузиться в произведение. Мелодия была очень весёлой и задорной, с повторяющейся темой. Тем не менее, со временем она начинала надоедать. Закончив ярким глиссандо, Маша дала себе несколько секунд отдыха. Потом она снова начала. Пальцы легко летали по клавиатуре, извлекая красочные сочетания звуков. Так девушка сыграла ещё несколько произведений.       Она спокойно играла «Музыкальный момент №3» Шуберта, если бы в гладкой поверхности фортепиано, словно в чёрном зеркале, она не увидела странную пару в зале. Их одежда уж очень напоминала форму РККА. И ненадолго посмотрев в настоящее зеркало, что тянулось во всю стену, она увидела своих родителей, вальсирующих под неведомую музыку посреди столов с пьяными немцами. Мама прижимала голову папы к плечу и гладила его по макушке, стараясь прикрыть рукой изуродованное лицо мужа.       Маша опомнилась и продолжила играть. Но кто-то положил руку и на крышку фортепиано. Она подняла голову и просто обомлела. Рядом стоял Марэл. Его лицо было покрыто трупными пятнами. Голову он тоже держал странно. Не удивительно, его шея была сломана, а с неё свисала петля. Марэл кивал в такт и пытался что-то напеть.       У девушки уже не было сил удивляться. Один раз к ней пришло привидение Яны, и вот опять. Маша доиграла пьесу и стала вслушиваться, что там хрипел Марэл. Его голос дрожал, срывался и скрипел. Однако Ломова всё-таки расслышала, что он пытался спеть. Руки словно сами стали подбирать аккорды и мелодию. Зазвучал вальс «На сопках Маньчжурии». Марэл прикрыл глаза от удовольствия. Немного погодя он понёсся в зал, где его уже ждала Яна. Две странных пары закружились в вальсе между столами, за которыми буянили пьяные фашисты.       Маша ощутила живой трепет от музыки. Мелодия уносила её в далёкое довоенное лето, на танцы на площадке перед клубом. Маша приходила туда с семьёй и подругами каждую неделю. Пока мама с папой кружились в вальсе, сестра Наташа дурачилась с друзьями, а маленькая Даша сидела и смотрела на них со скамейки.       Из тёплых воспоминаний её вытянул Владимир Петрович, который напомнил, что время вышло. В этот момент Маша поняла, что отклонилась от программы. Но кажется, всё обошлось. Она собрала сборники и уже собиралась уйти. Марэл и другие пропали из зала. Маша встала и поклонилась. По залу пробежались слабые аплодисменты. Теперь пианистка могла вздохнуть спокойно, работа была окончена.       Уходя, она думала над тем, что произошло. Появление Марэла казалось чем-то невероятным. «Может, показалось, — подумала Маша. — Но я видела, как они стояли тут, как настоящие…» Ломова поправила выбившуюся прядь и заметила, как потемнение ногтей стало заметнее. Девушке вспомнился тот самый сон, который она видела недавно. Связано ли это с теми призраками?       Она уже почти вышла из зала, но ненадолго задержалась у висящего в зале зеркала. В нём виднелся весь зал с гудящей оравой немцев. Мрачное отражение с поникшими плечами смотрело в пустоту, пока все веселились. Вдруг Маша увидела, что собственное отражение посмотрело на неё исподлобья как будто не её глазами - с чёрными белками и жёлтой радужкой.       Настоящая Маша удивилась. Уж не спит ли она снова? Но всё было очень даже реально. За гладкой поверхностью зеркала стала разворачиваться невероятная картина: зеркальная Маша усмехнулась. Не обращая внимания на оригинал, она развернулась, схватила стул и, замахнувшись, пробила голову немецкому офицеру поблизости. Нацист, не сказав ни слова, упал на пол. Освирепевшая девушка продолжала бить его, пока голова немца не превратилась в кашу из мозгов и крови. Кровь стремительно растеклась по полу. И скоро столы, стулья, люди были покрыты темно-красной жижей.       Маша в зеркале бросила остатки стула и посмотрела на Машу настоящую. За её спиной вдруг появилась мама с натянутой улыбкой на лице, такая же изуродованная, как и во сне.       — Дом под цифрой семь. Помнишь? — сказала она.       «Старый посёлок, дом под семёркой», — повторила Маша про себя. Нужно было срочно идти туда. Не важно как, главное - просто добраться и узнать, что же там такое. Но тут её кто-то одёрнул. Ломова вышла из транса. Перед ней стоял Эрик. Он крайне странно улыбался, на её взгляд.       Уже принесли патефон, заиграл вальс. Парочки из немцев и местных девушек, которых они привели с собой, стали стекаться к середине зала. Впрочем, Марию уже мало волновали нежелательные связи между ними и оккупантами.       — Liebes Fräulein, lass mich dich bitten zu tanzen (Милая фройляйн, разрешите пригласить вас на танец), — сказал Эрик протягивая ей руку.       Маша не спешила говорить. Она с недоумением посмотрела на него. Айхенвальда это сомнение стало раздражать. В Германии девушки никогда не отказывали ему. Он грубо схватил её за руку.       — Hey, antworte! (Эй, отвечай!)       Но она только что-то промямлила в ответ, неловко улыбаясь, и юркнула за дверь, в коридор служебных помещений. Идя к выходу, она в полной мере ощутила, как трясутся её колени. Немец снова был к ней так близко. Но тут же в памяти снова всплывали танцующие родители и Марэл с Яной. Невольно Маша посмотрела на ногти. Они стали чёрными как у мертвеца.       По плохо освещённому коридору прокатился зловещий шорох. Маша вздрогнула. По полу словно поползла прозрачная дымка тумана. В самом конце вдруг появилась малюсенькая старая женщина с длинным носом, похожим на сучок дерева, и волосами, будто из соломы.       — Дом под семёркой, — произнесла она скрипучим голосом, подзывая за собой рукой, после чего открыла дверь на улицу.       Уже ничему не удивляясь, Маша пошла за ней. Девушка вышла на улицу. Во дворе клуба, обнесённого забором, стояла тишина. Возле калитки снова появилась старушка, продолжая звать её за собой. Маша пошла следом через двор. По дороге ей встретилась пара кошек. Они зашипели и изогнулись так, что шерсть встала дыбом. Но Ломовой уже было на них всё равно. Она вышла со двора и пошла по неосвещённой улице.       Она не подозревала, что возмущённый отказом Эрик проследовал за ней. Когда она оказалась у сквера, её кто-то схватил за руку. Он был явно зол и раздражён. Побег девушки он расценил, как полное неуважение к себе.       — Wage es nicht, vor mir wegzulaufen, russisches Schwein! (Не смей сбегать от меня, русская свинья!) — громко произнёс он, сжимая её запястья и не давая девушке возможности вырваться.       — Оставь меня в покое, сволочь! — воскликнула Маша.       Но он явно не собирался отставать. Сильные грубые руки всё пытались приблизить тонкое девичье тело к широкой груди в сером френче. Сопротивляться уже не было сил, Маша готова была сдаться. Однако когда Айхенвальд сдавил ей челюсть и ухватился за грудь, в ней что-то резко щёлкнуло. Собрав последние силы, Маша оттолкнула его, что было мощи, топнула каблуком о каменные плитки и закричала:       — Иди ПРО-О-О-ЧЬ!!!       Её лицо исказилось в жуткой гримасе. Радужка глаза сверкнула жёлтым светом. Из неё словно вырвалась неведомая тень. Крик эхом разнёсся по улице. Чёрные волны пыли разошлись от неё во все стороны.       Фонарная лампа разбилась над ними вдребезги, а по всей остальной улице замигал свет. Эрик рухнул на асфальт, закрываясь руками от сильного ветра и песка, хлеставших его по лицу. От такого происшествия немец ненадолго потерял ориентиры и растерялся. Приоткрыв глаза, он увидел два жёлтых огня, горящих в темноте. Вдруг что-то ударило его по голове. Перед глазами всё расплылось. И в раз всё стихло. Было слышно только отдаляющийся стук каблучков.       Очнулся Эрик от того, что кто-то тряс его за плечи. Открыв глаза, молодой человек увидел перед собой обеспокоенные лица Гюнтера и Вернера. На лицо падали мелкие капли дождя.       — Эрик, с тобой всё в порядке? — спросил он.       Айхенвальд обнаружил, что лежит на мокром тротуаре, стуча при этом зубами от холода. Увиденное им действительно заставляло морозу пробежаться по коже. Еле поднявшись, Эрик попытался всё объяснить. Но дрожащая челюсть не позволяла произнести ни слова.       Видя, что товарищ находится в шоковом состоянии, Гюнтер помог ему встать на ноги. В глазах у Эрика ещё оставался песок. Протирая их, он всё ещё не мог поверить в то, что увидел. Это была галлюцинация, вызванная алкоголем? Но всё выглядело так реально. Похоже, это был очень крепкий алкоголь. Чего-то конкретного в его голове по этому поводу не было. Да и что может прийти в голову в состоянии опьянения?       — Что ты тут вообще делал? — спросил Гюнтер.       — Я искал пианистку… — попытался ответствовать Эрик.       Вернер задумчиво посмотрел вокруг, стараясь вспомнить лицо девушки, которая сегодня играла. Кажется, это у неё он забрал книгу, когда ходил на обыск. Стоило бы вернуть тот сборник.       Маша со всех ног бежала в старый посёлок, следуя за своей маленькой сопровождающей. На перекрёстке ей попалась парочка полицаев. Но соломенная старушка развела перед ними руками, выпуская странные споры. Те двое повесили носы и заснули. Маша с опаской подошла к ним - всё-таки они уснули.       Вскоре она добралась до нужного места. Стоя возле столба на пустыре, она смотрела на ведущую вниз дорогу, вдоль которой стояли старые порушившиеся избы. Это и был старый посёлок. Вслед за спутницей, Маша пошла вниз по старой улице. «Мама говорила, дом под семёркой. Это же точно номер дома?» — рассуждала она про себя.       На улице было холодно. Налетевший осенний ветер проникал сквозь ткань платья, заставляя её дрожать. Вдобавок моросил дождь. На горизонте чернела высокая стена леса, откуда доносилось пение мохноногого сыча. От вида обветшалых домов было не лучше. Большая часть избушек стояла обгоревшей и смотрела на улице пустыми глазами-окнами, пожираемые природой. Из-за туч ненадолго выглянула луна, но потом её снова проглотило чёрное облако.       Маша продолжала идти, несмотря на страх. Как бы ей не хотелось завыть, заплакать и свернуться калачиком, она продолжала идти до самого края посёлка. На мгновение снова появился силуэт старушки. Она подождала, когда Ломова подошла к очередному дому и растворилась в зарослях. На одним из окошек дома была выцарапана цифра «7».       «Значит, я пришла правильно», — заключила Маша. Она раздвинула высокую траву и стала пробираться к избе, через окно без стекла внутрь. Маша совсем не подозревала, что Вернер, желая вернуть книгу, пошёл за ней. Теперь он прятался за соседней избой и не понимал, чего она сюда полезла.       В самом домике было не лучше — через половицы проросли растения, печка наполовину развалилась, стены в некоторых местах были чёрными от сажи. На одной из них висело треснувшее зеркало. «Так зачем я здесь?» — не понимала Маша. Взглянув в отражение в стекле, она увидела, как та же самая старушка прокатилась по полу к печи. Та заглянула под шесток и что-то оттуда достала. Но обернувшись, Ломова никого не увидела. Тогда она сама подошла к печи и сунула руку под шесток. Пальцы нащупали что-то твёрдое и квадратное. Достав предмет и стряхнув с него пепел, Маша увидела, что это какая-то маленькая книжечка. Прочитать, что в ней написано, не удалось, было слишком темно.       Сунув книгу за пояс, она собиралась идти. Но тут с другой стороны дома послышались шорохи. Девушку пронзил страх. Маша напряглась. Из-за печи выглянул молодой человек в советской форме и старик в армяке.       — Кто тут? — произнёс юноша непривычным говором.       — Так это ж Маша, — заметил старик.       Ломова узнала старческий голос.       — Дед Назар?