Найти свою Леди

      От автора: Кто там жаловался, что у Луки нет страданий? Ну, так получите и распишитесь. (Может, к концу главы он и покажется кому-то ещё более Марти Стьюшным, но хотя бы и более живым при этом.)       И да, я опять решил «переключить буковку» в имени.       В начале текста использован фрагмент песни «Black Halo» группы Kamelot, ближе к концу — фрагмент песни «Всадник из льда» группы Эпидемия в транслите.       И вообще, глава душевнокопательной и мозговыносящей получилась.       Так что отринь надежду, всяк сюда входящий, впереди — 20+ страниц угара и ползанья по битому стеклу. P.S. Ух ты! 77 ждущих! Мой личный рекорд! Ребят, надеюсь, я вас не разочарую. Хотел успеть до НГ, потому глава может быть недовычитанной.

*********

      Волна. Тёмная волна подхватывает доску для сёрфинга и буквально швыряет её о чёрную скалу недалеко от берега. К счастью, удар приходится вскользь, и ему просто обдирает кожу на руке, а поток тут же относит его немного в сторону. На краткий миг кажется, что самое страшное уже позади, но он-то видит, как поднимается новая волна. Видит, и знает, с какой яростью она вновь обрушится на него. Обрушится, вырывая руки из плечевых суставов, треща рёбрами, выбивая воздух из лёгких, пытаясь пробить солёным молотом барабанную перепонку насквозь. Или стихия не будет развлекаться и сразу размозжит ему голову о чёрный гранит?       Лишь неимоверным усилием воли Лука вынырнул из пучины воспоминаний о первой и единственной попытке заняться сёрфингом «самостоятельно», но боль в груди от этого не уменьшилась.       Да, сейчас он не барахтался в воде, мутным сознанием приказывая телу любой ценой отплыть подальше от смертоносных глыб.       Но проблема была в том, что сейчас у него не было и берега!       Ядовитая ярость и неверие захлестнули его сознание, выбивая почву из-под ног. И если ярость была той силой, что могла помочь ему сражаться с ситуацией, то неверие было гораздо худшим врагом! Потому что неверие — это пассивное, преступное ожидание «новых доказательств» для уже свершившейся реальности! Реальности, что готова перемолоть в порошок любого такого «ожидающего».       — Ч-чё-орт! — стиснул он зубы и вцепился пальцами в волосы, отказываясь верить в то, что видел.        «Господи, как я мог настолько ошибаться?!» — билась в голове одна-единственная мысль.

***

      — Да! Какая волна негатива! — прозвучали слова под мерное жужжание раскрывающихся створок на окне. — Просто идеальная жертва! Жаль только, Адриан ещё слишком близко к источнику… Впрочем, никто же не заставляет меня направлять акуму в атаку немедленно!       И меж пальцев, затянутых в перчатки, заклубилась тьма.

***

      Все твердят, что многие знания порождают многие печали, и лишь немногие на собственном опыте испытывают, что именно это значит.       Многие плачутся об «обманутых надеждах», но, как правило, они и близко не представляют, что такое «обманутая убеждённость»!       Он слишком долго жил с их семейным проклятием — с проклятием ощущения чужих душ!       Потому что крайне мало приятного в том, чтобы слышать всю ту невысказанную злобу, что кто-либо затаил на тебя.       Потому что безмерно трудно не начать выспрашивать подробности, видя в чужих мыслях тайну.       Потому что горше всего, заметив чарующую мелодию любви, осознать, что звучит она для другого!       Но вот довериться подобному чутью и быть однажды им обманутым — гораздо опаснее, чем, ступив на внешне твёрдый лёд, тут же провалиться в скрытую полынью!        «Но я же прямо сегодня чувствовал, что её не тянет к Адриану! Да, когда-то она была влюблена в него, стремилась завоевать его сердце, но сегодня она вела себя с ним, как друг!» — убеждала одна часть сознания. — «И его ведь тоже тянуло не к ней!»        «Но ты же только что видел, как Адриан обнимал Кагами, а она в ответ тянулась к нему за утешением!» — безжалостно вторила другая.       Он знал, что часто кажется окружающим каким-то «не от мира сего». Эдаким вольным ветром, призраком, чьё присутствие можно ощутить, но которого нельзя поймать, нельзя ранить.       Да, он привык уклоняться от чужих эмоций играючи, закрываться от них за ширмой из собственных мелодий на гитаре, но иногда он ненавидел себя за то, что он не может — не имеет права! — позволить себе большего. (И случай, когда он сам пал жертвой акумы, лишь укрепил его мнение на этот счёт.)        «Уж не потому ли тебе в душу так запала именно Кагами? Да, Маринетт — мелодия мира, её скрытая пружина и сердце мироздания. Но любая пружина бесполезна без окружающего каркаса, любое сердце ранимо, если его не защитить рёбрами. И именно люди, подобные Кагами, способны стать не просто каркасом — рёбрами жёсткости!»        «Так не пора ли хотя бы попытаться ей соответствовать?»       Он почувствовал, как медленно, плавно напряглись лопатки, как потянули за собой и весь остальной торс, возвращая ему прежнюю, твёрдую и уверенную осанку. Он машинально прикрыл глаза, чувствуя, слыша, как в его собственной мелодии появляется новый, напористый мотив. Мотив, от которого веяло непоколебимостью горных льдов и жёсткой, холодной силой арктического ветра.       

Come wind, come snow, come winterland       I have resigned myself to death

      Его взгляд машинально скользнул по помещению снизу-вверх, цепляясь за «невинно ожидавшую» его девичью фигуру.       

Come will to show the hidden hand       So I can draw my final breath

      И он, сжав губы в тонкую линию и расправив плечи, шагнул к ней.       

You could take me higher        So you said, I trusted you

      — А что же ты не занёс коробки в класс? — невинно-невинно похлопала ресничками Лила, для пущего эффекта ещё и укоризненно коснувшись уголка губ пальчиком.       Он просто сделал ещё один шаг.       

I may be a liar       But betrayal lies on you

      И неожиданно поймал себя на мысли о том, что ему забавно наблюдать за ней.       Наблюдать за тем, как искорки торжества в её глазах сменяются растерянностью, а затем и… ужасом!       

I can feel when the journey ends

      — Может, омлет и нельзя приготовить, не разбив пары яиц. Но и только разбив их, блюдо не сделать, — он приблизился ней так, что между ними не осталось и полуметра. — А много ли проку в одних лишь осколках скорлупы? — приблизился, нависая над нею всей своей неотвратимой мощью.       

Final call for a last defence

      — П-при чём тут какие-то яйца, омлеты, и… И вообще! Почему ты даже не зашёл в кла… — лиса предприняла отчаянную попытку вырваться за флажки.       

Darkness come tonight

      — Зачем? — дёрнулся уголок его губ в какой-то усталой, грустной ухмылке.       С такой, наверное, в средние века палачи подходили к эшафоту, увидев на нём своего соседа или знакомого. Ведь умерщвлять, в конце концов, тоже работа, которую придётся делать.       

I have no fear of what you hold

      — Ч-что значит, «заче…»       

Darkness come alive

      — Зачем такие, как ты живут?       Она не осмелилась отвести взгляд от его налитых кровью глаз, и потому, разумеется, не видела, как у него побелели костяшки пальцев. Но ей хватило и одного хруста.       

You are the stories I’ve been told

***

      — Да, да, ДА!!! — сжались кулаки, обтянутые чёрной кожей. — Да вы издеваетесь просто! Буквально нарываться на акуму с такими эмоциями, и делать это в считанных метрах от Адриана?! Нгх! — злодею оставалось лишь приказать тёмному мотыльку сделать ещё один круг под потолком.

***

      Лила была опытной лисой, и потому обычно ей удавалось исподтишка устроить всё по собственному желанию, не встречая при этом особого сопротивления — у каждого ведь есть своё слабое место, на которое можно надавить, или своя сокровенная мечта, посулами которой можно запудрить мозги.       Иногда, впрочем, она сталкивалась с девчушками, встающими у неё на пути из-за собственных принципов (как Маринетт) или собственной глупости (как Хлоя). И обычно это заканчивалось плачевно для самих соперниц.       В совсем уж редких случаях, когда удача упорно оказывалась не на её стороне, а все планы шли под откос, ей приходилось сталкиваться с угрозами, или даже ответным шантажом.       Но ещё никогда ей не угрожали физической расправой! Аннигиляцией!       Тем более, в такой форме!       И самым жутким было то, что угрожал ей сейчас Лука!       Тот самый, который не далее как вчера одним своим появлением спутал ей все карты.        «Тот самый, который спокойно сообщил, что пойдёт ва-банк!» — услужливо подсказала память.       Тот самый, который видел её насквозь.       — Зачем? — прошелестел его голос из едва приоткрытых губ, и…       И она даже не смогла осознать, когда именно гнев в его взгляде сменился всепоглощающей горечью. Он реально смотрел сквозь неё! Так, словно её тут вообще не было.       — Зачем ломать жизни других? — вопрос, минуя его язык и её уши, ввинтился прямиком в её сознание — так, словно этот змей только что открыл свои телепатические способности.       — Зачем пытаться чужими обломками мостить свою дорогу?!       И она утонула. Утонула в боли невероятного знания, в аду чужого бесконечного одиночества. Такого, ради избавления от которого готов разрушить мир.       Она смотрела в его глаза, и само окружающее пространство, казалось, меняло свои очертания.       Они стояли на заснеженной вершине мира — даже выше неё, стояли в абсолютной тишине, и абсолютном одиночестве, укутанные нещадным рёвом дикого ветра.       Одиночество.       Осознанно или нет, но одной этой эмоцией он пробил её защиту до самого основания, до самого сердца.       Но, как ни парадоксально, сейчас в нём не было ни единого порыва к мщению — лишь отчаянная попытка… понять?!       Одиночество.       Лила не знала, как и почему, но взгляд этих льдисто-голубых глаз был подобен взгляду с той стороны зеркала, с той стороны памяти.        «Милая, прости, немного задерживаюсь на банкете, но клянусь-клянусь-клянусь, праздники будут только нашими!» — всплывает обрывок маминой фразы из телефонного разговора.        «Ох, да, я помню, что завтра премьера, на которую мы хотели вырваться, но, понимаешь… После торжественного приёма в консульстве нам устроили закрытый показ, и я боюсь, что с моим длинным языком я просто растреплю всю интригу, так что, может, сходишь сама?» — очередная отговорка накануне долгожданной премьеры, накануне обещанного выходного.        «Ну, как прошёл твой первый день на новом месте? Надеюсь, без передряг? А если и не так, то ты только глянь, какая погода за окном! Уверена, небольшая прогулка обязательно поможет тебе развеяться! А заодно и окрестности получше узнаешь, м?» — милый щебет матери, забывшей о начале занятий у дочери.        «Дорогая, меня угостили на корпоративе неким иностранным блюдом shashlik, и кое-кто из коллег считает, что холодным он гораздо вкуснее, к тому же, не так брызжет жиром. Так что приятного аппетита!» — записка у миски в холодильнике накануне дня рождения.        «Я знаю, как сделать твои выходные ещё лучше! Дом в твоём полном и единоличном распоряжении! Так что можешь приглашать, кого захочешь! Кстати, я учла, как сильно ты промучилась с упаковкой подарка в том году, так что в этот раз на всякий случай даже лентой не стала перевязывать» — «великолепный» сюрприз. А она ведь. Просто. Хотела. Семейного. Рождества.       День за днём, разговор за разговором, нить за нитью, она рвала отношения с собственной матерью, вымораживала в сердце то место, где некогда плескалась любовь. Тренировалась находить тончайшие нити лжи и манипуляций в чужих словах, училась сама плести паутину интриг и обмана, чтобы укрыть себя под этой вуалью тончайшей работы. Чтобы создать себе иллюзию того мира, который мог бы быть настоящим!       В свои юные года она была уже слишком опытной в вопросах общения и манипуляций. Те из сверстников, которых она могла прочесть за считанные секунды, были ей не ровней. Те из них, кто осмеливался бросать ей вызов, «внезапно» сами оказывались вычеркнуты из чужих жизней. Оставались лишь взрослые — эти высокомерные снобы, считающие себя априори более умными и умелыми, чем она.       Она была обречена на одиночество. Обречена своей силой, своим умением запутывать чужие жизни.       Пока не встретила того, кто оказался на той же вершине одиночества, научившись не отвергать, но слышать других.       Его губы дрогнули в лёгкой, горькой усмешке.

***

      Он ненавидел.       Ненавидел Лилу и ненавидел её очень лично.       За то, что она была лгуньей. За то, что строила козни Маринетт. За то, что, чёрт возьми, растоптала ростки его отношений с Кагами!       Где-то на задворках разума он понимал, что подобная агрессия до добра не доведёт, а какое-то шестое чувство било тревогу из-за мрака, сгущающегося где-то над их головами.       Но сейчас ему было плевать. В кои-то веки кто-то смог пробить броню его спокойствия. Пробить не из-за его друзей, как в случае с наглой кражей идей «Кошечек» Бобом Ротом и его сыночком Ксавьером Ивом (более известным, как XY-й), но из-за его собственных чувств.       Нет, он не собирался вновь становиться пресловутым «правосудием с мечом и весами в руках». Теперь он собирался стать самим мечом!       — Зачем такие, как ты живут? — фраза сорвалась с губ сама собой, в точности отражая мелодию в его сердце.       И в чужих глазах зародился страх.       Страх не за неудавшуюся интрижку, а за собственную жизнь!        «А действительно… Ведь чем раз за разом разрубать клубки чужой лжи — не проще ли взмахнуть клинком один раз? Просто прицелившись в саму пряху!»       Ярость вновь вспыхнула… и тут же погасла, взорвавшись в его собственной голове ужасными, болезненными воспоминаниями.       Глушитель. Хотя правильнее было бы… Безмолвие.       Многие помнили грандиозный скандал, произошедший после признания Боба Рота в краже чужой идеи. Чуть меньшее число просто радовалось очередной победе героев над Бражником. Единицы знали, какой ценой далась им эта самая победа.       И лишь один парень с окрашенным в голубой концами волос знал, что платить эту цену пришлось вовсе не героям.        «Ты — музыка, что звучит у меня в голове с нашей самой первой встречи. Я никогда не дам тебя в обиду».       Признание, вырвавшееся на свободу само. Призвание, заставившее его бежать и от самой Маринетт, и ЛедиБаг и, если вдуматься, от Бражника. Потому что такова плата за его эмпатию.       Одиночество.       Он уже не мог с уверенностью вспомнить, многое ли из того, что ему известно сейчас, он знал уже тогда, но он точно не мог забыть, как он бежал.       Бежал, умышленно выжигая из сознания саму гипотезу о том, кто скрывается под масками.       Бежал, умышленно выбирая самый неудобный маршрут до мэрии, чтобы дать героям время.       Бежал, умышленно влезая в чужую ловушку с «Супер-Шансом, призванным даже без голоса».       Бежал, умышленно жертвуя собственными чувствами.       Бежал от себя.       Бежал, терпя собственную боль, потому что не хотел причинить её ещё кому-либо!       А затем сам обрушил все свои труды, повторив признание ещё раз!        «Зачем ломать жизни других?» — прозвучал вопрос то ли в сознании, то ли в реальности.        «И неужели, если ты тогда не поддался даже настойчивому зову акумы, ты готов теперь ступить на сторону тьмы добровольно?!»       Где-то в самом глубоком уголке разума прозвучала тихая, грустная усмешка.        «Всё верно. Как однажды бесконечно мудро заметила Кагами, настоящий клинок проявляет твёрдость не в том, сколь безжалостно рубит чужие головы, а в том, сколь долго он остаётся в ножнах…»        «И, выходит, между путями «ветра», способного обогнуть преграду, и «клинка», способного эту самую преграду прорубить насквозь, не так уж и много различий. Потому что для тебя оба этих пути приведут к отказу от самого преодоления преграды. Приведут к одиночеству.»       А потому…       — Зачем пытаться чужими обломками мостить свою дорогу?! — сорвались с его губ слова, обращённые не вовне, но вглубь самого себя.       И вновь вихрь эмоций закружил его. Закружился вокруг него.       Отчаяние и горькое осознание неизбежности собственного одиночества превратились из лезвий, терзающих разум и душу, в его же собственную броню.

***

      — За-ши-бись! — раздались хмурые аплодисменты под куполом, озарённым светом, падавшим сквозь распахнутый витраж. — Ещё один с «автоподавлением колебаний» нашёлся! Люди! Ну вот чего вам нормально не психуется, а?! — и он машинально повёл рукою, отзывая акуму подальше, к крыше здания.       Не потому, что Адриан по-прежнему был непростительно близко с потенциальной жертвой.       Просто теперь чёрному мотыльку было банально не за что зацепиться.

***

      И вдруг сквозь спокойствие «глаза бури», сквозь стену собственной сдержанности он вновь услышал чужую мелодию.       Робкую, неуверенную, забитую, забытую, а теперь вновь пробивающуюся наружу, подобно крошечной травинке в трещине асфальта. Пробивающуюся затем, чтобы вспучить эту самую мостовую, разломать, разорвать эту толстую, искусственную корку, сковавшую живую землю!       Одиночество.       Вновь то же самое чувство, но уже чужое, другое, искреннее. Замешанное на многолетней обиде, на обманутых надеждах, на разрушенных планах и детских мечтах, на потухшем очаге уюта.       И Лука неожиданно остро осознал, что его ледяная «пустыня» одиночества — жаркая, наполненная жизнью саванна по сравнению с тем безлюдным адом, в котором живут другие. Другая.       У него-то всегда были хотя бы поверхностные, но знакомые. У него были хоть и немногочисленные, но истинные друзья. У него, чёрт возьми, был самый главный тыл — семья!       А вот её мир был даже не безлюдным, а безчеловечным! Таким, где любой встреченный homo sapience — не потенциальный собеседник или союзник, а лишь инструмент, препятствие, а если не повезёт, то враг!       Повезёт, если враг! Потому что с таким можно хотя бы поговорить! Понадеяться на ответ от него!       Уж не потому ли, и при обращении в Вольпину, и при обращении в Хамелеона Лила была готова стать кем угодно, лишь бы не оставаться собой?!       — КАК ты живёшь с этой болью? — этот вопрос не шелестел призрачным выдохом, не срывался с губ — он просто вспыхнул. Одновременно. В двух сознаниях.       Заглушив в обоих тихий скрип двери.

***

       «И в ожесточённой борьбе Томоэ Цуруги буквально вырывает премию «родитель года» из рук Габриэля Агреста!» — мысленный конферансье не только звучал, но и выглядел, как Плагг! Разве что, в пижонском фраке и с цилиндром набекрень.       Адриану оставалось лишь мысленно усмехнуться и качнуть головой, плотнее прижимая к себе Кагами.       Со стороны кому-то могло показаться, что эти двое замерли, как самая настоящая пара, но этот кто-то не мог бы ошибиться сильнее.       Именно в эти мгновения их отношения окончательно переходили из романтической плоскости в исключительно дружескую. Ведь ради любимых мы стремимся стать идеальными, убрать или хотя бы скрыть собственные недостатки, пороки и слабости — для друзей же всё это торжественно поднимается на боевое знамя, чтобы под сенью этого стяга вместе влететь в очередное совместное приключение.       Со стороны кому-то могло показаться, что Адриан Агрест был одним из самых несчастных и одиноких подростков Парижа. (Да, известной, красивой, баснословно богатой моделью, но моделью, запертой в золотой клетке.)       Что ж, значит, этот кто-то ещё просто не познакомился поближе с Кагами Цуруги.       Да, если задуматься, и Адриан до этого не знал её вовсе.       Безусловно, появление юной особы в алом костюме на отборе у д’Аржанкура было более, чем эффектным, да и позже на всех совместных тренировках она сражалась подобно фурии, перевоплощаясь, перерождаясь в истинную богиню боя и непревзойдённого мастера клинка.       Вот только причина подобной лёгкости и раскованности и заключалась в том, что это было единственной свободой, дозволенной ей.       У Адриана были хотя бы тёплые воспоминания и детские фотографии с матерью.       У Кагами — лишь вырезки из газет с её интервью, данными в дни рождения самой девушки.       У Адриана был стеллаж с дисками для музыки, мультфильмов и сериалов.       У Кагами — лишь стенд с медалями и призами их семьи едва не от сотворения мира.       У Адриана был отец — да, в последнее время почти всегда занятой, холодный и нелюдимый — но всё же участвующий в его образовании хоть изредка.       У Кагами — лишь семейные легенды и лекции на тему чести Рода, Клана и Линии Крови, восходящие традициями фехтования даже не к деду, а чуть ли не к эпохе Ямато.       У Адриана были хотя бы Натали и Горилла.       У Кагами — лишь бесчувственная железная машина с искусственным, синтетическим голосом и такой же исполнительностью.       Одиночество.       Верно говорят, что всё познаётся в сравнении.       Раньше Адриан порою жаловался на то, что после ухода матери он стал одинок в этом мире.       Что ж, теперь он встретился с истинным одиночеством!       С тем, где даже свобода и общение — не просто по строгому, а по неукоснительно исполняемому расписанию!       У него-то хотя бы был Плагг и возможность становиться Нуаром в неожиданные моменты!       Для Кагами же, как сама она грустно шутила, единственными уважительными причинами для отмены тренировок были акуманизация (её самой или «текущего» тренера), ну и смерть. Впрочем, последнее — под вопросом, «ещё не проверяла».       Но она привыкла ко всему этому. Привыкла к жесточайшей дисциплине, к тому, что даже слепая мать побеждает её, и потому (порою) не ставит ни во что. Привыкла к тому, что за каждым её шагом следит не только строгая родительница, но и словно бы духи всех предков.       — А я-то жаловался, что устаю на фотосессиях! — криво усмехнулся парень, когда в чужой отповеди возникла небольшая пауза для нескольких рваных вздохов.       Жизнь действительно невыносима, когда весь окружающий мир — один сплошной журналист-фотограф-блоггер, стремящийся не просто увидеть — запечатлеть на камеру каждый твой шаг, а лучше — каждый твой промах.       Но когда весь окружающий мир является для тебя судейской коллегией, жизнь превращается в ад!       Именно поэтому когда-то Кагами и влюбилась в Адриана — потому, что он был первым, кто хотел устроить с ней реванш не из-за чьего-либо проигрыша, и не ради каких-то там эфемерных «баллов» соревнования. Он хотел сразиться с нею вновь во имя честности! Во имя справедливости!       Простое человеческое понимание и вызов на ответный бой не ради результата, а ради самого процесса, ради упоения боем — вот и всё, что понадобилось, чтобы продрогшее от холода семейного клинка сердце начало оттаивать!       Чтобы из сердца, вопреки всему, полному если не любви, то признательности к матери, проклюнулся нежный росток чувств к юному Агресту.       — Как ты вообще не убила её за все эти годы?! — только и мог качнуть головой Адриан, крепче прижимая к себе знакомую и машинально поглаживая её по плечам.       — Пробовала, да не получилось, — отшутилась (ли?) Кагами со слабой улыбкой на губах.       — И ты после всего этого по-прежнему продолжаешь уважать её?!       — На себя-то посмотри, — тихо фыркнула девушка. — Если верить слухам, так твой отец тоже не образец мягкости и тепла, — она легонько усмехнулась, заметив, как мило насупился собеседник. — А вообще, я действительно по-своему восхищаюсь мамой. Для фехтовальщицы, олимпийской чемпионки, лишиться зрения… да ещё и в её отнюдь не преклонном возрасте… Я бы, наверное, после такого сломалась!       — Ну уж нет! — фыркнул теперь уже Адриан, поморщившись. — Прости, но как-то это плохо вяжется с образом «наглеца в красном», мало того, что опоздавшего к началу отбора в секцию д’Аржанкура, так ещё и навязавшего ему собственные условия сдачи экзамена!       И они вместе захихикали.       — Ну ладно, со мною мы, вроде бы, разобрались, — отсмеялся Адриан, подмигивая собеседнице. — Но что насчёт Луки?       На щеках девушки в кои-то веки проступил румянец, и она машинально чуть отвела взгляд в сторону.       — Только не говори мне, что он втайне занимается фехтованием и сам обучил д’Аржанкура парочке приёмов! — в притворном ужасе отпрянул прочь Адриан.       — Ну… Если позволить ему вместо шпаги орудовать собственным языком… — с не менее показной задумчивостью протянула Кагами в ответ.       — …а лучше — так сразу гитарой! — охотно подхватил парень. — Причём в качестве ударного инструмента! — и они вновь рассмеялись.       Но даже сквозь чужой смех Адриан почувствовал, сколь болезненна тема музыканта для девушки. И потому неожиданно прямолинейно заявил ей:       — Ты вовсе не обязана рассказывать мне что-либо, если не хочешь.       — Я знаю, — грустно усмехнулась в ответ она, вновь отведя взгляд в сторону и поджав губы. — Вот только больше мне… некому об этом сказать! Хех! Ну, разве что ему самому!       И она призналась. Призналась, как сильно сперва ненавидела музыканта, его свободу, доступную ему волю! Он был подобен ветру, готовому в любой миг сорваться на все четыре стороны, или столь же неожиданно затихнуть, затаившись в ближайшей подворотне — не чета клинку, заточённому в ножнах, но не имеющему права на отдых, едва он извлечён из них.       Невольно вспомнились её собственные первые перепалки с этим несносным, невыносимым, и при этом парадоксально манящим своей невозмутимостью парнем!       Он не злорадствовал над нею, не пытался унизить или умышленно больно задеть за живое — нет! Он просто играл с нею, играл на ней — так, как это умеют делать только дети, открывая душу нараспашку, в порядке вещей навязывая другим свои правила, но и столь же охотно принимая чужие.       По-своему, это было уже даже не игрой, а танцем, дуэлью: возникнуть из ниоткуда, окружить со всех сторон, подставиться под удар, и тут же ускользнуть из-под её острот, чтобы немедленно перейти в контрнаступление.       Вот только для него это была не продуманная игра и идеально спланированная стратегия, а жизнь.       Просто жизнь.       Вольная и свежая, как тугой поток ветра.        «Уж не потому ли он так сильно запал мне в душу? Тем, как он, «уважая» рамки и условности, демонстративно пренебрегает ими!»       Подобно тому, как клинок нуждается в ограничениях — если не ножнах, то хотя бы перевязи — так же и воздух нуждается в свободе, подобной дыханию. Ведь не на выдохе ли создаёт мелодию флейта? И не свободный ли воздух дрожит под смычком скрипки и меж струн гитары?       Лука не просто жил для себя — он показывал ей, какой могла бы стать её собственная реальность! Учил её видеть эту альтернативу! Слышать её!       Она хотела постичь это искусство. Хотела и боялась, что рано или поздно очередной порыв этого ветра просто выбьет у неё из лёгких весь воздух, небрежно подхватит и унесёт неизвестно куда.       Но, чёрт возьми, она уже была готова ступить на этот путь! Шагнуть по нему дальше!        «Пока он сам не начал лезть к Лиле с поцелуями!» — вскипела ревность.        «Пока ты сама не поцеловала Нуара у него на виду!» — горько усмехнулась память.       — Эм… ну да, не очень-то красиво по отношению к Луке вышло, — хмыкнул Адриан, машинально взъерошив волосы на затылке, и между друзьями повисла короткая пауза. — Я могу поговорить с ним… В смысле, в образе Кота… — наконец, несколько неуверенно предложил блондин, чем заработал лишь тихую, горькую усмешку в ответ.        «Найти новый путь, присмотреться к нему, влюбиться в него, самоуверенно сделать по нему первый шаг, наивно рассчитывая при необходимости перекроить саму тропу на свой лад… и заблудиться, потеряв проводника… собственноручно оттолкнув его!»       — Нет… — она, пусть и с неохотой, но сделала тот выбор, что считала единственно правильным в этих условиях. — Боюсь, в этой истории и так уже слишком много героев, и повторный выход на сцену одного из них лишь запутает всё ещё больше… К тому же, — её губ коснулась грустная усмешка, — иногда мне кажется, что Лука — из тех людей, что знает об окружающих куда как больше, чем они сами. Из тех, кто по первым аккордам может угадать всю будущую мелодию… И как знать, не услышал ли он фальшь в моей собственной ду…       — Э, нет! — решительно запротестовал Адриан, почувствовав, что подруга вот-вот скатится в пучину самобичевания. — Так не пойдёт! Кагами! — он подхватил её руку и ободряюще сжал пальцы. — Помнишь, чем закончился наш первый поединок?       — Тем, что твоя знакомая из-за личных симпатий присвоила победу тебе, — сумрачно буркнула девушка, буравя собеседника тяжёлым взглядом.       Адриан невольно прикусил губу и чуть не покраснел.        «…из-за личных симпатий!» — эхом повторило сознание ключевой момент.        «Кретин! Натуральный тупица! Ведь мог бы догадаться о чувствах Маринетт уже тогда! И уже с тех самых пор…»       Он отвесил себе мысленную оплеуху: «Соберись!»       Но перед внутренним взором уже всё равно появился гаденько ухмыляющийся Плагг:        «И после этого люди говорят, что трудно понять девушек?! Фех! Посмотрели бы вы лучше на олуха, который сперва сколько там месяцев волочился за ЛедиБаг, потом буквально в одночасье переключился на другую брюнетку с хвостиками, а теперь, едва ли не в самый разгар веселья, вместо того, чтобы ухаживать за новой пассией, сидит в обнимку с девушкой, которая когда-то сама по нему сохла, и помогает ей разобраться в чувствах к кому-то третьему! Остановите планету, я сойду!»        «Зачем я вообще завёл этот разговор?!» — мысленно зарычал Адриан сам на себя.        «Затем, тугодум ты эдакий, что хотел блеснуть обалденной, с твоей точки зрения, аналогией, но даже ни на секунду не задумался, какие именно ассоциации и воспоминания эта самая «аналогия» вызовет у других! Да и у тебя, в общем-то!»        «Так! Хватит! Соберись!» — мысленно сжал кулаки парень. — «Чёрт возьми, я и правда теряю время! Да, прямо сейчас я пропустил удар, но не фехтование ли научило меня тому, что пропущенный удар вовсе не равносилен поражению?! Кстати, по сути, именно это я и хотел сказать Кагами!»        «Ты точно уверен, что проводишь сеанс психотерапии для этой твоей Цуруги, а не для се…»       — Вот именно! — выпалил Адриан, силясь заглушить чужие голоса в собственном воображении. — Победу присвоили мне, и ты ушла, готовая смириться с поражением, готовая принять «судьбу» и пустить всё на самотёк! Но вспомни, как всё обернулось в итоге?! Ты прошла! И не потому, что достойно показала себя на повторном спарринге, не потому, что д’Аржанкур оценил по достоинству тебя уже в первый раз! А потому, что в твоём сердце настрой на победу звучал с самого начала! — он поймал её взгляд и крепче сжал её сильные пальцы. — И, говоря о звучании, по-моему, один музыкант уже затронул струны твоей души! И, что важнее, тебе понравилась эта мелодия! — он позволил себе лёгкую усмешку. — А значит, дело за малым! Просто так же, как и в прошлый раз, вновь встать после краткого падения. Встать и претворить внутреннее желание в реальность! — и стиснул чужие пальцы ещё сильнее.       Она поджала губы, и что-то в её взгляде изменилось. Сдвинулось с мёртвой точки.        «Мой бой ещё не проигран!» — блеснуло в её сознании, и Адриан, словно угадав чужую мысль, широко улыбнулся.       — Вот он! Тот настрой, что нам нужен! — он по-дружески хлопнул её по плечу и потянулся вверх, побуждая встать.       Кажется, через щель неплотно прикрытой двери полыхнуло красным, и тут же раздался звук сродни нетерпеливо взвизгнувшей гитаре, готовящейся к концерту.       — Ну что, идём? Кажется, там как раз самая движуха начинается! — заговорщицки подмигнув подруге, он шагнул к двери и взялся за ручку. — А ведь именно после подобных концертов некоторые особенно отчаянные фанатки прорываются к своим кумирам за кулисы! — произнёс он вслух, игриво передёрнув бровями.       Но в голове всё равно настойчиво звучала другая, гораздо более желанная часть: «И именно на таких концертах признаются в любви всей своей жизни!»       И он распахнул дверь перед Кагами.       Перед собой!

***

      Она устала. Устала от своего чёртового перфекционизма!       Казалось бы, на ней — красный с чёрными пятнами костюм, дающий привилегию прыгать прямо по крышам, игнорировать красный сигнал светофора (ну, мало ли) и вообще срываться с места и мчаться прочь без каких-либо объяснений, но нет!       Она всё равно потратила несколько бесценных секунд, не просто напомнив Хлое о тематике вечера, но и подсказав ей первый образ, первую ассоциации.       — Орхидея. Ваниль, — отчеканила Леди, выскакивая прочь из помещения.        «Всё правильно. Такая же нежная, такая же утончённо-благородная, такая же… нуждающаяся в опоре?!»       Героиня невольно моргнула.       Если бы кто-нибудь всего пару дней назад спросил её, что она имеет в виду, давая блондинке подобную цветочную «характеристику», последняя ассоциация была совсем иной.        «Такая же паразитирующая!»       Потому что если и был на свете эталон золотой молодёжи, то им, бесспорно, являлась именно Хлоя Буржуа! Молодая зазнайка, живущая и держащаяся на плаву исключительно благодаря положению и связям папочки. Лишите эту золотоволосую девочку отцовского покровительства, и она обратится буквально в ничто. Даже дорогущие апартаменты на последнем этаже «Ле Гранд Парижа» принадлежали не ей! А без помощи верного дворецкого или Сабрины она даже чай себе заварить не сможет, не обжегшись кипятком, или не поранившись саше с пакетиком. Хотя какие ещё саше, какие пакетики?! Эта девочка изволит пить лишь листовой чай из эксклюзивных поставок!       А выходит, ей просто не хватает опоры, поддержки, веры со стороны хоть кого-нибудь в то, что она способна на что-либо сама!       И получается, что её жизнь, несмотря на обилие слуг и подхалимов, полна… одиночества!       Красная фигура замерла прямо в распахнутом окне и оглянулась на Хлою, неуверенно, но всё равно настойчиво пытавшуюся приладить кусок гофрированной бумаги на собствнный гипсовый лубок.        «…ведь супер-героя определяют не костюм и не мускулы, а сердце!» — сейчас эта фраза отдавалась в сознании укором.        «Ты правда собираешься покинуть девушку с загипсованной ногой, чтобы пойти, поглазеть на то, как в соседнем помещении Нуар раскрывает свою личность и признаётся в любви кому-то?!» — усмехнулась некая часть её сознания. — «Я даже не знаю, к чему это ближе: к эгоизму, или к мазохизму?»       — Онгх! Давай сюда, я помогу! — обречённо вздохнула Леди, спрыгивая обратно внутрь помещения.

***

      — Ну, и с чего же подобная щедрость?! — неожиданно вклинился провокационный вопрос в канву бесконечных «приклей чуть выше» и «перевяжи правее».       — Что?! — опешила Леди, машинально вскинув голову вверх, и тут же напоровшись на колкий, ехидный, высокомерный взгляд блондинки.       — Ой, вот только не надо мне тут этого! Я же прекрасно видела, что ты куда-то спешила, и переменила своё решение буквально в последнюю секунду.       — Ну… — от простого, в общем-то, вопроса, на щеках героини неожиданно проступил румянец. — Не знаю, — неожиданно призналась она. — Просто вдруг представила, как ты тут пытаешься всё это смастерить… одна, и… — она осеклась, вновь встретившись с насмешливым взглядом.       В голове тут же предстала картина того, как Хлоя ковыляет к двери, громко стуча лубком и голося не то что на весь коллеж — на ближайшую округу, требуя немедленно привести к ней лучших визажистов и костюмеров, «а то она пожалуется папочке»!       Ну, или просто банально звонит Сабрине и требует, чтобы та прибежала к ней на помощь.       — Ну да, — теперь усмехнулась и Леди, правда, в этом жесте было больше грусти, чем веселья. — Знаешь, — она вновь встретилась с собеседницей глазами. — Наверное, мне просто стало грустно от того, что ты никогда не работала с кем-то вместе… — глаза блондинки округлились от изумления, а челюсть совершенно не по-светски отвисла, — …и я захотела это исправить? — ещё одна странная, кривая ухмылка. — Просто, чтобы всё было по-честному? — жёсткий ком в горле. — И-извини! — и, почувствовав, как на глазах наворачиваются слёзы, она просто вскочила на ноги и рванула прочь из кабинета. Рванула, забывшись, прямо сквозь дверь.       И за едва захлопнувшейся створкой полыхнуло красным.

***

      По-честному. По-честному! ПО-ЧЕСТНОМУ!!! — рокотали в ушах собственные слова.       — Маринетт! — раздался сбоку обеспокоенный писк квами, но девушка даже не заметила её. А если и заметила, то это лишь окунуло саму Дюпэн-Чэн в ещё большие глубины отчаяния.        «А ведь Тикки предупреждала меня, что использование суперсил для собственных целей добром не кончится! И вот они, честные последствия!»       Цепочка, казалось бы, случайных, непримечательных событий, до основания разрушивших её картину мира.       Она пошла на сделку с собственной совестью, обманом заставив Хлою работать на себя, заставив её поверить в то, что она-Маринетт будет просто идеальной кандидатурой, чтобы занять внимание Адриана «всего на один вечер».       И каков итог этой манипуляции?!       Чуть не проваленная контрольная по химии, очередная акуманизированная, долгожданное осознание того, что все эти годы она должна была быть не с «золотым мальчиком с обложки», а с       Котом — героем, несмотря на какие-то там маски! И, как мгновенная расплата — его же собственное признание о том, что он любит другую. Его стремление открыться перед нею, его желание получить на это разрешение самой Леди!       О! Как бы она хотела, как бы она мечтала вычеркнуть из воспоминаний и реальности все события последних часов тридцати!       Не чтобы вернуть «залог» и собственную ставку, но чтобы никогда не видеть последствий этого обмена!

***

      — О-онгх! — высокая фигура в фиолетовом устало сжала переносицу двумя пальцами. — Совсем заработался! Опять «коротит» и мерещится негатив столь сильный, что он просто не может помещаться в одном человеке! — повисла короткая, задумчивая пауза. — Может, пора освежить в памяти профильную литературу про всякое там «коллективное бессознательное»? Не, точно коротит — вон, опять отпустило.

***

      На смену отчаяния столь же неожиданно пришло тихое, горькое, размеренное самобичевание.        «А теперь давайте взглянем на «баланс» всей этой операции…»       Если вкратце, то она потеряла практически всё!       Она потеряла тайну личности. Пусть пока и не свою, а всего лишь напарника. («Но кто же гарантирует, что в очередной раз Бражник не захватит девушку Нуара и таким образом не выйдет на самого героя?»)       Она потеряла спокойствие. Пусть пока и эфемерно, всего лишь гипотетически. («Но где гарантии, что, встретившись в очередной раз с Нуаром, мечтательно улыбающимся после свидания со своей девушкой, я не паду жертвой акумы сама?!»)       Она потеряла любовь. Пусть пока не к жизни, но в ней. Ибо, поставив на любовь с Адрианом, оказалось, что она выбрала пустышку. Потому что, погнавшись за фантомом, за призраком, за иллюзией, она не заметила, как прямо из-под носа у неё исчезло настоящее сокровище. Не заметила, как осталась в этом мире одна!

***

      — Маринетт Дюпэн-Чэн! — обречённо, с укоризной вздохнул высокий силуэт. — С моими нервами я сам как-нибудь разберусь. Но ты хоть мотылька-то пожалей, а?!

***

      И в памяти неожиданно всплыло одно-единственное имя, прозвучавшее отчего-то голосом Тикки (и почему-то с вопросительными интонациями):       Лука…       Тот самый, на которого она всегда могла положиться. Тот самый, что на равных с нею сражался против Нефилы. Тот самый, что клялся защищать её хоть от целого мира. Тот самый, что когда-то, по сути, сам признавался ей в любви!       — Вот только облачаться вам, мой защитник, похоже, придётся не в доспехи, а в жилетку! — тихонько, сквозь душащие её слёзы фыркнула девушка, понимая, куда, к кому ей надо пойти прямо сейчас!       Потому что, несмотря на все перипетии, в этом мире ещё оставался хотя бы один человек, который её не предаст нико…

***

      Лука даже не понял, в какой именно момент Лила обвила его шею руками и потянулась вперёд к его губам — лишь едва не захлебнулся в волне чужих эмоций, чужой усталой благодарности и неверия в собственное счастье.        «Ведь двое — это уже не одино…» — сверкнули слезинки в её глазах… и она упёрлась подбородком в чужой палец, а глазами — в грустный, всё понимающий, но всё равно чужой взгляд.       — Не здесь, — тихо выдохнул он в лицо девушки, чуть опуская веки, чем вызвал у неё миг непонимания, и тут же — кокетливую улы… — И не со мной… — слова прозвучали резче, чем щелчок хлыста.       И был всхлип. Из-за спины.

***

      — …гда-аагх! — выбило тихий хрип из лёгких. И она сдалась.       Крах.       Крах всего мироздания, и самой веры в людей.       Крах прошлого, и начало будущего.       Будущего, сотканного из мрака и одиночества.       Из горла сам собой вырвался сдавленный стон, визг, больше похожий на стон гитары, или её же лопающуюся струну, и девушка ринулась прочь.       — Маринетт? — она уже не слышала оклика Луки, не видела, как резко он обернулся,почувствовав её, не знала, какой яростью наполнились глаза Лилы.       Даже не осознала, что громкий шлепок — это не взрыв петарды, а звонкая пощёчина, «на прощание» со всей силы влепленная итальянкой гитаристу.       Вместо всего этого девушке просто хотелось исчезнуть, захлебнувшись в собственных слезах!

***

      — Да-а-а-а-А-А-А! ДА!!! — зарокотал голос под куполом, когда долгожданная цель наконец-то начала удаляться от места, где, согласно мерцающей на планшете точки, находился Адриан.

***

      Есть сорта бамбука, дающие до метра прироста в сутки, или даже больше.       Их ростки даже когда-то использовали для особо изощрённых казней, привязывая приговорённого так, чтобы живой зелёный стержень прошил человека насквозь.       И вот сейчас Кагами почувствовала себя именно такой приговорённой.       Если в клочья были порваны и не все внутренние органы, то сердце — уж точно.       Всё, что она успела заметить сквозь открывшуюся дверь — мелькнувшая на секунду брюнетка, одетая в утончённое, смутно знакомое чёрное платье, и зажавшая от рыданий рот…       И Лука, глядящий вслед беглянке и касающийся пальцами стремительно краснеющей щеки.       Одиночество.       Прежнее чувство нахлынуло на неё со стократной силой.       Одиночество.       Сквозь грохот сердца в груди она уже даже не слышала цокот чужих каблуков по лестнице.       Одиночество.       Она вообще сейчас не видела и не слышала никого и ничего кроме Луки, по-прежнему смотревшему не на неё с выражением искренней печали и муки на лице.       Одиночество.        «Ты всерьёз рассчитывала удержать ветер?!»       Одиночество.       Потому что он. Просто. Выбрал. Другую!

***

      — Да что ж это такое-то, а?! То пусто, то густо! Как я вообще, по-вашему, могу работать в таких условиях?! — скрипя зубами, он силился нацелить акуму именно на ту, что столь долго не давала ему покоя.

***

      Перестук каблуков по ступеням. Темп, которому позавидовали бы чечёточники! Адреналиновый угар, в который не рискнули бы окунуться даже маститые каскадёры!       Ненависть, хлещущая через край; ошмётки гениальных планов, созданных специально для этого чёртового бала, и только что растоптанных, расколотых собственными острыми шпильками.       Одно-единственное желание — не стать серым кардиналом праздника, и не обратить чью-либо жизнь в ад — а просто найти для себя кого-нибудь достойного, обернулась своим же кривым отражением.       Одиночество.       Хуже, брошенность!       Горше, собственная бесполезность!       А всё потому, что он. Выбрал. Другую!       Одиночество.       Она же ведь видела, что Лука тяготится той же пустотой вокруг себя, что и она, пусть и порождённой иными причинами.       Она же ведь видела, что может закрыть собою эту брешь, или хотя бы попытаться дать им обоим шанс найти кого-то своего уровня!       Но он. Выбрал. Другую!       Больше того, он никогда и не покидал её!       Иначе как можно узнать человека даже не по голосу — по сдавленному хрипу?!       — Будь ты проклята, Маринетт Дюпэн-Чэн! — в неконтролируемой ярости выкрикнула Лила, буквально слетая вниз по лестнице, спускаясь вниз, в персональную геенну Одиночества.       И самым гадким было то, что где-то в самой-самой глубине души Росси чувствовала, что получает по заслугам!       Потому что все эти годы она, оказывается, не возводила стены пьедестала, чтобы отгородиться от других, а строила бездонный колодец вокруг себя!       — Будь! Ты! Проклята! — с истошным воплем и слезами, застилающими глаза, она вырвалась на волю, на свободу, прочь из этого чёртового коллежа, посулившего ей Адриана Агреста, как достойный трофей, Маринетт Дюпэн-Чэн, как достойную соперницу, и Луку Куффена, как недостижимую цель.       — БУДЬ! ТЫ! ПРОКЛЯТА! — в исступлении завопила девушка, споткнувшись на последних метрах перед главным входом здания и практически плашмя рухнув на асфальт внутреннего двора, у самых-самых дверей, ведших наружу.       — Будь ты проклята, — одними губами прошептала она, сглатывая слёзы и, дрожа всем телом, садясь на колени. — Будь ты проклята, моя никчёмная жизнь!       Руки сами собою обхватили плечи, утешая впервые сдавшуюся лису.       А в нескольких шагах от неё поблёскивал изящный зажим для галстука, посылая в небо беззвучный сигнал.

***

      Может ли что-то быть горше одиночества?       Разве что одиночество, скреплённое предательством и чужой победой!       Ликуй, Лила Росси! Ты всё же добилась своего!       Сперва — одноклассники, свято верящие в тебя, столь благонравную и альтруистически помогающую окружающим, что Мать Тереза нервно курит в сторонке.       Потом — учителя и родители, из-за твоих козней считающие Маринетт лентяйкой, лгуньей и вообще едва ли не бунтаркой.       И, наконец, он, Лука Куффен. Последний оплот, на которого сама Маринетт могла положиться до последнего.       Тот самый, который буквально сегодня уверял, что защитит её всегда и ото всех, но который и сам пал под твоими чарами!       Всё же, героя действительно определяют не костюм и не мускулы, а сердце. И если в этом сердце — даже в самом-самом далёком уголке поселится мрак, то рано или поздно он захватит героя полностью, и тогда последствия будут во сто крат больнее и горше, чем если бы это был обычный человек. В конце концов, правило «чем больше сил, тем больше и ответственность» никто не отменял.       И вот теперь одна короткая интрижка — всего лишь желание получить платье и понравиться на балу Адриану! — но интрижка, созданная умышленно, с тёмной решительностью в сердце, лишила её всего.       Лишила наивной влюблённости в «золотого мальчика».       Лишила душевного покоя, открыв ей самой глаза на Кота.       Лишила и самого Кота, просто уставшего ждать ответных чувств от героини.       Лишила, наконец, и Луки — того столпа, что совсем недавно казался незыблемым.       Лишила веры в себя.       — Вот бы, ничего из этого не было! — раздался приглушённый рык сквозь слёзы.

***

      — Ау-у-у-у-унгх! — схватился он в отчаянии за голову. — К чёрту всё! — разум пульсировал от накатывающего на него безумия. — Я так больше не могу! К чёрту планы, к чёрту безопасность сына! Я захвачу эту чёртову девчонку и обращу наконец-то её в свою марионетку! А дальше либо прикажу Адриану уехать из коллежа, либо сам отошлю новую злодейку куда подальше, но всё это, чёрт возьми, потом! А прямо сейчас… ФАС!!! — и рука повелительно простёрлась вперёд, будто направляя акуму.       Чтобы через секунду почувствовать, что мотылька… перехватили?!

***

      

Zastyv na vetru

      Может, со стороны эта атака и кажется молниеносной, но для него самого, укутавшегося вихрями адреналина, рука поднимается вверх медленно-медленно.       

U sinego l'da,

      Пальцы осторожно, почти бережно смыкаются вокруг трепещущих тёмных крыльев, и запястье тут же начинает свой путь вниз.       

YA skoro umru —

      Браслеты, подхваченные искусственной невесомостью, скользят вверх по коже, небрежно оглаживая её, а неплотно сжатый кулак уже замирает у самого лица.       

Ujdu navsegda-а-а-а.

      Сквозь неплотно сжатые пальцы видно, как трепещет крохотное, по-своему изящное, и, казалось бы, такое безобидное создание.       

YA veril tebe,

      Но именно от него исходил тот мрак, что давил на него все эти последние минуты. Мрак, предназначавшийся другой жертве.       

A sejchas ya veryu sud'be.

      Не так давно он клялся Маринетт, что будет защищать её не смотря ни на что.       

Svet pogas, ved' solnce zashlo

      Не так давно он самоуверенно заявлял Лиле, что «позволяет себе идти ва-банк».       

Dlya menya navsegda.

      Ну так вот и настал черёд отвечать за собственные слова.       

Navsegda…