Паутина

Пятнадцатилетний мальчик не боялся выстрелов, гремящих вдали, не боялся замёрзнуть, не боялся, что его увидят местные и поймают. Он вообще мало чего боялся. Тихо напевая в тиши, прерываемой лишь звуком зловещего ветра и выпрыскиваемых краску баллончиков, паренёк самозабвенно рисовал. Рисовал чувственно, страстно, глубоко вдыхая застоявшийся пыльный воздух в этом безжизненном углу полумёртвого города. Он сейчас в Канаде. Совсем недавно он был в Германии, теперь здесь. Мальчик… Так сильно хочет оставить свой след! Большой, нарисованный яркими красками след. Именно поэтому, перебегая из страны в страну, этот маленький парень рисует и поёт, пытаясь оставить свой призрачный лик в человеческих головах. На стене постепенно вырисовывалась фигура. Это женщина. Из-за неумелости творца её лицо немного упрощёно и коряво, руки спрятаны, ибо баллончиками такое рисовать сложно, кроваво-красная ткань развивается немного странно, но… Она всё равно красива. Красива она лишь потому, что этот рисунок… Живой. Настоящий. Горячий, громкий! Он несёт идею. Отчаянную, вяжущую в горле и на языке, сбивающую дыхание идею… И эта идея заключается в одном слове… Выстрелы слышались словно барабанная дробь. Гулкие, жаркие, невероятно страшные для каждого, кто оказался сейчас на улице, среди хмурых бойцов, идущих на смерть. За спиной молодого художника развивался флаг. Он был грязно-кровавый, с болотно-зелёной эмблемой посередине. «Международная Организация Восстановления Планеты» — про себя проговорил паренёк, отвернувшись от флага и поправляя тканевую маску, защищавшую от едкого запаха краски. Простреленная ткань лениво развивалась в воздухе. И тут… Увлёкшийся работой парень быстро взял портфель, сгрёб баллончики в кучу и уж было хотел унестись, сверкая голыми пятками, чувствуя приближение солдат, но было уже поздно. Мальчишка бесшумно плюхнулся за какой-то большой бетонный обломок, предположительно, дома, на стене которого и рисовал художник. Затаил дыхание и слушал. Крики, огонь, пули, свистящие в воздухе, жалобный предсмертный стон, отчётливые приказы командующего и выстрелы, выстрелы, выстрелы. А мальчику не страшно. Беспокойно, но не страшно. Его разноцветные глаза, тусклые, блёклые и еле живые, пристально разглядывали всё вокруг. Сырая земля расстилалась под ногами, её соки растекались во все стороны по горьким корням растений, словно в теле кровоток. И пусть земля свои живые внутренности скрывала, мальчик мог поклясться, что мог представить их так чётко и ярко, что они словно образовались перед глазами. На лице проскользнула улыбка. Камни, маленькие, иногда блестящие под горяще-красным небом, что застилали чёрно-серые облака дыма и пыли, лежали неровной дорожкой, которая обрывалась буквально через несколько небольших шагов у могилы. Молодой художник, когда пришёл, так и завис над ней, бережно оглядывая, не смея притронуться, кривоватые, потёртые буквы на небольшой досочке, над которой висела простреленная каска. «Вечный покой», - гласила та надпись. Рядом что-то загремело. На камень, за которым сидел пятнадцатилетний, упал автомат. Да так идеально упал, что казалось, будто бы его просто поставили ждать хозяина. Паренёк подивился этому и хмыкнул. Что тут ещё есть?.. Он продолжил изучать. За спиной развернулась настоящая бойня. Две группы, не проявляя ни капли спасительного милосердия, пробивали друг другу грудь, разбивали кости ног в кашицу камнями, с безумным криком грызли шеи, готовясь вырвать и все внутренности, пока их самих не подстрелит меткий стрелок, а потом и он набросится на кого-то с ножом. Словно разъярённые дикие звери… Ни лиц, ни голоса, ни души не было у этих тварей. Так, по крайней мере, казалось в мрачной вечерней полутьме. А кто они? Да, люди. Как и мальчик, что увидел маленькую плюшевую игрушку в завале. Он, не дыша, как мышка, пробрался к милой вещице и вытянул её из плена меж камней. Паренёк скользнул обратно за свой небольшой бетонный щит и устроился поудобнее, чтобы рассмотреть своего нового маленького друга. Вновь автоматная стрельба. Кто-то повалился у камня замертво. Атмосфера становилась всё безнадёжнее, всё больше проливалось в столице крови. А за что? За идею. За возможную, очень маловероятную жизнь, ждущую впереди. Маленький художник об этом не думал. Он был поглощён игрушкой… Мягкая, оранжевая собачка. Или пёсик. Да, точно! Пёсик! Так теперь и зовут рыжего, как сам мальчик, малыша. Круглая голова, пушистые висячие ушки, один маленький чёрный глазик-пуговка, большое туловище и маленькие висячие лапки. На плюшевой шёрстке были заплатки, потёртости, где-то Пёсик был порван, а спереди его лапка даже подгорела. Но зато он улыбался. Несмотря на все свои шрамы и побои, улыбался, своей улыбкой пытаясь сделать этот отвратительный, особенно сейчас, человеческий мир чуть лучше. Хотя бы каплю… Паренёк вдруг стал тихо напевать мелодию, спокойную, немного скрипящую из-за сорванного голоса. Она когда-то была слышна из уст седого старика в одном чудесном месте, где-то у скалистых берегов Ирландии, в заливе Голуэй. Кстати, и сам маленький художник был оттуда. Замерев, он вспоминал невероятные пейзажи — яркие, красочные, изумрудно-зелёные, будто трепетно, искусно написанные безымянным великим создателем. Все деревья, скалы, трава, вода, да даже невесомый, неуловимый блеск солнца и мягкий ветер были будто бы написаны мельчайшими, мягкими, нежно-прозрачными, чуть ли не светящимися мазочками. Эти мазки было так сложно, ах, так сложно уловить! Но мальчик смог. Ещё когда ему было всего пять-шесть лет. До начала всего ужаса войны оставалось совсем немного… совсем чуть-чуть… Как же медленно седеющий мальчишка благодарен своей внимательности к этим пейзажам из детства! Если бы не они… Он бы не жил сейчас. Он бы уже застрелился, повесился, выбежал бы прямо под гусеницы танков, спрыгнул бы с мёртвого, разрушенного небоскрёба… А может быть сгорел бы в адском пламени. Но девственно чистая зелень, могучие, иссечённые влажными ветрами скалы, солоноватый ветер и безграничное, опасное, но спокойное море прочно засели в голове и в душе художника. Ему просто… Хотелось и хочется жить, что бы попросту хранить это внутри. — Когда я научусь рисовать, как великие художники, как Эдуард Мане, Климт или… Или как сам Рембрандт! Ох… Я тогда нарисую своё вдохновение! — прохрипел мальчик, с улыбкой глядя на милую игрушку, выйдя из раздумий. Надо заметить, что паренька уж точно не одна идея держала на босых, покалеченных, стёртых в кровь ногах. Она была далеко не одна. Их было… Множество тысяч, и все они ютились и мешались в голове подростка, создавая там изящные узоры, чарующе сочетающие в себе ярчайший свет и глубочайшую тьму, боль, любовь, страх, самозабвенную страсть и печаль, холодящий тело немой ужас, радость и сладковатый привкус пряной лесной травы, белёсые волосы женщин, дыхание, ярость, громкий крик, сожаление и сумасшествие, книги на разные темы, лёгкие и грубые движения рук, блеск старинного ружья, скрипка, запах крови на языке, дома, растения… Эмоции. Чувства, которых, так сильно, до спёртого дыхания, не хватало бедному меланхоличному творцу… За звенящими светлыми струнами глубоких дум мальчишки был различим почти закончившийся бой. На пригорке, насыпанном тут специально, на разбитой дороге и сухой траве, ходили лишь с десяток человек. Все остальные безвозвратно вернулись к матери земле, сложив горячие, пустые от громких слов головы в этом странно прошедшем мимо бою. Как хорошо, что до подростка не было дела слепым воякам. Теперь в копилку его эмоций было добавлено ещё одно бессмысленное побоище. Такое… Красивое для художника. Ужасающее для любого нормального, обычного человека, но для художника — великолепное! Прошедшее стороной настолько, что это так смешно! Так много смертей просто… Не были увидены пытливыми глазами. Мальчик тихо засмеялся, без особого чувства, не до конца понимая, что же тут такого весёлого, и стал сгребать к себе свои драгоценные баллончики с краской и побитую коробочку с закрытым акрилом. Пёсика он бережно уложил в портфель. Вдруг какой-то темнокожий мужчина заглянул за бетонный камень. — Эй ты, — прохрипел он, — Вставай и пошли со мной. Глупенький, сейчас комендантский час… Парень глянул на военного блеклым взглядом. У него, у этого внезапно нашедшего подростка человека, такие… Хорошие глаза. Но они похолодели. Если бы не эта ситуация, не это время — они были бы самыми нежно-тёплыми и добрыми. Вот только война ломает всё. А как жаль… Зато какая картина… Вдруг мальчик вздрогнул от громкого хлопка. Солдат свалился на землю. — Вечный покой Вам, безымянный. Тишина. Дрожащая, стоящая комом в горле тишина… Больше никого вокруг художника нет. Вообще никого. Наконец-то! Парнишка актёрски улыбнулся, вскочил, и, взяв красный баллончик, воззрился на свою картину. Эта женщина… Эта идея… Р е в о л ю ц и я Инк, громко втянув воздух, широко открыл глаза, на редкость резко проснувшись. Сон… Нет, воспоминание. Вау. Давно, очень давно такого не было. Кряхтя, художник поднялся с разложенного на полу одеяла с подушками и, выгнувшись, размял спину, плечи и шею. Будучи раздетым лишь на половину, а именно лёжа в футболке, шарфе и штанах, что днём всегда были под лёгкой бронёй, Инк по привычке поднял руку, где обычно покоилась перчатка со встроенными часами, чтобы глянуть на время. К сожалению, на руке была лишь испачканная мелкими капельками чернил кожа, так что сероволосый мысленно произнёс: «Значит время идти нахуй!» и встал. Ох, как же тошно… Пусто. Усталыми глазами парень оглядел уже полюбившуюся ему комнату и обнаружил успешно забытое им ещё этой ночью чудо света, что, свернув из своего тела круг и ровно сложив лапки, мирно спало на мягкой кровати. За ночь сожитель Инка сто раз повыкручивал невероятные пируэты на кровати, выкинул одеяло и подушку за борт своего мягкого корабля и наконец-то устроился удобно и больше не двигался. Парень хотел умилённо улыбнуться, но из этого получилась только кривая ухмылка. Пора пить таблетки. Подойдя к письменному столу и попутно смотря в окошко наверху, художник достал из сумки у стены несколько стеклянных бутыльков, про себя отметив, что сейчас раннее утро. Так… Таблеточки… Синяя пошла в рот первой. За ней залетела жёлтая, потом голубая, пол таблетки красной, фиолетовая, зелёная и небольшая крошка розовой. А теперь главное не закричать, сидя на полу у веющей прохладой стены. Таблетки резко начали действовать по очереди, но мешаясь в горле непонятным, отвратительным комком. Неровно вдыхая свежий, зашедший с улицы воздух, Инк захлёбывался невнятным хрипом, который скрывал под собой пробивающий сердце крик. От странных звуков и копошения в углу Эррор, недовольно уркнув, приоткрыл сонные блестящие глаза. Тело, обмякшее и задеревенелое, до последней капли терпения звучания отвратительно раздражительных хрипов не желало двигаться. Но вот паучок взвинченно, с сильным упрёком издал «ряр» и вскинул голову, сразу же обомлев и словно потеряв в небытие всё своё недовольство. Что с человеком?! Гибрид фыркнул, обеспокоенно покрутился на кровати, опасаясь подойти к ноющему, опустившему голову человеку, но всё же встал и торопливо подбежал. Он внимательно оглядывал чужое тело, заглянул в лицо и испугался столь страдальческого выражения. Что с ним?! Не побрезговав дотронуться до Инка, мутант потряс его за плечи с громким жалобным рыком. На удивление, сероволосый поднял голову и заслезившимися глазами посмотрел на испуганного паука. — Н-не беспокойся, это… Лишь таблетки… Всё хорошо, оно сейчас пройдёт!.. Эррор оскалился и ударил парня по щеке ладонью. Что за чёртовы таблетки, которые доводят до такого? Они не должны делать человеку плохо! Они должны лечить, а не заставлять трястись в конвульсиях. Человек с пятном на щеке от удара застыл, пытаясь осознать, что только что случилось, а потом его гетерохромные глаза-хамелеоны и вовсе закатились и парень грохнулся на пол. Эррор ошеломлённо заметался по комнате. Он что, вырубил его?! Паук часто задышал. А если он сделал хуже? А если по его вине художник… Умрёт?.. Гибрид попытался отворить скрипнувшую дверь, но она открыла лишь небольшую щель и застряла, не двигаясь ни туда, ни сюда. Черноволосый зверски рыкнул и, сильнейшим образом разозлившись и на заклинившую дверь, и на себя, и на этого тупого художника, потянул за край двери так сильно, что она чуть не слетела с петель. Он, нахохлившись и не переставая озлобленно рычать, скорым шагом пошёл до ближайшей комнаты, которой оказалась комната Дрима (видимо чтобы присматривать за горе-художником). С гулким стуком открылась и эта дверь, попутно пропуская рычаще крикнувшего что-то типа «эй!» Эррора. Золотоволосый, уже разбуженный грохотом, подскочил и во все глаза уставился на паука. Что странно, он спал в сапогах, но об этой глупой замашке гибрид подумает потом, а пока он указал на распахнутую неподалёку дверь и командующе зыркнул на веснушчатого. Зря младший из братьев свято надеялся, что грохочущая и рычащая напасть в лице этого большого ребёнка-паука обойдёт его стороной… Протяжно вздохнув, Дрим поднялся и, пошатываясь, ожидая чего-то ужасного, более-менее быстрым шагом шёл до уже досконально знакомой комнаты этого шебутного безумного творца. Эрр всячески подталкивал его и нетерпеливо, взволнованно-зло урчал, чуть ли не подпрыгивая при своих многочисленных шагах. Солнечный парень вошёл в комнату и вздохнул с облегчением, посмотрев на стол, где была куча таблеток. Инк просто вырубился от стимуляторов. Такое иногда бывало, когда тот на скорую руку проглатывал всё. — Какой же ты глупенький, — со вздохом сказал золотоволосый, подходя к Инку и на всякий случай проверяя пульс, — Ой, дурак. Подняв тяжёлое тело, парень уложил его на кровать, начиная трясти художника, периодически хлопая того по щекам. Эррор весь извёлся рядом, не понимая, почему Дрим так спокоен. Крутясь у ног пришедшего, паук глядел на Инка, всё время переводя взгляд с его немного побледневшего лица на тёплого цвета веснушчатое личико. От толчков и зова Дрима сероволосый никак не просыпался, так что всё это прекратилось. Эррор от такой наглости зашипел — как это так его новый друг не просыпается?! Он, под непонятливый вздох золотоволосого, запрыгнул с рыком на Инка и стал бить его по лицу ещё не восстановившейся, но отросшей аж на половину лапкой. Дрим, во все глаза смотря на разъярённого гибрида, сначала шокированно застыл, а потом, воскликнув: «Ты чё творишь?!», оттянул его от тихо застонавшего от боли художника. Именно тогда мутант ощутил очень странный, нравоучительно-пугающий взгляд на своём затылке и немного успокоился, повернувшись к Дриму-мамочке-всея-команды. — Так, малыш, я понимаю, что ты переволновался, не знал что делать, но это не значит, что ты должен был сделать то, что первое в голову взбрело! Ты же буквально… Напрыгнул на него и чуть не избил. Это вообще крайне странный способ поднять человека из обморока… Кгх, неважно. Важно то, что ты мог сделать только хуже! — парень, упираясь руками в бока, нависая смотрел на Эррора, грозно хмурясь, — А если бы ты… А если бы ты его убил? Паучок опешил от того, что его ругают. Такого не было очень давно. Черноволосый даже забыл, как это — быть отчитанным кем-то старшим. Хотя, возможно, в данном случае не старшим, а просто более осведомлённым о происходящем человеком, но чувства очень похожие. А о возможности убить кого-то такими действиями паук безусловно знал, но… Но Инка убивать пока что не хотелось. Да и вообще никого из его нового окружения убивать не хотелось. Его не пытались ударить, в любом случае пока что, не мучили и вообще относились более-менее хорошо. Гибрид виновато опустил голову, глядя в пол. Рядом послышался шум. Это был Инк, который свалился с кровати, закрутившись в одеяло и теперь полным безысходности взглядом смотрел то на Эррора, то на Дрима. Ему было просто лень выбраться, и если его никто не размотает, то он точно останется там до скончания веков, а когда кончатся века, будет бессмысленно болтаться в космосе, продолжая оставаться огромной гусеницей. Тишина. — Какого чёрта? — подал голос Дрим. — Вау, говорящее солнце, — приподняв брови, муркнул из-под одеяла Инк, — А я, вот, превращаюсь в бабочку. Интересное занятие. Очень. — Меня больше интересует, какого хрена ты выпил стимуляторы так быстро и много, так ещё и забыв о малыше. Он же не знает! Он весь перепугался, да, Эрри? Эррор кивнул, но на это глупое, противно-приторное обращение к нему, как к ребёнку, которое его откровенно бесило, он фыркнул. — Н-ну… Мне внезапно приснился сон. Он опустошил меня так сильно, что мне аж стало дурно. И оно всё как-то само произошло. Дрим вздохнул и потёр пальцами переносицу. — Ты как всегда. Эх… Ты хоть Эрри расскажи, что у тебя за сюрприз, чтобы он не пугался и не вздумал трогать таблетки. Золотоволосый, тихо бурча: «Вот же угораздило меня с ним жить» и «Боже милостивый, который сейчас вообще час?», вышел из комнаты. — Мх… — Инк постарался перевернуться в одеяле на другой бок, но старался, видимо, не очень сильно, так и оставшись в том же положении. Паук, ещё несколько секунд смотрел на дверь, а потом угрюмо взглянул на сероволосого сверху вниз, пнув лапкой. Уголки чёрных, как смоль, бровей опустились вниз, создавая между собой и на переносице не глубокие морщинки. — Ай, ты чего?.. Обиделся, что ли? Гибрид раздражённо фыркнул и сел. Он с просмотра одной трилогии фильмов так не волновался о людях! Но Инк, чёрт бы его побрал, пробудил в нём глубоко засунутое милосердие, и теперь Эррор не мог отойти от вида мертвенно бледного лица и закатившихся серых в тот момент, лишь немного отливающих краской, глаз. Его аж передёрнуло. — Я так сильно напугал тебя?.. Прости, ну прости! — просил парень извиваясь под одеялом. Он правда чувствовал себя виноватым, пусть и не очень сильно. Ничто не могло заставить паучка простить этого дурака! Ну, вообще-то, может только рассказ о том, что же такого необычного с Инком, о чём упомянул Дрим. О, вот эта загадочная тайна была очень даже интересна черноволосому, и он, всеми силами бросая интересующее-вкрадчивые взгляды на художника, строил из себя обиженку. Инк тцыкнул. Намёк был понят практически сразу. Парень поморщился, громко вздохнул и отвернулся. Об этом он говорить не хочет. Не хочет и не будет. Пусть Эррор ему нравился, пусть он сам притащил его в штаб и оставил жить в своей комнате, но об этом ему знать рано. Он лишь милая живая находка. Безумно красивый экземпляр, достойный бережного хранения в позолоченной клетке. Этому ребёнку не стоит знать ничего. — Мне нужны таблетки что бы чувствовать. Если съешь их — отравишься. Всё, — сухо сказал Инк. Просто ввел в курс событий. Но даже этих слов хватило, чтоб удивить гибрида, от чего Эрр моментально стал задаваться кучей вопросов. Как это, таблетки, чтобы чувствовать? Без них он… Не ощущает мира вокруг? Или… А вдруг не видит или не слышит? Интересно… Эррор подскочил к художнику-гусенице и любопытно засверкал лимонными глазами, переминаясь с лапки на лапку. -… Размотай меня, и я скажу больше, — тихо выдал Инк, лукаво ухмыляясь. Он всё же заставит кого-то разматывать его чисто из принципа и лени, с кем бы он ни был. Паук застыл как каменное изваяние зверя, решившего выслеживать жертву, прищурился, и ещё с минуту думал — помочь, или нет. Но… Сероволосый ведь сказал, что расскажет больше. Значит это того стоит. Он же не будет врать, как люди в белых халатах? Невнятно забурчав нечто, похожее на слова на неизвестном никому языке, гибрид лапками приподнял Инка и стал снимать одеяло похожим образом на то, как обычно закручивал свой будущий большой обед в паутину. Раз, два и готово — теперь человек освобождён и, довольный, валяется на полу. Эррор, смотря за тем, как он поднимается, сложил руки на груди в ожидании интересующей его истории. Но Инк молчал, великолепно делая вид, что он один в комнате и вообще только проснулся. Агрессивное топанье лапками по полу и громкие психованные рыки прорвали тишину, как гром средь ясного неба, заставив художника поджать губы. Он и не знал, что малышу может быть так интересно нечто подобное. Но нет, это пока что останется в тайне. Вдруг паучка это оттолкнёт? Всё ещё будучи крайне взбешённым наглым обманом, Эррор начал дёргать парня за руку, склоняя того к земле. Главное, чтобы с рукой не случилось того же, что случилось с дверью, ведь она, всё ещё ни живая ни мёртвая, стояла на распашку, покачиваясь из стороны в сторону из-за пришедшего в комнату сквозняка. Кажется, сверху она всё же слетела с петель, и потому не держалась. — Ну что ты меня бьёшь? Есть хочешь? Дай оденусь и пойдём кушать, — сказал Инк, всем своим естеством показывая свои наивность и непонимание, почему же мутант так бесится. Решил поиграть в дурачка, да? Черноволосый нахмурился и стукнул лапкой по колену Инка, на что тот болезненно скорчился. Что не говори, а малыш бил реально сильно. Гибрид решил пока что отстать от нерадивого художника, составляя в голове план, как же выудить из парня информацию, не быть обманутым и не наткнуться на пробелы в знаниях о родном языке. Паук фыркнул и завалился на пол, как это делают коты, просто потому что могут. Он взглянул на парня снизу вверх и увидел на руках, по самые кисти, чёрные узоры. Почему-то до этого всё утро паучок совсем не видел их, пропуская мимо глаз, больше волнуясь о происходящем здесь и сейчас. Но… Теперь эти рисунки можно рассмотреть, хоть и издалека и в немного смазанном виде. Лоза. Чёрные полосы разрастались по рукам как витиеватые растения, складываясь в невероятно красивые, притягательные узоры, мягкие по всей длине и колкие на концах. В некоторых местах лоза прерывалась, давая место более выверено чётким линиям-лучам, кругам и точкам. Ох, а ещё на одной руке был большой круг с одним диаметром и двумя радиусами, отходящими в разные стороны. Именно так этот значок описал у себя в голове Эррор, пусть до конца и не мог вспомнить, откуда знает, что такое радиус и диаметр. Инк же начал зачехляться в своё обмундирование, сначала нацепив твёрдые, но гибкие пластины на переднюю сторону ноги, потом обул невысокие сапоги, а после закрыл эти волшебные узоры на руках длинными перчатками, которые не закрывали кисти, но доходили аж до плеч. Эррор недовольно поднялся, схватился за одну перчатку художника и стал стягивать её. — Эй, ты чё делаешь? — парень ударил свободной рукой о пальцы мутанта и вырвал перчатку из хватки чёрных, словно уголь, когтей. Паук тцыкнул и закатил глаза, упёр руки в бока и пронзительно взглянул на Инка. «Зачем прятать такие чудесные узоры на руках, — будто назойливо транслировал в чужую голову его взгляд, — если можно показывать красоту, которая есть не у всех?» — Слушай, Эрр, я всё понимаю, но я не хочу, чтобы все всегда видели их. Они имеют смысл более сакральный, чем просто «красивые татухи». Так что нет. Парень всё же закончил переодевание, последним штрихом поправив на себе нагрудник. Эррор смотрел на него и щурился. В этом костюме он выглядел более сильным и величественным. Может поэтому Инк всегда ходил в форме?

***

— Блин, ты можешь молчать, пока ешь? — с упрёком буркнул Киллер, посмотрев в сторону Блуберри, который увлечённо рассказывал Дриму и Инку о сюжете комикса, который он прочитал. — Я мешаю? Прости, Килл, — Блу немного стушевался и вжался в стул, перестав издавать какие-либо звуки. На самом деле его молчание продлится очень не долго. — Не докапывайся до него, ты такой же, — ставя тарелку с едой и садясь рядом сказал Хоррор. Он любовно посмотрел на собственноручно приготовленные куриные котлетки, жаренную картошку и свежий салат, но немного нахмурился, смотря на Килла, — Ты чего так вяло ешь? Быстрее давай, а то остынет. — Эх… Прости, но я не хочу. — Как это не хочешь? Быстро ешь! Я для кого готовлю, а? — Хорр стукнул по столу. — Да чего ты сразу взрываешься? Я потом съем, просто нет аппетита. Я же не выбрасываю всю тарелку в мусор. Хотя ты бы убил меня за такое к хуям… — А чё это наша мисс «ой, тушь потекла» такая грустная? — плюхнувшись рядом с Хоррором, прохрипел Даст, устало потирая глаза после беспокойной ночи. — Да не грустный я, отстаньте, — коротковолосый вздохнул и встал из-за стола, оставив свою тарелку стоять нетронутой. — Да ну, хандра напала на главного заводилу команды? — вдруг подал голос Инк, запихнув после своих слов хлеб в рот. — Нет. Всё, отстаньте от меня, — твёрдо процедил сквозь зубы парень и скрылся за дверью. Из-под стола, скребясь и мурлыкая что-то невнятное себе под нос, вылез паук. Он, как сама молния, рванул за черноглазым, чуть не сломав второй раз за день дверь. — Чё это он такой взбудораженный? — тихо спросил пыльный. — Да у него с утра весёлые приключения с Инком были, — ответил золотоволосый. Он вздохнул и посмотрел на давно замолчавшего Блу, который с интересом глядел за дверь. — Они чё, уже поебались?! — искренне удивившись вскрикнул Мёрдер, уставившись на художника. — Да что сразу поебались-то? Хей, я вообще-то не на столько шлюха! — завозмущался сероволосый. — Инк, ты вообще не шлюха. Прекрати так себя называть, — говорил Дрим, рассматривая маленький цветочек сирени. Она как раз цветёт сейчас наверху, нежась в своих тёмных, по сравнению с пастельным цветом лепесточков, листьях. — Не защищай меня, я тут почти со всеми был. . А Эррор, тем временем, затаив дыхание, наблюдал за застывшим на месте Киллером. Коротковолосый смотрел на что-то в тёмном, заваленном вещами коридоре. Его фигура была такой большой и крепкой, думал гибрид. Широкие плечи, такая же широкая грудь, сильная спина, мускулистые ноги… Но сам по себе он был таким… Маленьким, казалось, его до жути легко сломать. Просто взять и… Нажать на курок, пронзить лезвием, заставить носить кандалы. — И всё же, почему ты сидишь здесь? — вдруг сказал Килл. Он стал вертеть в руках то, что держал до этого ровно. Немного напрягая глаза, Эрр смог различить не только грязно-рыжий цвет предмета, но и его контур, когда черноглазый поднял его над головой, потянувшись. Игрушка. Пауку отчаянно захотелось эту игрушку украсть и рассмотреть поближе, забрать себе, поиграться с этим милашкой. Кажется это собачка, да? Эррор любит собак. И тех больших, что проживают неподалёку, и тех средних и маленьких, которых он видел в фильмах. Собаки милые и любят своих хозяев. А ещё любят свою жизнь, какой бы она ни была, любят нежно и искренне, так, как ни один человек не любит. Наверное. Эррор не знает, как любят люди. — Наверное Хорр оставил тебя тут. Хотя зачем?.. Ты вроде в его кровати спишь и он тебя любит. Хм. А может это Эррор? Эх… Ну и чёрт с ним, — вздохнул черноглазый, а после обратился к игрушке вновь, — Пошли со мной на улицу? Пёсик, конечно же, не ответил. Хотя его мордашка была такой счастливой, что Килл улыбнулся, удостоверившись в том, что собачка не прочь прогуляться. Коротковолосый заткнул игрушку под подмышку и скорым шагом погнал к выходу. Паучок, как хвостик, побежал за ним. Дверь аккуратно отворилась, впуская в подвал свежий воздух, и Киллер вышел, глубоко затягивая еле чувствующийся запах цветущей черешни, перемешанный с пылью. Стоило парню отойти подальше, Эррор тоже выскочил из бункера и, крадясь среди кустиков и деревьев, которыми зарос весь город, хитро щурясь на человека, шёл следом. Заговорщически шелестя и пересыпаясь звуком своих шумных разговоров, листва деревьев косилась вбок от ветра. Это завораживало идущих, ведь если бы не листва сейчас, то и Килл, и Эррор рисковали бы остаться в тяжёлой, стоящей комом в груди, тишине. Ни птиц, ни жучков… Сегодня было слишком жарко. А после вчерашней грозы воздух был чертовски влажным, плотным и с каждой минутой, что приближала день к трём часам, он становился всё жарче. Киллер пожалел, что вышел в нагруднике и своих кожаных сапогах, ибо спустя буквально несколько минут пути его ноги уже вспотели, а дышать стало чуть тяжелее. — Эх, Инк говорит, что раньше тут такого не было… Климат всё меняется. Уже как лет десять меняется… Что с этим вашим сраным климатом не так? Вот скажи мне, Пёсик! — парень поднял перед собой игрушку, всматриваясь в её единственный глаз. Он вздохнул. Паук уже почти перестал скрываться, понимая, что Киллер, кажется, потерял бдительность и особо не слушает окружение. Как это хорошо. Хотя гибрид не спешил приближаться, боясь, что его увидят и пошлют отсюда куда подальше. Вдруг после не сильно ровной дороги среди небольшой площади, выложенной побитой и заросшей цветами и травой плиткой, стал виднеться чистый холмик, который когда-то был насыпью, но теперь покрылся сочной зелёной, прекрасно пахнущей травой. Киллер стал взбираться на него. За ним виднелся густой лес, который поглотил собой пол города, будто наступая огромной живой волной, забирая свою, некогда отобранную людьми, землю. Ещё два шага и коротковолосый с удивлением увидел чёрную макушку, что примостилась на ровном, поросшем мхом, камушке. Что он тут делает?.. Коротковолосый обошёл, сделав небольшой крюк, глядя на лежащего земле Найтмера, что тихо посапывал во сне. Бархатную кожу лица, подрагивающие ресницы, мягкие черты, роняя капли света сквозь крону высокого дерева, освещало тёплое солнышко. На груди лежала раскрытая книга со случайно подогнувшимися страницами, а тонкие пальцы еле сжимали тёмную, плетёную обложку. Видно парень уронил её на себя, разморённый теплом этого весеннего дня и насвистыванием ветерка. Паук, наблюдавший за этой картиной, сразу подметил, как пришедший с игрушкой парень нежно и внимательно разглядывает спящего. Что он такого там увидел, что так ропотно улыбается, сжимая в руках Пёсика всё сильнее с каждой минутой? Наконец-то Киллер пошевелился и присел на корточки у ног Найтмера. Эррор задумался о том, что Найт в спокойном состоянии по сравнению с коротковолосым, выглядит как тростиночка, которую можно легко поломать сильными руками… Но этого, почему-то, Килл ещё не сделал. Эрр бы попытался, не будь прямо сейчас здесь посторонних. Но вот черноглазый потянулся к плоскому, скрытому под тёмно-фиолетовой рубашкой, животу спящего, коснулся его пальцами, но тут же убрал руку, как от запретного сладкого плода. Ещё с пол минуты парень безмолвно глядел на черноволосого, а после, отложив игрушку, ухмыльнулся. — Проснись, самурай! — воскликнул он, переминаясь на одно колено и ставя замотанную в бинт от локтя до кончиков пальцев и облачённую в перчатку руку на ногу. Вздрогнув, Найтмер приоткрыл глаза и моментально нахмурился, глубоко вздохнув. — Мх… Ты не сильно похож на крутого чувака из той игры, — сонно промурлыкал черноволосый, — Разве что одной деталью, пхех… — Кхе, а так жаль… Быть Киану Ривзом круто. — Так зовут персонажа? — Нет, актёра. — Оу. Я не знал, — сказал парень, приподнимаясь и смотря на книгу, — О, нет… Я монстр! — Эй, ты чего? — Килл плюхнулся рядом. — Я помял её! Чёрт… — черноволосый грустно посмотрел на несколько загнувшихся страниц. Он бережно огладил ровными пальцами помятые места, — Как я мог так поступить с тобой, дорогуша?.. — Найти, мы можем пригладить страницы и положить на книжку что-нибудь, чтоб они точно выровнились, — парень осторожно облокотился об округлое плечо парня, аккуратно проводя пальцами по неправильному сгибу. — Так-то ты прав… Стоп. Ты назвал меня «Найти»? — возмутился черноволосый, ткнув в мягкую щёчку друга. — Эээ… А нельзя? Дрим тебя так называет, — спросил Киллер, поворачиваясь и чуть не укусив чужой палец. — Съем! — Ты не Хоррор, не съешь. Эх… Дрим мой брат, он с самого детства называл меня так. Они замолчали, ложась на траву. Найтмер отложил книжку, вместо неё взяв игрушечную собачку. Над их головами рвалась небесная лазурь. Пробелы, окрашенные нежно-голубым, серовато-белым и чисто снежным цветом, перистыми крыльями невиданных птиц расстилались на тысячи километров. Шорох вдали, похожий на рык, шелест деревьев, и из-за отливающих салатовым цветом под солнцем листьев огромным облаком высыпалась стая чёрных птиц, чей лепет крыльев раздавался эхом над землей. Найтмер, не сдержав изумлённого вдоха, широко открыл глаза, следя за синхронно движущимися летучими существами, что двигались как один гигантский живой организм. Паук, сидящий в засаде, сам невольно засмотрелся на эти движения птиц. Тысячи шестерёнок приводят в действие завораживающее, громадное летающее чудо в небе… А ведь шестерёнки эти такие маленькие и хрупкие, что не сразу приходит в голову, когда смотришь на столь масштабное, пусть и отречённое от тебя, действо, что в их крохотных грудках колотятся их крохотные сердечки, течёт кровь по тончайшим жилкам. Ещё секунда, и птицы скрылись за золотящимся в лучах холмом, на котором лежали Найтмер с Киллером. — Найт… — тихо обратился к другу Килл, поглаживая свои отливающие медным оттенком серые короткие волосы, — А ты правда хочешь… Уволиться? Просто так взять и уехать?.. После этого вопроса воцарилась тишина. Лишь деревья увлечённо шушукались о своём, всё время поворачивая свои дупла-глаза на лежащих. Эррор придвинулся немного поближе, чтобы слышать разговор лучше. — Эх… — выдал черноволосый после тяжёлой паузы, — Возможно. Я ещё не решил. Я просто… Просто не могу оставаться с Дримом… Мне так… Так плохо, когда я смотрю на него. — Почему же?.. Вы поссорились? Или… — Я просто много думал. Слишком много, и теперь на душе неспокойно. Я так жалею об этом. Но главное, я надумал вот что — Дрим ведь… Он ведь такой эгоист. А ещё… — парень запнулся, — Дрим меня не любит. Этому в доказательство то, что он бросил меня в самом начале. Да и не только тогда, он много раз меня предавал… — Найтмер, — чересчур резко сказал Киллер и привстал, глядя на рядом лежащего сверху вниз, закрывая собой солнце, — Ты конечно частично прав, но то, что твой брат когда-то там проебался не говорит о том, что он тебя не любит. Ты ведь сейчас сам не хочешь осознавать того, что Дрим для тебя пытается сделать всё, что в его силах, лишь бы тебе было хорошо, пусть не всегда получается. Возможно, он таким образом пытается загладить давнешнюю вину, что как бы должно быть эгоистично, но, посмотри — парень махнул рукой куда-то вверх, — Это эгоизм во благо! У него благая цель — осчастливить тебя! Не только конечно, но эта одна из них. Он хочет этого лишь потому, что… Ему это нравится и он любит тебя. И этот придурок костьми ляжет, но добьётся твоего признания. Как бы… И тебе, и себе, понимаешь? Не спорю, иногда это «солнышко» делает и делал по истине тупую, просто отвратительную хуйню, но на это его побуждала лишь необходимость в сложных обстоятельствах. Я не помню, чтоб он хоть раз бросил тебя просто так, — закончил парень, но спустя несколько секунд добавил, — А ещё, Найт, ты тоже эгоист. Очень эгоистичный эгоист, понимаешь? Эту ночь я советую тебе подумать над тем, почему эгоист ты. Вновь молчание. Черноглазый грузно завалился обратно на примятую траву, а Найтмер, кажется, пытался осмыслить сказанное ему. Конечно, небольшое нравоучение не могло резко поменять все взгляды, сформировавшиеся за два года, но… — Допустим, — тихо пробубнил бирюзовоглазый, — Но я всё равно не верю, что Дрим меня любит. Надо сказать, что я вообще не верю, что меня хоть кто-то любит, ты и сам знаешь… — он вздохнул, — И я приму твои слова про «благой» эгоизм. Я согласен с тобой… Уф… Мне теперь стыдно за свои мысли за всё это время. Боже. Я баран. Упёртый баран, не замечающий важных нюансов. Терпеть себя не могу. Может мне стоит постараться вернуться к более спокойному отношению к брати… Брату. — Браааатик, — насмешливо пропел Киллер, — Они-чааан~! — Ой, да заткнись ты, — Найт немного порозовел и отвернулся. Долго молча он лежать не захотел, так что просто громко и чётко сказал свои мысли, наплывшие во время разговора: — Киллер. Как же ты мне нравишься за то, что есть рядом. Ты, как бы, просто помогаешь мне заметить то, что я не хотел замечать и перенаправляешь мои мысли. Поддерживаешь. Не зря я считаю тебя своим… Настоящим другом. Интересно, сколько бы хуйни натворил я, если бы у меня не было такого советчика, как ты, — Найт повернулся к другу и улыбнулся. Киллер немного покраснел и смущённо поджал губы, покосившись в сторону. Гибрид, сидя неподалёку изрядно удивился улыбке Найтмера. До этого момента Эррор не разу не видел, как черноволосый улыбается вот так вот искренне, без насмешки. У него ни одна мышца лица не дрогнула, когда кто-то шутил, делал что-то забавное или говорил приятные вещи, а сейчас… Он, типа, просто лежит и улыбается? Что за бред? — Рыцарь мой, — внезапно обратился к коротковолосому Найтмер, — Донесёшь меня обратно до бункера? А то, хах, у меня тут всё ещё рана под бинтами… Я больной, хромой и покалеченный, — заискивающе проговорил парень, всем своим видом наигранно, крайне насмешливо и приторно показывая образ а-ка «дама в беде». — Конечно, мой принц, — ответил Киллер, поднявшись и сразу подхватывая друга на руки, прижав к груди, тяжко выдохнув из-за жары. — А книжку? — Ой, сейчас. Коротковолосый присел на корточки, придерживая «принца», подтянул к себе книгу и закинул её на Найтмера. Тот, в свою очередь, прижал её и игрушечную собачку к себе. Парни неторопливо двинулись по холмику вниз, до разваленной площади. Эррор притаился за кустами, а после шмыгнул за ними. — А что это за книга? — тихо спросил Киллер, чтоб не нарушать идиллию момента. — Сборник рассказов Джека Лондона. Очень люблю его читать. Ох… Любовь, смерть и север. Вот. Ещё плюс написано просто, содержательно, да и истории цепляют, порой так сильно… — размеренно отвечал Найт, — И, знаешь, герои рассказов так похожи на нас. Всё же люди во все времена были до безумия похожи. Любят жизнь, пусть им и ужасно плохо. Пусть они не осознают это, но любят жизнь. — Так всё же получается, что даже я жизнь свою люблю? — Да.

***

— Малыш, иди пожалуйста сюда!.. — нежно подзывал Дрим, поджимая губы, — Я обещаю, что не сделаю тебе больно или плохо! Прошу, спустись!.. — Я сказал живо к ноге, тварь! — перебивая брата, уже на пределе терпения, вскрикнул Найтмер. — Блин, ребят, просто позовите Инка, — спокойно произнёс альбинос, вклиниваясь между братьями. — Да он ушёл неизвестно куда! — громко возразил золотоволосый, тоже уже начиная беситься от этой ситуации. — Ну тогда не давите на него! Налетели как два коршуна на мышку, он вон, в угол аж забился! — уперев руки в бока сказал Кросс, фыркнув. Они вчетвером были в одной из лабораторий: Дрим, Найтмер, Кросс и Эррор, весь зашуганный и забившийся в угол у потолка головой вниз. Паук громко шипел на каждого находящегося напротив него, скрутившись в малюсенький ощетинившийся комочек, растопырив лапки, таким образом держась за стены. Это чем-то напоминало картинку с парнем, окружённым тремя динозаврами, которую Эррор видел когда-то давно на стареньком компьютере, который каким-то волшебным чудом работал. — Вот какого хуя ты туда залез, а? — спросил зашедший в лабораторию Даст, размахивая длинной палкой, — Сейчас мы тебя собьём… — Не надо никого сбивать! — праведно размахивая руками, воскликнул веснушчатый, подбежав к пыльному и вырывая палку из его рук. — Эх… Ну вот кто знал, что Эрр так отреагирует на вид хирургической кушетки, — садясь на стул сказал альбинос, вздыхая. — Раз не хочешь моей помощи, — обратился сероволосый к Дриму, — То я пойду дрыхнуть, — прохрипел Мёрдер, вальяжно выходя из лаборатории, напоследок рыкнув что-то угрожающее пауку. — Чёрт, глупый ребёнок! — взревел черноволосый, взбешённо глядя на гибрида, — Неужели просто нельзя послушаться нас, а? А Эррор упрямо отворачивал голову. Он не хотел смотреть ни на упрямых людей, ни на злосчастную кушетку. Ох уж этот чересчур светлый белый цвет, пусть и покрытый лёгкими потёртостями… От его вида загривок Эррора вставал дыбом, по коже шли жгучие, неприятные мурашки, а перед глазами вставало жуткое воспоминание: огромное количество крови, залившее собой и пропитавшую до нитки мягкое покрытие кушетки, отвратный, кислый, пробирающий гнилой запах этой самой красной жижи, склизкие комки, тогда ещё пауку непонятных, внутренних органов, и врачи-роботы, скрывшие свои несуществующие лица за медицинскими масками, склоняющиеся над окровавленным телом. Но чьим? Этого мутант не помнил и помнить совершенно не хотел. Как и всю эту картину. От возникшего в голове вида Эрр поёжился, зажмурил глаза и попытался сильнее вжаться в стену, хотя куда ещё? — А давайте отойдём и просто подождём, когда он спуститься?.. — предложил Кросс. — Ну, это как бы хороший вариа- — начал золотоволосый, но его грубо перебил Найт. — Нет! Нам нужно исследовать эту тварь, и как можно скорее. Нельзя давать времени уйти! — Найтмер, — почти что прошипел веснушчатый, складывая руки на груди, — Пожалуйста, слышишь? Пожалуйста, прекрати обзывать его тварью. Если ты будешь так к нему относиться, то, возможно, он может разозлиться!.. — парень исподлобья взглянул на трясущегося в углу Эррора. — Я убью его быстрее, чем это случится, — выкрикнул старший и пнул неподалёку стоящую табуретку. Вдруг он поднял её и с криком кинул ею в паучка. Кросс уже взволнованно подскочил, а Дрим готов был ругаться и кричать на брата, но многострадальная табуретка целенаправленно попала в стену рядом с Эррором, но не в него. — Да что ж ты творишь?! — выкрикнул солнечный, — Ты мог попасть в него! А что было бы, если бы ты ударил слишком сильно? Он мог упасть и свернуть шею! — Во-первых, я не собирался его случайно убивать, — краснея от раздражения начал Найт, — А во-вторых, дорогой братец, он должен знать, кто тут главный и наконец-то спуститься! Паучок же смотрел на сломанную о стену табуретку и мелко подрагивал, всё так же пытаясь не поднимать взгляд на людей и лабораторию, а в голове крутились судорожные мысли. Почему на него кричат за то, что ему страшно? Почему это опять происходит? Зачем им садить его на эту ужасную белую штуку? Паук не хочет, что бы эти люди тоже достали острые страшные инструменты. А они казались хорошими… Но теперь паук ещё больше не доверяет приютившей его компании. А ещё безумно обижен. За что? Ему ведь правда страшно. Спор братьев, разразившийся на весь бункер, внезапно притих, потому что Найт замолчал. Он удивлённо взглянул на паучка, с сильнейшей досадой видя слёзы на смуглом лице. Неужто так сильно напугал? — Ну вот что ты сделал? — опять начал Дрим, но брат коротким движением руки попросил того помолчать. — Эррор, — обратился черноволосый к гибриду, — Я, эм… Прости меня. Обещаю, что если спустишься, то я не буду тащить тебя на кушетку. И стульями больше кидаться не буду. Только не реви, хорошо? — вкрадчиво и предельно осторожно проговорил Найтмер, делая свой голос помягче. Было видно по лицу, что говорить так ему непривычно, но он старался этого не выдавать, медленно протянув руки к пауку. Но чтобы не слышать этого хныканья… Честно говоря, Найтмер крайне не любил, когда плачут дети. На взрослых плевать, сами разберутся, а вот дети… И Эррор казался ему ребёнком, пусть и во взрослом теле. Довольно умным и смышлёным ребёнком. Дрим, видя смягчившийся взгляд братца, еле сдержал все свои умилённые звуки. Как же ему нравилось, когда старший переставал орать и беситься, немного обнажая свою более светлую натуру. Внутри что-то загоралось и золотоволосый таял, как обычно бывает от тёплых слов близких, от уюта какого-то приятного места или от тихого вечера с кружкой молока в руках. Эррор же такому изменению поведения был рад, хотя слезать совершенно не спешил. Не верил. Мало ли что выкинет этот сумасшедший? — Вот это вы внезапно перестали кричать, — вдруг вклинился в наступившую тишину Блуберри, стоя в проходе, — Всё никак? — он глянул своими небесными глазами на паука и приветливо ему улыбнулся. — Боится кушетки, как огня. Может его уже кто-то пытался обследовать? Бывшие учёные, например. Или посланники какой-то из сторон. — начал предполагать парень со шрамом на лице, разглядывая паучье брюшко. — Ох… Всё за вас делать надо. Кстати странно, что он к Дриму не пошёл… Кхм, так вот, — Блу встал под паучком, — Иди ко мне. Не бойся нас, дружок! Мы лишь хотим проверить здоров ли ты. А то мало ли что? Давай, спускайся. От доброго голоса, не измучанного долгим ожиданием, как у остальных, гибрид немного расслабился. — Тебе не нравится кушетка, да? — продолжил голубоглазый, — Мы можем прикрыть её, например, одеялом? Сделаем тебе кроватку. Ты просто полежишь, а мы тебя осмотрим! Не бойся, малыш. Я хочу лишь помочь! Клянусь! И… — вдруг он вытащил из-за своей спины Пёсика, — Я дам тебе им поиграть, если слезешь. Найтмер опустил руки и фыркнул. А Эрр ещё немного помялся, выдохнул, утёр слёзы и наконец-то очень-очень медленно слез и пристроился рядом с Блу, в котором видел некую защиту от возможных выпадов от остальных. Игрушка попала в чёрные лапки, и Эррор счастливо улыбнулся. Гибрид даже был удивлён, что звёзды сошлись именно так. Он об этой игрушке с самой первой встречи с ней грезил, а тут такая удача! Тут Кросс поднялся. — Пойду одеялко принесу, раз надо, — сказал альбинос и развалистой походкой поплёлся из лаборатории. Берри присел рядом с пауком, решая погладить его чёрные волосы. Мягкая ручка, конечно же, встретила сопротивление в виде незлобно ощетинившегося гибрида и его острых паучьих зубов. Дрим, понимая что ситуация практически улажена, стал доставать инструменты, периодически поглядывая на паука и своего друга. Поразительно, как Берри пришёл и в секунду всё уладил, говоря практически то же самое, что и Дрим. Золотоволосый даже почувствовал лёгкую, колющую зависть, которую сразу постарался запихнуть подальше. Обидно немного. Да… Всего лишь обидно. Найтмер хотел уйти, но встретился с Кроссом, который передал ему подушки, а сам понёс к кушетке одеяло. Черноволосому ничего не оставалась, кроме как помочь обустроить импровизированную кроватку. Очень скоро Эроор уже практически добровольно забрался на мягкую, скрытую одеялом и подушками кушетку, устраиваясь поудобнее. В объятиях он сжимал собачку и рассматривал всё вокруг. Пожалуй, в обнимку с Пёсиком ему было намного спокойнее.

***

На сереющем небе белым молоком разлился солнечный свет, прямо у самого горизонта. Синеватые облака выглядели как водная гладь снизу, словно весь разрушенный город вдруг под вечер погрузился в воду глубокой, серой от отражений и выцветшей травы, реки. А то светлое небесно пятно — это расступившиеся потоки, сквозь которые из мира иного в этот могут попасть неосторожные чудесные корабли, разбивая свои выстроенные из жести и дерева лёгкие корпуса, крылья свои дробя о каменные развалины, погребая призрачный экипаж под звенящими обломками. Вдруг в голове промелькнула мысль: а что если живность, обитающая под небесными волнами для жителей наверху — лишь рыбки, отлавливаемые для питания? Почему нет? Вполне возможно. А может людей они сейчас пытаются сохранить также, как эти самые люди — оставшихся китов и дельфинов? Интересно, а была ли война там, наверху, раз некоторые аспекты так похожи? Именно этот сюжет видел перед собой Инк, сидя на дереве, что вырывалось из высокого холма своим мощным стволом. — Всё началось небом, но вновь закончилось войной, — тихо проговорил сероволосый. Медленно холодало. Ветер поднимал мелкие волоски на изрисованном узорами теле, нежно опаляя дорожками своих прохладных поцелуев кожу сквозь прочную одежду. Вдруг в сумке на поясе загудел телефон. — Добрый вечер, я диспетчер, — улыбнувшись, поднял трубку и начал Инк. — Где тебя носит? — послышался не сильно довольный голос Дрима. — Где-то, друг мой. Где-то… — прошептал парень в трубку. — Пф… Возвращайся уже. В любую минуту может дождь ливануть, как вчера. — Вернусь обязательно, но сначала дорисую кой-что, — промурлыкал художник, откинувшись на ствол и глядя на свою картину. Да, художник обожал выходить на улицу и рисовать. На коленях были разложены масляные краски, в руке — большая доска со смешанными цветами, а на небольшом холсте красовалась вышеописанная картина неба. Мелкие мазки словно пытались подражать и мягким линиям великих классиков живописи 15 веков, и броским, грустно-вьющимся мазкам Ван Гога. Ещё чуть-чуть, и работа будет благополучно окончена. — Хорошо, рисуй, — после короткой паузы раздалось в телефоне, — Эррор ждёт тебя больше всех. Наверное ты произвёл на него впечатление а-ля «самый-загадочный-гей-на районе», вот он как-то… с тобой побыть хочет. Художник ухмыльнулся: — Как прекрасно. Как хорошо… Хах. Ну, пока что - пока, солнце моё, — пропел последнее Инк и сбросил. Кисточка, замучанная, грязная и погрызанная, продолжила наносить краску на шершавый, плетёный холст. Инк не смог удержаться и не нарисовать на последнем выданном ему на эти два месяца холсте именно ту идею, что крутилась в голове, а не реальный вид. Небесный корабль с каждой минутой прорисовывался всё лучше, и казалось, что вот-вот он и правда неизбежно столкнётся с землёй. На щетинистом, испачканном краской и въевшейся грязью лице появилась очень странная улыбка, но тут же пропала. Со стороны леса, на севере, вдруг послышался ужасающий рёв, пробирающий до самых костей, будоражащий всё внутри. Даже сероволосый поёжился, пусть на данный момент был не очень восприимчив к эмоциям. Рёв разнёсся вновь: протяжный, раскатистый как гром, смешивающий в себе громкое коровье мычание и хрипяще-гортанный рык волка. Казалось, что это существо так близко… И именно от этого становилось страшно. Ведь в этом мире это может быть кто-угодно, и то, что это что-то было опасным — не вызывало ни малейшего сомнения. Лишь только жуткая неизвестность взревела ещё раз, Инк заулыбался, всем сердцем уже желая побежать туда проверять, что же это за чудище. Глаза загорелись огоньком, руки нервно закрутили кисточку с краской на кончике. Парень, вслушиваясь в рёв, повторяющийся всё чаще, дорисовывал. Любой другой человек уже бы бежал прочь со всех ног, пытаясь скрыться от проникающего в кожу и кости рыка, наполняющего своим мертвенным холодом всё вокруг, ломая что-то внутри головы. Но не Инк. Ему нравится. Он привычен к таким обычным, для него, звукам. — Хм… Эрр, если бы не твоя милая мордашка, я бы пошёл туда прямо сейчас, — сказал парень сам себе, начиная собирать свои вещи. Холст был любовно забран с собой, краски запиханы в коробку, а кисть по имени Бруми — заткнута за ухо. Прыжок с дерева, тихое ругательство по типу: «Ой болит всё, разваливаюсь», и Инк нехотя стал удаляться от загадочного леса, крики из которого уже прекратились. Неумолимо темнело. Теперь и над погребающей весь город небесной рекой мерцали звёзды, к сожалению не видные для Инка. Он в последний раз оглянулся и с трепетным вздохом увидел, как из чёрной чащи показались еле светящиеся огни неизвестного происхождения. Они рассыпались все в одном месте, как паучьи глаза, мигнули, а потом исчезли.

***

— Ну же, Эрр, ложись давай, — сонно проговорил Инк, стоя над паукообразным и потирая переносицу. Уже был час ночи, и большая часть команды давно мирно спала в своих комнатах. Но Эррор и Инк, как было понятно, досиделись допоздна за попытками чтения. И, ах, как же художнику было хорошо. Его смуглый друг сидел рядом, держа книгу и внимательно слушая, как правильно прочитывать буквы, как произносятся слова. Вот только Эррор отказывался говорить хотя бы элементарные звуки, пусть знал, что его голос уже слышали, когда тот вскрикивал. Это было художнику не очень понятно, но упрашивать он не стал и просто продолжал объяснять. Но сейчас оба уже очень сильно устали. Инк большую часть дня метался по улице и выискивал что-то важное (конечно же, прерываясь на рисование), а Эррор во время проверки много волновался, что оказалось истощающе для вечно спокойного паучка. — Да откладывай уже её, друже, — качая головой и забирая из чёрных рук книгу, сказал парень. Художника, честно говоря, сильно поражала тяга Эррора к изучению новой информации. Он впитывал рассказанное ему как губка, горя желанием и пытаясь читать самостоятельно. Настоящий ребёнок. Нехотя проводя такую интересную книжку про вымерших животных взглядом, Эррор лениво забрался на мягкую кровать. Тело приятно заболело после не шибко удобной полусогнутой позы, глаза расслабились под закрытыми веками. Эррор приобнял игрушечную собачку, всё это время лежавшую на кровати, и ухмыльнулся. Паук проурчал, как котик, наполнив комнату этим незамысловатым уютным звуком. — А можно я эту ночь тоже на кровати посплю?.. — положив голову на мягкий матрас, сказал сероволосый. Его тут же стукнул в лоб кончик красной лапки, и взгляд ярко-лимонных глаз недовольно вперился в гетерохрома. — Ладно, хорошо, молчу, лежу. Инк плюхнулся на пол. В голове его вновь всплыл тот страшный рёв и стал тянуться, тянуться и тянуться до самого момента, когда Инка со сладкими объятьями Морфей увлёк в своё чудесное царство. Что же живёт в лесу со стороны севера?

***