Отголоски пустоты

Разбудил меня надоедливый солнечный луч. Видимо вчера, в порыве страсти и нежности, мы забыли зашторить окно. И теперь я страдала от этого. Я приоткрыла глаз. Все плыло, голова гудела от недосыпа. Сколько мы проспали? Два часа? Три? Я протянула руку. Его не было рядом. Вот тут я проснулась окончательно. — Доброе утро, — и я обернулась к выходу на террасу, — Надеюсь не я тебя разбудил. Кофе будешь? Я кивнула и молча наблюдала за тем, как он наливает кофе, разбавляет молоком и протягивает мне. — Вот. Как ты любишь: крепкий кофе с молоком без сахара. — Откуда ты знаешь? — я подозрительно прищурилась. — Я и не знаю. Я прислушался к твоему совету. Теперь я доверяю своим ощущениям. Я пью кофе в постели, по грудь закутанная в темно-синюю простынь. Он стоит напротив и наблюдает. Мы молчим. Я оттого, что просто не знаю, что сказать. А он… он продолжает меня изучать. Дерзко и бесстыдно. Допив кофе, я делаю, едва заметный жест, который красноречиво говорит о том, что я собираюсь выбраться из кровати. Он, молниеносно, оказывается рядом со мной. — Куда ты собралась? — Как куда? В душ и к себе. Хотя даже лучше к себе и в душ. — Вот уж дудки! — насмешливо отвечает он и прижимаете меня к себе так крепко, что я не то что пошевелиться, дышать могу через раз. — Это ещё почему? — сдавленно шепчу я. — Ну, во-первых, ты уже у себя, а во- вторых, у меня на тебя другие планы, — и он нежно, едва ощутимо, начинает меня целовать. Я была права: воспоминания начали возвращаться. Сначала по капле, потом бурным потоком. Все началось с того, что на следующий день после нашего грехопадения мы прогуливались в саду. Жара не спадала. — Как в Феодосии, помнишь? — спросил он и осекся, — Феодосия, Феодосия. Мы же там снимали кино. И ты была со мной… — выжидающе смотрит на меня, я молчу, — Ты почему-то была в гостинице, а я приносил тебе после смены клубнику. А ты пыталась меня прогнать. — Я болела… — Ах, да. Ангина. Ангина же? — я кивнула. Он улыбается и сжимает мою руку в бессловесном порыве. Вечером он вспомнил апрельский Новый год в Ленинграде. Он вспоминал, вспоминал, вспоминал. Важные события и, ничего не значащие, детали. Он вспоминал друзей и родных, детей и жён. Он рассказывал мне свою историю жизни. Только вот меня он никак не мог вписать в эту картину бытия. Что, собственно, неудивительно. Он начал вспоминать ту реальность, которую мы изменили и которой уже не было… — Вот что удивительно, — заговорил он. Я сидела на скамейке. Сумерки спускались на землю. Его голова лежала на моих коленях и он смотрел в чернеющее небо, — Мне вот только что пришло видение. Мне лет 70. Я на сцене своего театра играю пьесу. Мне горько и одиноко. Я один на сцене и в жизни. А потом я вижу тебя во втором ряду. И сразу жизнь обретает смысл. Скажи, это шизофрения? Я схожу с ума? — Нет, не сходишь, — спокойно отвечаю я и перебираю прядки, рассыпавшиеся в беспорядке по его лбу. — Но это же невозможно! Этого не было. — Этого не могло быть, — и испытующе смотрит на меня. — Может да, а может нет, — уклончиво отвечаю я и касаюсь губами морщинки между бровей. — Как это возможно? Только если я уловил шёпот параллельной реальности, и в ней все было именно так… — И такое может быть… — Ты сегодня многословна, — и уже серьезнее, — Что-то не так? — Что ты? Все так! Мне просто хорошо до невозможности! — Неужели, — он, в одно движение, садится рядом со мной и, по-хозяйски, прижимает меня к себе. Немного грубо и порывисто, — А если так? Даже памятуя о том, что мы были единственными постояльцами санатория, мы пребывали в смущении. Быстрый секс на скамейке в чернильных сумерках уходящего дня не входил в наши планы. Однако, мы никогда не могли противиться инстинктам. С той самой первой встречи в гримерке Останкино. — Я вспомнил. Вспомнил тебя. Нашу первую встречу. У меня был концерт на телевидении. Я был уставший, вымотанный. Я сидел в гримерке и дышал. Просто чтобы прийти в себя. И заходишь ты. Я был разочарован. Я устал. Я не хотел никого видеть. Я был страшно зол на себя, что накануне согласился на это чертово интервью. А потом этот приступ нечеловеческой головной боли… И твои руки в мои волосах… а потом… — он, прищурившись, посмотрел на меня, — Потом ты меня поцеловала. И мир перевернулся. Моя жизнь перевернулась с ног на голову… На аллее уже зажглись фонари. Они выхватывали небольшие пятна сада, оставляя все, что находилось от них в двух шагах, в мистическом мраке. Я пыталась понять по лицу моего мужчины его отношение к событиям давно минувших лет. И не могла понять. Лицо его оставалось непроницаемым. — Это плохо? — осторожно спросила я. — Что именно? То, что ты изменила мою жизнь или то, что поцеловала меня первая? — И то, и другое… — И то, и другое прекрасно! Но ещё прекраснее то, что ты со мной. Здесь и сейчас. Как там было у Булгакова? — « За мной, читатель! Кто сказал тебе, что нет на свете настоящей, верной, вечной любви? Да отрежут лгуну его гнусный язык! За мной, мой читатель, и только за мной, и я покажу тебе такую любовь!», — продекламировала я и добавила, — Немного пафосно и самонадеянно, ты не считаешь? — Нет. Хотя… если только совсем чуть-чуть… Пойдём спать? — Вместе? — Конечно вместе. Или ты думаешь, что после всего того, что я вспомнил, я тебя отпущу хотя бы на минуту? Посреди ночи он вспомнил о Викторе и устроил мне допрос с пристрастием: в каких отношениях я пребываю с этим подозрительным типом. Я отчитывалась, как школьница, уверяя его в том, что нас связывают только рабочие отношения. Любимый мне не верил и задавал миллион уточняющих вопросов. Наконец, убедившись в том, что врать не в моих интересах, он успокоился и, наконец, заснул. К исходу первой недели он вспомнил почти все. Я, повинуясь рекомендациям Штульмана и Каца, ничего не рассказывала сама. Он злился, но довольствовался моими сухими ответами. Он свыкался с действительностью. Это было сложно. Сложно вспомнить обе возможные реальности. Ту, в которой он, после вмешательства Виктора, прожил долгую и почти счастливую жизнь и ту, из которой мы, практически, сбежали в 1989 года. Кстати о бегстве. Я понимала, что ещё немного и он в своих воспоминаниях приблизится к прыжку… меня это, честно говоря, пугало. Я все ещё, слишком отчётливо, помнила ненависть в его глазах в тот момент, когда его клона отключили от аппарата.