[ГУГБ СО] Не буди лихо

      — А чего это ты тут делаешь? Сбежать пыталась? А почему без Даши? — начал спрашивать дед.       — Еду искала, — слукавила Маша.       Рассказ о том, что она пришла сюда по зову какой-то кикиморы, звучал слишком неправдоподобно.       — Ну ничего себе вас довели, раз ты аж в сгоревшую избу еду искать полезла, — заметил старик, присаживаясь на уцелевшую скамью. — Никому не говори, что видела нас.       — А если я расскажу? — Маша пытливо посмотрела на бывшего слесаря.       — Тогда мы тебя, уж прости, расстреляем, по закону военного времени. Ладно, не пугайся. Я ж знаю, ты девка толковая. Посодействовать в победе над фашистами не хочешь?       — Не могу я, — с горечью признала Маша и со стыдом добавила. — Я немцам служу…       — Вот те на! — развёл руками Назар. — Что же ты делаешь?       — Музыку играю.       — И всё?       — И всё, — утвердительно кивнула Ломова.       — Ну, считай, вербуем как двойного агента, — с улыбкой сказал Гоша.       Маше всё это казалось чем-то странным. Но быть бесполезной в борьбе против фашистов ей не хотелось. Тут ей представлялся идеальный вариант действовать исподтишка. Бросаться грудью на амбразуру сейчас было глупо и опасно. Не хотелось заканчивать как Яна.       — Чего делать-то надо? — спросила Маша.       — Докладывать, как дела обстоят в посёлке будешь. А если что, сообщишь, может какой важный немец приедет.       — Языка взять лишним не будет, — добавил красноармеец.       — Поняла. Жду указаний, — воодушевлённо Маша вытянулась по струнке.       — Молодец, комсомолка, — похвалил дед Назар.       Молодой солдат невинно улыбнулся и посмотрел на девушку. Мария посмотрела на него снова. Только сейчас она поняла, что они так и не представились. Он словно прочитал её мысли и протянул руку первым.       — Приятно познакомиться, Мария. Я тоже член комсомола. Красноармеец Георгий Инночкин.       Они с Машей пожали друг другу руки. После этого девушка рассказала про обстановку в посёлке. Когда было решено, что она шифрованными письмами будет передавать им последние новости, оставляя их в этой же избе, она выбралась первая и побежала по дороге в новый посёлок. На душе было гораздо легче, чем вчера. Однако из памяти не выходило Гошино лицо, с высокими скулами и смеющимися глазами. И откуда они у него в такое время?       Гоша проводил её взглядом.       — Не подставит? — спросил он.       — Не должна, — ответил Назар.       Вернер слышал эти слова. Он прятался в зарослях под окном и слышал всё. Оставалось переждать и уйти.       Маша вернулась через огороды домой. Ей очень повезло, что немцы её не заметили. Дома спокойно дремала Даша. Лоб у неё был ещё горячим. За окнами пока было темно.       Ломова села за стол и зажгла свечку, предварительно задёрнув шторы. Она достала найденную книжку. Книга оказалась дневником. Открыв её, Маша сразу увидела имя владельца — Пронина Зинаида. «Мама?» — удивилась она и начала читать. Выведенные неумелой рукой, буквы плясали на строчках. Маше они напоминали собственные каракули, которые она писала в первом классе на уроке чистописания.       На первой странице было что-то вроде предисловия. Пока что в тексте было немало ошибок. Записи датировались началом 1918 года. Короткими записями описывались будни Красной армии. Постепенно записи становились длиннее, красочнее. В какой-то момент будни прекратились и начался длинный рассказ:       «Пишу в тетрадь историю, которую знала всегда, которую перескажу своим детям. Эту историю мне рассказала ещё моя бабка. Ей её бабка, а ей её. Это было в стародавние времена, когда по земле бродило нечисти видимо-невидимо. А стало быть, ещё до крещения Руси. И чтобы как-то эту самую нечисть задобрить, люди преподносили им дары. Так и жили люди бок о бок с нечистой силой.       Но когда князь Владимир решил объединить землю славянскую под единым Богом, язычников погнали прочь. Кто принял новую веру, кому мечом её насадили, кого убили за непринятие. А кто смог, тот бежал в леса. Домовые, лешие, водяные — кто смог, тоже ушли от людей. Ушли в Навь — мир духов. А те нечистые, что остались, подобрались поближе к тем людям, что ещё верили в них. Смирились, стали жить вместе. Если случалась какая напасть, нечисть людей защищала. Вот так. Боги ушли от нас, нечисть осталась.       Так получилось, что выросла я в одной из таких деревень. Зовётся деревня Ярилино. В каждом доме в той деревне свой домовой, в овинах — овинник. Ночью по улицам бродит жердяй, в реке обитают русалки. В лесах вокруг деревни водятся кикиморы и лешие. Потому и дорогу до Ярилино трудно найти. Нечисть её прячет…»       Маша оторвалась от чтения. Прочитанное и впрямь было похоже на сказку для детей. Тем не менее она продолжила. Быть может там будет ответ, что значил тот её сон.       «Сколько ни пыталась православная церковь, справиться с жителями не смогла. Пришлось князьям, да царям договариваться. Уж лучше не тревожить неведомых чертей. Один неумный поп хотел было деревню сжечь дотла, да вот только даже не дошёл до неё, леший в чащу завёл. Так его больше и не видели. А уж в 1812-м как лешие над французами знатно поиздевались».       Маша тихо усмехнулась, представляя, как русалки и кикиморы гоняют фрицев по деревне.       «Но бывают и такие случаи, когда нечисть и человек сливаются воедино. И выходит так, что человек получает силу нечисти. А нечисть, хоть и теряет свой облик, но теперь уж точно без защиты не останется. Получается такой союз.       И так уж получилось, что сама я стала таким человеком. Помню как вчера. Мать моя ножом слегка мне руны на руке начеркала и отправила в поле. Выхожу в полдень. Колосья аж до горизонта колышутся. Пробежался по ним ветер. Я уже всё знала — это полуденница. Слышала уже, как она ко мне приближается, шепчет свои загадки. Отгадала её загадки и тяну ей руку.       Вот так мы и слились воедино. В войне гражданской мне её сила не раз помогла. Жаль работала она только в полдень, один час. Хороший отвлекающий манёвр — закружить врага в танце против его воли».       Мамина предыстория казалась более, чем удивительной. Прочитав часть про обряд слияния, Маша тут же отложила тетрадь и пошла со свечкой к зеркалу. Где-то на левом плече у неё был шрам странной формы. Во сне именно туда полезло одноглазое нечто. Шрам и правда был там. Очертаниями он чем-то напоминал глаз. Присмотревшись, она увидела, что это необычное сочетание рун. Маша вернулась на место и продолжила читать, подпирая голову рукой. Глаза начинали уже немного слипаться.       «Замуж выхожу. Уезжаю из родной деревни. Мать моя чует, что пригодится и дала мне мешочек лиха одноглазого, да сапоги летавицы. Уезжаю в Карнов».        Далее шёл рассказ о том, как Зинаида познакомилась со своим мужем, товарищем Ломовым и неким Михаилом Платовым. Оказалось, что нечисть может и сама подселится к человеку, если она достаточно сильна. Он оказался носителем аж самого Вия! Каким-то чудом ему удалось найти проход в загробный мир Навь, чтобы вернуть свою любимую Катрю. Там-то Вий его и подкараулил, чтобы попасть в Явь и стать там царём всех чертей. Но всё пошло совсем не так, как ему хотелось. Михаил оказался гораздо сильнее и смог его приручить.       Затем в записях началось описание быта. Но вот появились записи, датируемые сорок первым годом.       «Чует сердце моё, что-то плохое близится, — писала Зинаида. — Надо уж отдать девонькам моим по нечисти для защиты. Маше — лихо. Даша больно маленькая ещё. Сёстры её пусть защитят. А Наташке я и так уж давно летавицу отдала, когда она в первый класс пошла.       Маша немного опешила. В её сестре всё это время пряталась нечисть? «То-то она как ужаленная вечно носилась по округе», — подумала Ломова. Перелистнув страницу, она увидела их общую с сёстрами фотокарточку. На ней Даша в серёдке на стуле, слева она, а справа Наташа с косой через плечо, в школьной форме с красным галстуком. Отложив фото, Маша стала читать дальше.       Запись, сделанная накануне войны: «Ногти мои с каждым днём всё чернее становятся. Полуденница рвётся наружу. Но мне ещё свезло. У меня только ногти чернеют, а у товарища Платова вон и вовсе веко левое отросло, аки у Вия…»       Дальше вместо абзацев пошли обрывочные фразы, карандашные наброски, буквы начинали плясать на строчках. Огонёк свечи плохо освещал все эти каракули. На очередном развороте Маша увидела большой нарисованный глаз. Казалось, он пристально смотрит на неё, сверлит взглядом. Тут одноглазое лихо, нарисованное карандашом, стало обретать объём и выбираться с листов тетради. Девушка смотрела прямо на чудище, но не могла пошевелиться. В итоге оно на неё набросилось.       Но тут Маша проснулась за столом. Это был лишь сон. Она быстро пролистала тетрадь, на которой не заметила, как заснула. Все истории из дневника мамы оказались правда написанными. Голова гудела от обилия информации. Если бы ей сказали, что её мама общается с нечистью, она бы не поверила. Но после всех тех видений, реальной кикиморы и привидений, Маша уже стала сомневаться на счёт их отсутствия.       За окном уже посветлело. Ломова поплелась к кровати. По крайней мере, она теперь понимала, что с ней происходит. Но как использовать лихо внутри себя, понятия не имела.       «Жалко, мама меня раньше не научила…» — с досадой подумала она, ложась рядом с сопящей мирно Дашей.       Вернер тайком вернулся по памяти на квартиру. Благо он уже успел запомнить некоторые улицы посёлка и мог ориентироваться. В потёмках он добрался до дома с белыми наличниками. Как только он вошёл в сени, где кое-как горела керосиновая лампа, оставленная по всей видимости Ульрихом, Вернер увидел, что к его штанам обильно прицепился сухой репей, а сапоги были в грязи и прочем растительном мусоре.       Оторвав всё лишнее и приведя себя в порядок, Вернер вошёл в избу. Тут же в его сторону устремились взгляды товарищей. На их вопросы, где он был, отвечал, что ходил за пианисткой. Про двух партизан он не сказал ни слова.       — Зачем тебе ходить за этой девчонкой? — подозрительно спросил Эрик.       — Как зачем? Ты же так и не смог поговорить с ней.       — То есть…       Эрик хотел возмутиться, но Вернер перебил его.       — Отвали, Эрик, я слишком устал, чтобы разбираться.       С этими словами он ушёл в комнату. Присев на кровать, молодой человек погрузился в свои мысли. Он вспомнил, как пошёл за Машей, надеясь вернуть сборник стихов. Но вместо того, чтобы пойти домой, пианистка пошла к старому полуразвалившемуся району посёлка. Ему было интересно, что же она будет тут делать, потому продолжил наблюдать.       Как только она вошла в старую избу, Вернер подкрался к ней и стал вслушиваться. Сквозь шёпот ветра и пение сов, он, помимо девичьего голоса услышал ещё два мужских: старческий и помоложе (говор последнего показался ему даже знакомым). А поскольку Вагнер хорошо знал русский язык, он без проблем понял, о чём говорили те трое.       Переодевшись он лёг на кровать. Маяковский оставался во внутреннем кармане мундира, который теперь лежал на стуле, аккуратно сложенный. Вернер чувствовал, как в его груди начинало что-то шевелиться при воспоминаниях о недавней встрече. Он понял, это шанс. Шанс исполнить данное отцу обещание. Вернер помнил, когда тот проважал его и, наклонив низко к себе за затылок, тихо прошептал: «Беги к советским товарищам как только предоставится возможность».