Антисептик

      Ему холодно.       Холодно и тяжело. Тело не двигается и не перестает дрожать. В пальцах и ногах покалывает. Холодно.       Его лицо пульсирует.       Оно чем-то покрыто, и это еще хуже. Его сердце пытается прорвать. Что бы то ни было на его лице. Пытаясь пробить это с глаз. Они теплые. Влажные, и теплые, и замерзающие по краям.       Он двигается. Или кто-то его двигает. Он пытается схватить этого человека — не трогайте меня — но он ничего не видит. Конечно, не видит. Его поднимают, и он бы ударил, если бы мог пошевелиться. Где он…       Его успокаивают. Он издает ужасный звук. Ему холодно…        — ДжоДжо?        — Он еще не вернулся, — низкий, спокойный голос, с акцентом говорящий на японском. Он рад слышать японский. — Скоро будет здесь. Просто отдыхай.       Его спина ударяется о что-то. Не песок. Больше шума, больше успокоений. Рука на лбу, чуть выше пульсирующего места.       (Он слышит, но не обрабатывает полученную информацию:        — Как он?        — Сложно сказать. Он все еще теряет кровь.        — Абдул тоже. Мистер Джостар, если он не…        — Он вернется.        — Я не собираюсь снова смотреть, как он умирает. Какёин тоже.        — Он вернется.)       Ему холодно.

***

      Неправильно это, думает Джотаро, хоронить Н’Дула при помощи стенда. Честно говоря, ему следовало бы сделать это своими руками среди жаркой пустыни. Это человек. Он это заслужил.       Джотаро пытается. Но его руки дрожат. Песок вокруг головы Н’Дула становится коричневым, и к нему липнет кровь и мозги — еб вашу мать, из его головы вытекает ебаный мозг — и он не может отвести взгляд даже после того, как падает на колени и тошнит. Наполовину от ужаса, наполовину от ярости — что бы то ни было, он не может перестать трястись. Хоть руки Star Platinum уверенны. Он делает могилу на скорую руку.       Он натягивает на лицо равнодушное выражение для остальных, когда они появляются на машине, но живот все равно крутит от запаха бензина, тянущегося из машины. Ткань на глазах Нориаки все еще влажная от крови. Сколько времени прошло? Как он может все еще истекать кровью?       Джозеф останавливает его, чтобы тот не врезался. Нежная, совсем не в стиле Джозефа, рука ложится на его плечо.        — Он звал тебя.       Это нечестно. (Он приподнимает плечи Нориаки с сиденья и скользит под них…) Он хочет, чтобы его обнимали, а не чтобы он делал это. (…кладет одну ладонь на его грудь, а вторую — на лоб…) Он все еще чувствует себя на грани срыва, чувствует тот ком в горле, что не проглотить. (…восхищается мягкостью этих ярких рыжих волос.) Он хочет, чтобы остальные исчезли, чтобы он мог таять в умиротворении. Хочет, чтобы Нориаки притягивал его ближе, и гладил по спине, и целовал, и говорил, что он ничего не мог сделать, и это так эгоистично, и ему так плевать.        — ДжоДжо?       Звучит едва ли похоже на него. Голос хриплый, низкий от боли и усталости. Это заставляет его сморщить нос. Какое странное ощущение.        — Ага, — он гладит шею Нориаки сзади. — Это я.

***

      Когда Нориаки приходит в себя под жестким одеялом, пахнущим промышленным очистителем, ему говорят, что ему сделали две операции. Говорят, что видеть он сможет через неделю, но ему придется остерегаться солнечного света минимум полгода. Может, даже всю жизнь. Как ему, думает он, прежде чем ему удается прогнать эту мысль прочь.       Ему говорят, что у него очень преданные друзья. Он отвечает, что знает, но чувствует, как подступают слезы — как бы это было? Плакать под марлевой повязкой, перемотанной вокруг его лица? У него есть друзья.       Друзья, которые приходят его навестить почти сразу после того, как уходит хирург, друзья, которые, как он представляет, боялись за него в холле больницы или ждали звонка в отеле, ожидая новостей. Ему приятно и тепло знать, что они думали о нем, пока не могли его видеть. Он уверен, что раньше никто, кроме родителей, так не делал.       Джотаро говорит меньше всего из них четверых, но остается.        — Я догоню, — Нориаки слышит, как закрывается дверь. Чувствует, как продавливается кровать, когда Джотаро садится рядом с ним, его бедро заметно более теплое, чем постель.       Пальцы касаются его щеки, и он вздрагивает. Почти чувствует, как с него слетает смущение и разочарование.        — Прости, я не хотел, — он тянется туда, где, по его представлениям, должна находиться рука Джотаро, вместо этого касается его груди. — Я не видел. Ну, то есть. Очевидно, — чувствует, как с дыханием Джотаро происходит что-то странное.       Он касается запястий Нориаки и медленно поднимается по рукам, плечам. В конечном итоге, Джотаро его обнимает. Он улыбается, целует шею — его парня?        — Я тоже по тебе скучал.       Это нечто в груди Джотаро снова происходит. Он тянет пижаму Нориаки, да так сильно, что ему кажется, что она порвется, если он продолжит в том же духе.        — ДжоДжо?       Он издает ужасный задушенный звук. Все его тело содрогается, пытаясь сдержать его. Это разбивает сердце Нориаки. Он сжимает его в ответ:        — Я в порядке, ДжоДжо, я рядом. Все в порядке.       Снова этот задушенный всхлип:        — Не. В порядке.       Вот и все, что Нориаки получает от него. Почти невозможно крепкие объятия и не в порядке. И этот ужасный, ужасный звук. Он не может даже представить, какое лицо может делать Джотаро. Ничто из того, что он видел, не подходит под эту эмоцию. Он не знал даже, что у Джотаро бывают такие эмоции.       (Ужасно. Почему он такой ужасный?)       Нориаки нежно обнимает его, повторяя все эти все хорошо и я рядом. Гладит его по спине и покрывает поцелуями, пока Джотаро рвано дышит в его плечо. Он не знает, что делать.       А потом, как по щелчку переключателя, дрожь прекращается, и Джотаро отстраняется. Но Нориаки не готов отпускать его так просто. Не в этот раз. Руки находят лицо Джотаро. Они все еще очень близко; он слышит запах сигарет в дыхании Джотаро. Чувствует, как сжимаются его челюсти, чувствует, как он хмурится или вроде того, и слышит звук в последний раз.        — ДжоДжо? Пожалуйста, поговори со мной.        — Все нормально.       На этот раз наклоняется Нориаки, кладет голову на плечо Джотаро.        — Я. Я не смогу тебе помочь, если ты не говоришь со мной, ДжоДжо. Я хочу тебе помочь.       Он чувствует, как Джотаро сглатывает.        — Все нормально, — ладонь скользит к подбородку Нориаки. — Я хочу тебя поцеловать. Хорошо?       Это такая плохая попытка отвлечь его. Она не должна сработать. Он не должен позволять срабатывать. Но черт, как же он хочет, чтобы его целовали.        — Куда?       Он представляет, каким взволнованным выглядит лицо Джотаро. Как оно краснеет, как он хватается за фуражку.        — Я. Бля, я не знаю. Есть предпочтения?        — В губы было бы неплохо.        — Сука, я думал, ты скажешь что-нибудь стремное.        — Прости, что подал надежду, Куджо.       Губы Джотаро касаются его собственных:        — Заткнись, — шепчет он.       Он будет скучать по этому, думает он, пока будет ждать выписки из больницы. По тому, как запускает пальцы в волосы Джотаро, чувствуя его широкие ладони на спине. Как Джотаро хватает его нижнюю губу, очень мягко прикусывая ее. И по всем более мягким поцелуям, конечно. По нерешительным прикосновениям, неловким объятиям. Но больше, если честно, по поцелуям.       Когда сердцебиение перемещается в низ живота, Нориаки отстраняется. Губы Джотаро секунду следуют за ним, но потом он его отпускает.        — Стремно? — спрашивает Джотаро.        — Заводиться прямо в больнице? Да, очень стремно, Куджо.        — Кому сказали. Заткнуться, — он целует Нориаки в щеку.       Я люблю тебя, думает он вопреки всем представлениям. Вопреки всему, что когда-либо говорили его родители о том далеком, гипотетическом человеке, которого он однажды встретит. Ведь провести вместе много спокойного, бесстрастного времени перед тем, как жениться, и чтобы это время было достаточно хорошим — это все, на что может надеяться кто-то вроде него, не так ли? Я люблю тебя, вызывающе думает он.        — До скорого, — он говорит.