Антисептик

       — Какёин?       Сосед Джотаро закрылся в ванной. Якобы чтобы обработать порез от сегодняшнего сражения. Что не было проблемой само по себе, но бинты остались там, и левая рука Джотаро снова кровоточит, и. Что ж. Благодаря Нориаки и его панике по каждому поводу он стал чуть более чувствительным, чуть более готовым принять, что так быть не должно. А еще он хочет быть способным снова нормально использовать свою чертову руку.        — Минутку! — кричит Нориаки под шум воды. Тот же ответ он давал и десять минут назад. Его голос дрожит.       Джотаро знает, что не хотел бы на его месте, чтобы его дергали. Но они на своих местах. И там Нориаки, а не он сам. Откуда ему знать, чего бы хотел Нориаки.       Он снова дергает дверную ручку:        — Торчи там хоть всю ночь, мне плевать. Просто дай мне бинты, я не хочу идти покупать еще.       Ничего.       Star дергает ручку, щелкает замком. Теперь дверь открыта, а Джотаро мнется у входа, ведь мало ли он там голый или еще что. Идиот. Он медленно просовывает голову, уставившись в пол.       Зеленый пиджак Нориаки лежит в куче на полу возле ног. Джотаро видит, что штаны на нем, так что он хотя бы полуголый. Смотреть безопасно.        — Какёин?       Он склонился над раковиной. Закатав рукава своей белой рубашки выше локтей, оттирает руку жесткой губкой. Правую руку, на которой еще осталась запекшаяся кровь Абдула, когда они с Польнареффом вернулись в город.       Вода красная.        — Что за хуйня…       Он вырывает губку из руки Нориаки. Может, конечно, слишком жестко, но у него течет кровь. С его ладони огромными пятнами содрана кожа, оставляя наливающиеся капли крови, что чуть позже смешаются с водой. «Что за хуйня», — снова говорит Джотаро и хватает полотенце.       Нориаки неподвижен, но податлив в хватке Джотаро. Позволяет ему обмотать полотенцем свежую рану и ту кровь, что он даже еще не успел смыть. Свободная рука закрывает рот, как будто он сейчас заплачет, или вытошнит, или все сразу. Джотаро без понятия, что делать.       Так что он тянет Нориаки к своей груди. Люди же так делают?       Его хватка достаточно свободна, так что Нориаки спокойно может отойти, если он все понял не так, как тут же и подозревает. Мучительные пять секунд никто не двигается.       А потом Нориаки обмякает. Обнимает в ответ, наклоняется к нему, впивается в майку Джотаро. Находит точку, где шея переходит в плечо, чтобы приткнуться лбом. Он стискивает чуть сильнее, и Нориаки делает то же самое, и они продолжают так делать до тех пор, пока не держат друг друга так крепко, как могут. И на этом он шепчет: «Он не дышал».       Оу.        — Он будет в порядке, — они начинают мягко покачиваться.        — Но он не дышал, ДжоДжо, — он трясется, и Джотаро находит в себе силу сжать еще чуть сильнее.        — Ага.        — Он почти умер. Действительно почти умер.        — Ага. Но не умер же. Он в порядке. Будет в порядке.        — И это мы еще даже не на полпути! — спешно выпаливает. — Кто знает, сколько у ДИО еще есть владельцев стендов и каковы их способности. Мы все умрем…        — Да никто, блять, не умрет, Какёин.       Нориаки вздыхает и внезапно начинает плакать, делая майку Джотаро мокрой. Его слезы такие теплые. Никто и никогда раньше не плакал у него на плече. Это не. Противно, не считая того жуткого звука, что пузырится в горле Нориаки между вздохами и звучит так, будто он задыхается. Этот звук скручивает его желудок.       Он гладит Нориаки по спине, прямо между лопатками, как делает Холли, когда он расстроен и щедр. Как делал Нориаки в Сингапуре. Утешать почти так же приятно, как и быть утешенным. Может, когда они вернутся домой — когда они все вернутся домой — он будет щедрым с матерью чаще.       Он не уверен, сколько времени проходит прежде, чем Нориаки кладет руку на плечо Джотаро и отстраняется: может, минута, может, пять. Он все еще плачет, все еще дрожит, так что, должно быть, это Джотаро что-то натворил. Делает самое успешное в истории запутанное лицо.        — Думаю, тебе лучше отпустить меня, Куджо, — приходит объяснение, — пока меня не стошнило на тебя.       Оу. Он остается рядом с Нориаки, пока тот терпит приступы сухой тошноты над раковиной.

***

      («Мы добьем его вместе, я и ты».       Он снова на улице. Она пустая, если не считать тела в центре. Мертвая тишина. Пахнет железом.       Абдул дышит. Заметно, глубоко, словно спит или, может, медитирует. Он, шатаясь, подходит к нему. Его рот трескается в улыбке, что явно не принадлежит ему, а в руке красивый нож. Чувствует призрачные руки на своих плечах, губы на шее. ДИО сегодня общительный.       «Если хочешь сделать что-то хорошо, сделай это сам. Вот уж истина, правда, Какёин-кун?» — он преклоняет колено у головы Абдула, возле истекающей кровью, но поверхностной раной, в луже крови, все еще расползающейся под ним. — «Нельзя рассчитывать на кого-то, кто выполняет поручения из-за денег, или садизма, или славы. Это ненадежно. Доверять стоит только себе».       Он всаживает нож в череп, туда, куда попала пуля Императора, шевелит им, раскалывая кость с отвратительными трещинами…)       Нориаки просыпается в слезах. Хватается за голову, чтобы выскрести паразита, даже если это будет стоить ему жизни — оно бы того стоило, закрыть ДИО доступ к его телу, к его друзьям — но он просто врезается в корку. Он в Индии, в номере отеля. Абдул жив, а он сам свободен от паразита уже, без малого, неделю.       И Джотаро на его кровати. В абсолютном замешательстве, почти. Почти смотрит ему в глаза. В кепке; должно быть, он не спал.        — Прости, — говорит Нориаки, и от того, что он открыл рот, его начинает мутить. Он плотно сжимает губы. Пропускает волосы через руку. Никак не помогает перестать трястись. — Прости, — на этот раз даже тише.        — Ты не, — он останавливается. Делает что-то странное своим ртом и отворачивается. — Ты еще никогда так не кричал.       Он смотрит на их руки, что лежат очень близко друг к другу на кровати. Джотаро двигает своей едва заметно, чтобы позволить им чуть соприкоснуться. И Нориаки хватается за нее, как за спасательный трос. Чувствует, каким горячим становится его лицо, как это бывает каждый чертов раз, когда Джотаро его касается, но сейчас ему плевать еще больше, чем обычно. Его сосед теплый, и твердый, и настоящий, а раз он настоящий, значит, сон — нет, и он не убийца, что расправился с единственными в своей жизни людьми, с которыми он чувствовал связь.        — Прости, — произносит он снова. Джотаро выглядит суровым. Но не вырывает руку, и секунду спустя сплетает их пальцы. Нориаки тянет свою руку к нему, вокруг пояса, и прежде, чем он это понимает, они снова обнимают друг друга. Джотаро дышит на него, и его дыхание теплое и влажное — дыхание ДИО всегда ледяное — и его губы потрескались там, где прижаты к его ключице. Нориаки притворяется, что так и собирался делать.        — Можем ли мы. Вот так, — выдавливает он.       Джотаро сжимает его сильнее.

***

      Джотаро все еще спит, когда Нориаки просыпается. Он где-то посеял свою кепку — по-видимому, когда-то ночью. Он выглядит намного… мягче без нее и той тени, что она отбрасывает на его глаза. Его брови сглажены, а челюсти не сжаты. Выглядит совсем как ребенок.       («Вы оба еще дети», — он слышит. Звучит как его мать).       Он ведет по линии его носа свободной рукой — другая онемела под грудной клеткой Джотаро — ниже, к шелушащейся коже его губ. Он представляет, как целует его, и не впервые, откусывая те маленькие кусочки. Наверное, это странно, думает он. Но кажется, что так оно и должно быть, этот импульс поиздеваться над Джотаро за то, что позволил ему зайти так далеко.       Его рука движется к подбородку Джотаро, его шее, и он ворочается во сне, притягивает Нориаки ближе и еще больше сплетает их ноги. Их лбы почти касаются. Он наклоняет голову и практически касается его губ переносицей.       Он хочет никогда не переставать касаться этого парня прямо вот так. Мягко, и приятно, и ебись ты конем, ДИО. Но солнце встает, и или Джозеф, или Польнарефф скоро зайдут, чтобы убедиться, что они уже встали, и мысль о том, что Джозеф узнает, что его внук делит кровать с Нориаки, заставляет его тревожиться. Так что.        — Куджо, — Джотаро ворочается, но не просыпается. Нориаки пытается вытащить свою руку; боже, а он тяжелый. — Куджо. Моя рука затекла.       Наконец-то тот открывает глаза, и морщина возвращается. Постепенно смягчается, когда он понимает, где он. Его большой палец трет плечо Нориаки.        — Утра, — говорит Нориаки.       Джотаро говорит его носу:        — У тебя воняет изо рта.       Нориаки фыркает:        — Кто бы говорил! Слышал меня? Пожалуйста, Джотаро, я не чувствую пальцев.        — Это ты хотел спать вместе.        — Я. Не говори так!       Джотаро поднимается ровно настолько, чтобы позволить Нориаки вытащить руку.        — Ну и как тогда я должен это сказать? — он плюхается назад и ведет рукой к поясу Нориаки.        — А мы вообще должны это говорить?        — Думаю, нет.        — Хорошо, — так как к руке возвращается чувствительность, начинается пульсирующее царапанье. Джотаро смеется над ним. Нориаки ловит себя на том, что усмехается его небольшой улыбке.        — Больнее, чем удары Star Platinum по твоему лицу?        — Оставь меня в покое, сейчас же он не бьет меня по лицу, не так ли?        — А мог бы.        — Только, блять, посмей, Куджо…        — Какёин, — он внезапно стал таким серьезным, что на мгновение показалось, что он задет. — Ты сказал «блять». Я так тобой горжусь.       Он фыркает. Поворачивается к нему лицом, все еще потирая руку: — Я же не какой-нибудь ребенок, который никогда раньше не матерился, прояви немного уважения.        — Ты меня обманывал все это время.        — Может, ты знаешь меня не так уж и хорошо?       Он видит, как Джотаро облизывает губы. Не до конца уверен, но ему кажется, что Джотаро тоже смотрит на его губы.       После чего поднимается и хватает свою кепку с лампы.        — Может, и нет.