Антисептик

      Нориаки и Джотаро становятся дерзкими, когда их маленькая банда неудачников начинает путешествовать на машине. Они позволяют себе касаться друг друга ногами, когда они сидят на заднем сиденье — не то чтобы там и без того было достаточно места для парней их габаритов, которых вместе туда запихнули — и близко сложив руки на среднем месте. Хорошо, что Польнарефф и Старик идиоты, думает Джотаро.       Все еще хуже, когда они останавливаются. Они больше даже не утруждают себя расползанием по разным кроватям. Нориаки всегда снятся кошмары, о которых он не говорит, а Джотаро всегда испытывает ту мучительную тревогу, что заставляет его бодрствовать.       Просто так легче начинать ночь — обнимая друг друга. Если обойтись без этого, Джотаро придется наворачивать круги босиком по полу, который, конечно, не грязный, но все равно напрягает. Придется слушать, как Нориаки пытается не заплакать, что является, наверное, Худшим Звуком в длинном списке Неприятных Звуков. Они нашли и лучшее положение тоже (не позу, Нориаки не нравится это слово; он такой привередливый насчет описаний того, чем они занимаются, даже для себя): прижатые друг другу, спина к груди, Джотаро всегда сзади, и его руки сложены на груди или поясе Нориаки, так как он такой ребенок, у которого вечно что-то затекает.       И, более того, они держатся за руки. Иногда даже почти на людях, хотя и никогда в поле зрения Джозефа и Польнареффа. Недолгое сжимание или, если они одни в своем номере, долгие минуты легких прикосновений перед сном. Кажется, Нориаки нравится потирать тыльную сторону ладони Джотаро своим большим пальцем, как и позволять их рукам едва соприкасаться.       (Он не ненавидит, когда его трогают, что бы там ни говорил Джозеф часто и каждому, кто станет слушать. Он просто ненавидит, как это делает Джозеф: без предупреждения, или объяснения, или причины. Внезапно может навалиться всем телом и обнимать слишком долго; хлопать по спине; вешать руку через плечо. Он просто такой чертовски непредсказуемый. Так что Джотаро корчится или вырывается, и Джозеф начинает причитать, что его внук его ненавидит.       Нориаки всегда спрашивает. Не всегда с помощью слов, но спрашивает. Движется медленно, задевает руку Джотаро кончиками пальцев, позволяет его волосам падать на плечо Джотаро целую секунду прежде, чем прислоняется головой. Всегда оставляет возможность отступить.       Никогда не высказывается по поводу того, куда смотрят глаза Джотаро.)       Когда к ним вновь присоединяется Анна и разрушает их дорожную романтику, Джотаро почти начинает злиться на двенадцатилетнего ребенка.

***

      Нориаки никогда еще не видел Джотаро без майки, как и наоборот. Он не очень понимает, как так вышло, что они уже больше недели делят кровать, но почему-то до сих пор так и не дошло до этого… этапа, ну, видеть тела друг друга. Может, это что-то слишком настоящее, слишком намеренное, слишком честное. В конце концов, они же проделывали потрясающую работу, притворяясь, что спать в чужих руках — это то, что делают абсолютно гетеросексуальные подростки.       Но невозможно обработать открытые язвы, которые покрывают их выше пояса, будучи при параде, так что одежда отправляется вон. Кепка остается на месте.       Они оба вялые. Долгий выдался денек.       (Похоже, они сейчас все длинные. И становятся все длиннее).       Они бежали, и истекали кровью, и бежали, истекая кровью, и горели. Что, конечно, хорошо сказалось на тревожности — сейчас, по оценке Нориаки, она на рекордно низком уровне — но плохо сказалось на концентрации.       Их руки трясутся, когда они берут полотенца и ведро холодной воды. Джотаро не может поднять ничего выше головы без дрожи — настоящей дрожи, как было бы с кем угодно — и тихо вздыхает, когда ткань касается ожогов. Нориаки пугает то, как мало делает сам ДИО, мысль о том, что нечто может быть слишком даже для олимпийской терпимости Джотаро к боли. Он притягивает Джотаро ближе, когда заканчивает, и гладит его по спине, как делает он сам, когда Нориаки просыпается от жутко-явственного видения, в котором он убивает своих друзей. Руки Джотаро ложатся на его бедра, выводя круги там, где заканчивается его пояс.       Он, на удивление, мягкий, подмечает Нориаки. Он ожидал, что мышцы Джотаро будут, как его собственные — жилистыми, жесткими и прицепленными к костям, просто больше. Но нет. Хотя его ни при каких обстоятельствах невозможно назвать полным, есть в нем что-то мягкое. Наверняка, именно поэтому из его рук получаются такие хорошие подушки.        — Нормально? — спрашивает Нориаки.        — Ага, — так как он стоит, а Джотаро сидит на кровати, то его губы находятся близко к ключице Нориаки. Так безумно близко для прикосновения. — Твоя кровь течет на меня.       Конечно же, это не так.        — Замолчи, Куджо, — импульсивно — нет, это будет подразумевать, что он вообще об этом думал, — он целует Джотаро в щеку.       Джотаро перестает дышать. Нориаки думает, что совершил ошибку. И не может отстраниться достаточно быстро.        — Прости, мы же не?..       Рука Джотаро быстро взлетает и хватает запястье Нориаки. Держит на месте. Он — боже, он краснеет. Мягко тянет его и натягивает кепку на глаза, даже хотя это будет неприятно. Нориаки сидит, улыбаясь самому себе, и Джотаро пододвигается ближе. Он смотрит в такую далекую от Нориаки сторону, в которую только может, но все равно сплетает их пальцы.        — Клянусь, Куджо, временами я не знаю, чего от тебя ожидать.       Джотаро фыркает:        — Только временами? Я никогда не могу понять, о чем ты, сука, думаешь, Какёин.       Он поворачивается, его губы раскрыты, и бьет Нориаки по лбу козырьком своей кепки.        — Блять…       Нориаки разразился смехом. Кепка сползает еще ниже на смущенное лицо своего хозяина, пока не накрывает кончик его носа. Нориаки тянется к нему, но не трогает:        — Можно я?..       Джотаро обдумывает это, после чего снимает с себя кепку. Швыряет на пустую кровать. «К хуям», — все, что он говорит. Это заставляет Нориаки снова засмеяться.       Он наклоняется ближе:        — Вот так.       Это не совсем первый поцелуй. Нориаки улыбается слишком широко, а Джотаро зажат. Может, от шока. У них обоих обветренные губы, и Нориаки снова начинает смеяться где-то через секунду и вынужден отстраниться.        — Прости! — он закрывает рот рукой. — Прости, я не над тобой смеюсь, Куджо, клянусь! О Боже, я все испортил навсегда, да?        — Меньше болтай, — говорит Джотаро и целует подбородок Нориаки.       В следующий раз им везет немного больше; их губы соприкасаются, и они остаются в таком положении на несколько секунд без происшествий. Но, когда Нориаки открывает рот, Джотаро отшатывается.        — Что? — он снова тревожится. — Мне почистить зубы?       Джотаро снова краснеет. Таращится на рот Нориаки.        — Не в этом дело. Я думал, ощущения будут другими.       Целых пять секунд он пропускает это через себя. После:        — Ты же никогда никого не целовал.        — С чего бы мне?        — Я не. Хм-м, — это не входило в планы. Нориаки и сам едва понимает, что делает. — Это. Я к тому, что мы не обязаны. Так. Если это тебя напрягает?       Джотаро пожимает плечами:        — Кто знает. Это. Удивило меня. Наверное, — он тянется за своей кепкой и сжимает кулак в воздухе.        — Хорошо, — еще один быстрый, целомудренный поцелуй в щеку, — мы будем медленно. Пойдет? И просто. Скажи мне остановиться, если тебе не понравится.       Они проявляют инициативу по очереди, нежно, и сладко, и медленно рассаживаясь удобнее на, честно говоря, отвратительной мотельной кровати. Руки крадутся к плечам — осторожно, чтобы не задеть чужие повреждения — и дальше по бокам и спине. Нориаки ведет, но Джотаро учится быстро и дает столько же, сколько и получает, в до ужаса точной степени. Когда Джотаро в третий раз кусает его за нижнюю губу сразу после того, как сделал то же самое, Нориаки хихикает.        — Я не враг, Куджо. Мы не сражаемся.        — Ясное дело, — но он не поворачивает голову и тянется к своей кепке, так что Нориаки отвлекает его долгим, медленным поцелуем в то мягкое место под подбородком.       Это работает. Очень хорошо работает. «Блять», — вздыхает Джотаро.        — Это ты материшься, чтобы остановить? — спрашивает он шею Джотаро.        — Нет, — почти скулит. Так что он не останавливается. Продолжает касаться губами выступающих сухожилий, продвигаясь к месту, где шея переходит в плечо. Джотаро все ерзает:        — Как ты, блять, это делаешь, Какёин?       Он усмехается. Не может устоять.        — Кто знает.        — Да пошел ты.       Он толкает Нориаки — легко, очень легко — на постель. Тот поднимает бровь, что, он надеется, выглядит лучше, чем ощущается. Джотаро ухмыляется в ответ — так нечестно-привлекательно — наклоняется вперед…       И обе его руки мгновенно сгибаются. Его грудь обрушивается на Нориаки вместе с половиной его веса. Это выбивает воздух из их легких, и так они и лежат, ошеломленные.       А потом Джотаро кричит:        — Да еб твою мать! Сука!       Он повторяет ругательства, пока Нориаки садится снова и тянет его за собой, пропуская его волосы через свою руку и поглаживая его спину.        — Тише, ДжоДжо, я здесь, — он старается не допустить паники в своем голосе.       К счастью, Джотаро восстанавливает самообладание так же быстро, как и потерял. «Просто пиздец», — он говорит абсолютно спокойным голосом, ну разве только немного более тяжелым, чем обычно, и Нориаки расслабляется от облегчения.       Нориаки целует Джотаро в щеку:        — Не продумал такой исход, а, Куджо?       Джотаро говорит плечу Нориаки:        — Просто, блять, заткнись.       Они оба дрожат.

***

      Той ночью они спят лицом к лицу. Джотаро отключается через пару минут, но Нориаки осознанно держит глаза открытыми, взволнованный все более углубляющимся выражением дискомфорта на лице его друга, даже во сне.       Его друга. Который все еще толком не мог пользоваться левой рукой, и вся его грудь была в дырках, которые не кровоточили только потому, что были обожжены. Кто был изранен серьезнее каждого из них, кроме, может, Польнареффа. Чьи легкие, возможно, были все еще повреждены его стендом.       С кем он целовался последний час. Нориаки интересно, поговорят ли они об этом когда-нибудь.       Сонный, он целует нос Джотаро. Наверное, нет. Он думает, что его устраивает такой расклад.