[ГУГБ СО] Не буди лихо

      Все те два дня Люба пребывала в напряжённом состоянии. Она знала, что произошло с её подругой, слышала от соседей. Но пойти и проведать её тайно не могла. Во-первых, она не знала, где именно её держат; во-вторых, Люба опасалась того, что и её могут поймать. Ведь всё-таки это она притащила патефон и подсыпала снотворное в шампанское. Соловьёва не была очевидной соучастницей, но покоя это ей не прибавляло.       Тут в комнату вбежал один из братьев Любы, чтобы предупредить её о приходе Гюнтера. Выглядел немец довольно встревоженно. Он только просил её следовать за ним вместе с братьями, не объясняя, для чего. В голову Любы начали закрадываться сомнения, когда она увидела, как её одноклассницу вместе с семьёй пара других солдат вытолкали на улицу. Люба совсем всё поняла, когда их привели к оврагу, что находился на окраине города.       Девушка очень надеялась, что это не то, о чём она думает, когда их выстраивали в ряд по краю. В общей сложности, тут было несколько семей. Невольно Люба обернулась. Там, на дне оврага, она увидела присыпанное землёй тело своей учительницы по музыке.       Ожидание казалось ужасно долгим. Гюнтер стоял перед ней и подготавливал своё оружие. Изредка он посматривал на девушку то ли грустными, то ли потерянными глазами. Младшие братья прижимались к ней. Через какое-то время на занесённой ржавыми листьями тропе появилась Маша, в спину которой дулом тыкал Эрик.       Старые деревья скрипели голыми чёрными ветками. Белая пелена облаков заволокла небо. Вечернее платье Машу совсем не грело, и холодный воздух, проникая под одежду, пронизывал до костей, заставляя девушку стучать зубами. Её подвели к оврагу. Условия немцев были просты и понятны.       Младшие братья Любы беспомощно цеплялись за платье и кофту старшей сестры. Сама Соловьёва смотрела на подругу, удивляясь тому, как спокойно она выглядит. Но она Маша отнюдь не была спокойна. Склонившийся к девушке герр фон Майер произнёс всё таким же вежливым и снисходительным тоном, словно он на самом деле просто школьный учитель, старающийся добиться извинений от своей провинившейся ученицы:       — Решайся. Расскажешь, где партизаны, и никто из этих людей не пострадает.       Но Маша, конечно же, не верила ему и продолжала молчать. Сидящий на руках Любы младший брат уткнулся ей в шею.       — Люба, я боюсь, — дрожащим голоском проскулил мальчик.       Сестра не ответила ему, только погладила по голове, чтобы хоть как-то успокоить. Она всё смотрела на Машу с надеждой в глазах. Надеялась, что Ломова хоть что-то предпримет. Но она ничего не делала и продолжала смотреть в землю. Так казалось всем.       Офицер оценивающе посмотрел на толпу испуганных людей. Нет, на таких жалко тратить патроны. Он приказал согнать всех в старое гумно с деревянной замшелой крышей.       — Заканчивайте с ней.       Машу толкнули к остальным в темноту. За ней стали заколачивать дверь. Внутри стоял тихий гул, когда она шлёпнулась под ноги другим. Дети тихо плакали, прижимаясь к матерям. За стенами слышалась немецкая речь. Стены гумна обливали бензином. Все поняли, к чему всё идёт. Одна обозлившаяся женщина бросилась на Машу.       — Ах ты, сволочь! Из-за тебя мы все помрём, паскуда!       Она хотела ударить её, но женщина постарше заставила её замолчать.       — Уймись, дура! Поздно уже…       Люба подошла к подруге и помогла ей подняться. Паника начала нарастать. Оглядев их, Маша ощутила в себе закипающую ярость. Внутри неё словно загорелось пламя, расходящееся по всему телу. Маша не может дать своим соотечественникам погибнуть. Она должна их защитить. Иначе их родные испытают то же, что и она, потеряв Дашу.       В голове её в этот момент чередой проносились. Резко Маша увидела перед собой собственную маму, вокруг которой лежали мёртвые белогвардейцы.       — Разозлись,  — кивнула ей мать, пока сама она меняла облик от простой девушки, до изуродованной красноармейки.       Как только мать исчезла, перед Машей предстало поле брани, усеянное воронками от снарядов. Стоя на краю окопа, девушка увидела на его дне фигуру отца. Присыпанное пылью и землёй тело вздрогнуло. Из разорванной гимнастёрки полилась по груди кровь. С трудом подняв голову, мужчина посмотрел на дочь остекленевшими глазами и прохрипел:       — Разозлись!       И словно стараясь перекричать, за ним повторили и повешенные милиционеры, и убитые ранее граждане, в числе которых была Александра Ивановна, учительница. Их образы словно окружили Марию.       Маша оскалилась и сжала кулаки, впиваясь до боли ногтями в кожу. В груди у неё всё запылало, кровь закипела в жилах. Она и сама понимала — больше держать в себе нельзя, больше сдерживаться она не сможет. Но знакомый голос заставил вспомнить её, что медлить нельзя.       — Маша!!! — завопила что есть силы Люба, заливаясь слезами.       Закончив с бензином, Эрик стал ожидать, когда старую развалину подожгут. Одному из его сослуживцев показалось, что внутри как-то слишком тихо. Потому он закинул туда гранату. За ним другой товарищ кинул вторую. Внутри кто-то громко закричал.       Но, к их удивлению, гранаты вылетели обратно. Одна из них приземлилась в руки кинувшего её солдата. Немцы в панике разбежались. Последовал взрыв. Эрика чуть задело ударной волной. Он потерял равновесие и упал на землю. В ушах стоял свист. Он поднял голову и увидел, что от его товарища остались кровавые ошмётки. Левое ухо резанул скрип. Он перевёл взгляд. Приколотые доски оказались выбиты. На него смотрела глубокая темнота, готовая его сожрать.       Эрик снова увидел тот зернистый дым, который потянулся из квадратного покосившегося прохода. По сухому серому дереву заскребли чёрные ногти, ставшие острыми. Тонкие чёрные пальцы выкарабкались из дыма. Оттуда же появился яркий глаз, который он видел на допросе.       Эрику с трудом удалось разглядеть, силуэт девушки. Наконец она предстала перед ними. На её теле проступили чёрные вены. Глаза горели жёлтым пламенем. Конечности изгибались как в судороге. На лице застыл жуткий оскал.       Маша рванула к ближайшему нацисту. Повалив его на землю, одним рывком она вывернула ему руку. Хруст костей, скрип рвущихся сухожилий и мышечных тканей смешались с воплями от нестерпимой боли. Отбросив оторванную конечность, Маша со всего размаху ударила его ногой по лицу, а потом ещё, пока физиономия солдата не превратилась в кровавое месиво. По пыльной дороге вперемешку растеклась мерзкая жижа, смесь крови и мозгов.       — ДОВЕЛИ МЕНЯ, ПРОКЛЯТЫЕ!!! ЕЙ БОГУ, ДОВЕЛИ!!!       Мельтеша руками по земле, Эрик добрался до автомата. Дрожащими пальцами нащупал спуск, но, к своему ужасу, обнаружил, что оружие заклинило. Кто-то из его сослуживцев попытался дать отпор озверевшей девушке.       Люба выбежала наружу. Она не могла поверить. На её глазах Маша из миловидной девушки преобразилась в жуткого монстра, который смог одолеть вооружённого нациста. Но завидев, что один из фашистов бежал к ней, Люба схватила лежавший рядом ржавый топор.       — Маша! — крикнула она, кидая её изо всех сил инструмент.       Ломова обернулась, поймала его. По инерции, следуя за тяжёлой головой топора, Ломова сделала круг и разбила ему голову обухом. Из раны нациста хлынул красный фонтан крови.       Маша стремительно рванула в сторону недругов, уловив шокированные взгляды их. Первому попавшемуся она всадила тупое лезвие меж глаз. А офицеру, тщетно пытавшемуся выстрелить, пробила колени. Когда он упал, девушка безудержно начала рубить его на куски. Топор громко вонзался в чавкающую плоть. Капли крови летели во все стороны.       Маша уже и не считала, сколько убила немцев. Как только её взгляд цеплялся за серый френч с орлом, она стремилась уничтожить, сжать, вырвать, стереть в порошок. И это за всё то, что фашисты сотворили в посёлке, в их стране.       Немцев было слишком много. В первые минуты её атаки они оказались шокированы, но скоро пришли в себя и открыли огонь со всех сторон. Град пуль посыпался на Машу, сдирая с неё слои мышц, разбивая кости.       — Товарищ майор! Товарищ майор! Там в посёлке такое!.. — раздались крики разведчиков.       Они бежали и спотыкались, кричали и задыхались. Весь лагерь тут же взбудоражился. Они знали, что тут места нечистые, но не могли представить себе такое.       Платов вышел из землянки. Он уже давно пришёл в себя и даже выглядел посвежевшим. Нутро подсказывало, что произошло. Доклад разведчиков это только подтвердил. Тут же был отдан приказ выдвигаться.       — Ломова лихо пробудила, — только и сказал он.       — Маша? А что с ней? — тут же забеспокоился Гоша. — Она же одна не протянет, пока мы идём.       — Оставить панику, Инночкин. Ничего, пришлём подмогу, — улыбнулся Михаил. Его здоровый глаз сверкнул. — Знаешь, что становится с покойниками на Руси, которых так и не похоронили? — Гоша отрицательно покачал головой. — Они становятся упырями.       — Ыхы, — нервно кивнул Гоша.       Он не совсем представлял, к чему это было сказано. Но зато немцы, увидели воочию его слова. Те, кто стоял у администрации увидели, как висящие трупы милиционеров начали дергаться. Они висели там до сих пор, солдаты на спор кидали в них камни. Теперь казнённые завыли, захрипели пробитыми гортанями. Охранявшие администрацию немцы закричали, увидев, как разложившиеся трупы ожили и понеслись по улицам с ужасными лицами.       На стрелявших в Машу набросился озверевший Марэл. Люба, смотря на это, остолбенела от удивления. Её друг терзал фашиста, будучи изуродованным трупом с выросшими острыми клыками. Его товарищи по службе тоже были тут. Загнанные в гумно граждане стали разбегаться. Часть осталась, похватав что было под рукой и кинулась помогать добивать немцев за все те беды, что они принесли.       Младшие братья любы просились бежать, утягивая старшую за собой. Но она стояла, словно загипнотизированная и смотрела на фантастическую бойню. На её глазах изрешечённая в мясо Ломова стала обратно восстанавливать разбитые кости и отращивать мышцы. После чего она как ни в чём не бывало пошла дальше рубить фрицев.       Люба не приходила в себя, братья поспешно её толкали с поля боя, подальше от развернувшегося безумия. Мальчики громко закричали, когда на них побежал вооружённый фашист. Они узнали Гюнтера. Он решил взять Любу в заложники, чтобы остановить разбушевавшуюся Ломову. Но стоило ему перед ней затормозить, как ему в плечо вцепилась мёртвой хваткой рука покойницы. По спине немца пробежался холодок.       Ожившая Яна вскочила на него и вцепилась зубами в шею, откусывая добрый кусок. Гюнтер стал захлёбываться в собственной крови. Люба, позабыв обо всём, взяла кирпич и набросилась с ним на немца, добить. Её обуяла ярость. Теперь она отомстит за все унижения.       С других концов посёлка уже должны были мобилизовать оставшиеся войска для подавления внезапного восстания. Но им не дали.       Опомнилась Люба только когда с разных концов Карнова прогремело несколько взрывов.       — Наши!!! Наши иду-у-у-у-ут!!! — закричал кто-то.       Эхом разнеслись выстрелы. Ожившие мертвецы попадали на землю. Маша, стоя вокруг убитых нацистов, стала приходить в себя. С глаз сошла пелена. Руки и платье были в крови, но в голове её была приятная пустота. Она разозлилась и отомстила за всё, что накопилось в её душе.       — Маша! Маша… — раздался знакомый голос.       Она обернулась. Верхом на коне к ней нёсся Гоша. Он приблизился и соскочил на землю, тут же обхватив её лицо руками. Из чёрных облаков пошёл дождь.       Наконец-то Маша могла вздохнуть с облегчением. Сделав глубокий вдох, она выпустила топор из рук, подставляя себя под капли дождя. Капающие с неба капли разбивались об её кожу, смывая с рук кровь. И, кажется, утекала с вражеской кровью вся злость и горечь. Ломова не смотрела на то, что происходит вокруг. На душе у неё было невероятно легко. Эйфория овладела ею полностью. Не было сил ни плакать, ни смеяться.       — Маша, с тобой всё хорошо? — взволнованно спросил он.       — Хорошо… Лучше некуда, — выдохнула девушка снова и уронила голову ему на грудь, теряя сознание.       Когда Маша открыла глаза, увидела потолок в своём доме. Слух уловил шуршание где-то в углу. Попытавшись поднять голову, она ощутила страшную боль в районе лобной доли. Краем глаза девушка увидела Георгия. Инночкин, заметив её активность, подошёл к ней.       — Маша, как ты себя чувствуешь? — спросил он.       — Голова болит, — ответила Маша хрипловатым, уставшим голосом. — Сколько я уже так лежу?       — Час, может меньше, — пожал плечами Гоша. — Ты лежи, отдыхай.       Маша откинулась на подушку, думая о том, что произошло. В голову лезли мысли о предстоящих последствиях. Голова ещё кружилась. Она плохо помнила, что происходило недавно. Всё было как в тумане. Девушка помнила, как её привели к месту казни. Воспоминания о бое были совсем рваными. Перед глазами она могла только представить картинками, но не полноценными эпизодами.       Гоша позвал её, нужно было увидеться с майором Платовым.       — Ты видел, что я сделала? — с тревогой снова поинтересовалась девушка.       — Только то, как ты меня свалилась посреди кучи трупов, — ответил он. — Вернер сейчас со всеми, остатки фашистов добивает.       — А теперь что?       — Я прорываться на фронт буду, — коротко произнёс Гоша, а потом с надеждой спросил, — Ну так что, пойдёшь со мной?       Он присел рядом с кроватью, глядя на Машу пытливым взглядом. Она же слабо улыбнулась и кивнула. Гоша радостно выдохнул и улыбнулся, обнажая белые зубы. Он чмокнул тыльную сторону её ладони.       — Я тебе обещаю, до Берлина дойдём вместе! — заявил Гоша.       Вид его блестящих тёмных глаз вселял в девушку спокойствие. Ломова поднялась, дабы привести себя в порядок. Вместе они вышли.       Оставшихся немцев, кого не убили, партизаны разоружили и согнали к тому самому сараю. Сейчас решалась их судьба. Придя на место, Маша окинула взглядом пленных и сразу увидела лежащих в ряд милиционеров. Рядом лежал труп Яны.       — Вот, в кои-то веке похороним как надо, — сказал местная жительница, мать одного из милиционеров.       Эрик сразу увидел Ломову. Злополучная пианистка перебила его сослуживцев и теперь говорила с противным служащим НКВД. Он улыбнулся и передал ей свой наган. Маша перезарядила его. А несколько партизан заставили Эрика выйти из общей массы. Она нацелилась прямо ему в голову.       Какой же позор для Эрика, быть сражённым девчонкой, да ещё и коммунисткой. За одно мгновение пронеслась перед глазами вся жизнь, которую он посвятил целиком и полностью идеям фюрера, впитывая их со школьной скамьи. И сейчас Эрик падёт от рук своего злейшего врага.       — Пламенный привет от Комсомола города Карнов! — воскликнула Маша со злостью.       Она собиралась покончить с Айхенвальдом. Но вдруг кто-то перехватил рукоять снизу. Маша увидела Ульриха. Держа её руку над головой, он продолжал смотреть на Ломову. Она же стояла на месте, глядя Ульриху в глаза, в эти большие осколки неба на юношеском лице.       — Остановитесь! — пробормотал он, — я взываю к вашей человечности и прошу вас, не убивайте Эрика. Я знаю, он не самый лучший человек, но он не заслуживает этого!       Глядя на широко раскрытые глаза юноши, наполненные страхом и надеждой, Маша не могла не удивиться его незнанию. Его слова были полны наивности, что даже умиляло, но как же злило.       — Ну ты дурак, конечно, — усмехнулась Маша и недовольно взглянула на Ульриха, оттолкнув его от себя. — Это ты-то сейчас меня будешь учить человечности? Что-то ваши солдаты про человечность не вспоминали, пока убивали моих сограждан, — произнесла она. — А ну-ка скажи своему товарищу, зачем вы сюда пришли! Скажи ему, зачем вы сюда пришли!!!       Её лицо искривилось в страшной гримасе. Эти слова словно стекло пронзили сердце Ульриха. Подтвердилось всё, чего он боялся. Но он не собирался сдаваться. Обхватив Машины колени, он взмолился:       — Даже если и так, пожалуйста, не делайте этого. Я вас прошу. Бог всё видит, он получит своё наказание свыше. Вы не понимаете, у нас не было другого выхода, кроме как идти за НСДАП, — громко сквозь слёзы говорил Ульрих.       — Не надо мне сказки рассказывать! — воскликнула Ломова. — Выход другой всегда есть. Не хочу я ждать, пока сферичный дядька с неба решит, как и когда его наказывать, — процедила она сквозь зубы и прорычала, сверкая глазами, — Хочу видеть его страдания сейчас!..       — Подожди, Маша, — остановил её Платов.       Его глаза снова сверкнули. Два немца внимательно смотрели на него. На то, как менялась его мимика, как изгибались мышцы. Он над чем-то размышлял. Или вернее слушал. Он кивал, удивлялся.       — Да?.. Даже так? — произнёс он.       И прожигая его взглядами, Ульрих и Эрик всё-таки разглядели того, кто шептал Платову на ухо. Маленькая полупрозрачная девочка. Даша. Она перевела на них глаза и широко оскалилась. А после чего провела большим пальцем по шее.       — Знаете что, граждане фашисты, шли бы вы оба отсюда, — вдруг сказал майор.       Друзья удивились. Их отпускают так просто? Они даже не поняли, что это им говорят. Но они поднялись и поплелись по улице под тяжёлые взгляды жителей Карнова. Другие немцы зашумели, начали возмущаться. Но партизаны сразу их усмирили.       — А с этими что делать, товарищ майор? — спросили Михаила.       Тех, кто мог быть им полезен, они уже отобрали. И Платов махнул рукой.       — Расстрелять.