Антисептик

      Поначалу это даже не так больно — когда тебе пробивают кишки.       Это помогает Джотаро сконцентрироваться немного лучше, даже достаточно, чтобы победить в схватке с разумным мечом — ведь все еще было недостаточно странно — и вернуть Польнареффу здравый рассудок. Даже не то чтобы вообще было больно. Оно просто истощает его, заставляя чувствовать себя замерзшим.       («Это кровопотеря, идиот», — он представляет, как сказал бы Нориаки. — «Пожалуйста, приляг, ДжоДжо».)       Затем Польнарефф убегает, чтобы найти Джозефа и Абдула, оставляя его, пока он пытается не дать своим внутренностям вывалиться посреди улицы. Крови много. Может, заставлять Star вытаскивать из него осколок было плохой идеей. Если бы рядом объявился еще один обладатель стенда, то он был бы не жилец, думает он. Такая себе получилась бы битва. Его могли бы даже убить выстрелом в голову. Star Platinum бесполезен, если Джотаро не хватит сил его призвать.       Тошнота и боль подкрадываются к нему в равной мере. Дышать больно, и не дышать больно, и его руки на животе дрожат, и это тоже больно. Он наклоняется вперед, и его рвет кровью, желчью и несчастными остатками обеда, и он уверен, что его разорвет пополам. Лицо горит.        — О Господи…       Руки, сжимающие его плечи, настолько нежные, что он не верит, что это может быть его дед — даже когда Джозеф говорит, медленно и успокаивающе:        — Наклонись назад, чтобы Абдул мог видеть, хорошо, Джотаро? Все будет хорошо. Просто не закрывай глаза.       Он отключается на секунду, а потом смотрит в небо. Джозеф держит его, сжимая одну из его ладоней, и его перчатка пропитывается кровью. Абдул — во всяком случае, предположительно, Абдул — дотрагивается до его раны, и он вздыхает, не в силах даже быть смущенным за этот звук, потому что убежден, что вот так и помрет. Он хочет, чтобы рядом был Нориаки, и его теплые слова и мягкие поцелуи, ладони в его волосах и сзади шеи…        — Джозеф, плохо дело, ему нужен врач.        — Хреново. Можешь найти кого-нибудь, кто мог бы прийти в номер?        — Это займет полчаса, постарайтесь остановить кровь за это время.        — Я нашел несколько полотенец! Вот…       Один из них прижимает что-то к животу Джотаро, и он вскрикивает в плечо Джозефа. Почему он должен быть в сознании (Джозеф утешает его, укачивает, как ребенка…) Почему он не может упасть в обморок или умереть, если это неизбежно? (…кладет руку Джотаро на свое плечо и осторожно приподнимает — все еще больно…) Где же Нориаки, почему это не он его поддерживает?       Его еще дважды выворачивает на Джозефа, пока они идут назад, в отель. Его дед хорошо держится, оставаясь спокойным, успокаивая его и приговаривая, какую большую работу он проделывает. В номере он снимает с Джотаро плащ и майку, помогает лечь, но не трогает фуражку. Очень заботливо с его стороны.        — Дыши, Джотаро.       Верно. Он вздыхает, и это звучит, как всхлип. Его тело дрожит от этого, и дрожь отдается в животе, и это больно. Он натягивает фуражку на глаза. Джозеф потирает его плечо.        — Я знаю, Джотаро, — говорит он. Какая-то непостижимая эмоция окрашивает его голос. — Все хорошо. Просто дыши.       Он снова вскрикивает, когда появляется врач и тыкает в его живот иглой — его уже пробили, разве это справедливо? — а потом наконец-то, наконец-то боль притупляется до чего-то переносимого. Он уныло смотрит в потолок, пока Джозеф все еще держит его за руку, все еще гладит по плечу, и размышляет над странным чувством — ощущать и не ощущать, как его живот зашивают.

***

       — Дед?       Он замерз и находится будто в тумане, и его голос звучит так испуганно в его собственных ушах. Темно. Джозеф сидит у его кровати, читая при свете лампы. Мгновенно оказывается весь во внимании.        — Привет, Джотаро. Ты так хорошо справился…        — Дед, я не чувствую ног, — он чувствует себя на грани слез или паники. Может, и того, и другого. Как он спасет свою мать, если не может даже ходить?        — Тш-ш, Джотаро, все хорошо. Все хорошо, это только временно, смотри, — он запускает руку под его плечи и приподнимает его. В попытке поднять его голову. Но он видит свои ноги, и да, они шевелятся, когда он хочет, пусть даже и близко не так, как стоило бы. Они просто оцепеневшие, как и его пальцы с животом.        — Видишь? Не успеешь глазом моргнуть, как будешь как новенький!       Он вымученно выдыхает:        — Какое сегодня число?        — Все еще пятое, — проверяет часы. — А, нет, прости, уже шестое. Врач рекомендовал тебе неделю постельного режима, — глубокий, печальный вздох. — К сожалению, у нас просто нет столько времени.        — Знаю, дед.        — Тебе холодно?       Так холодно…        — Ага, — его голос дрожит, и это его бесит. Что нужно сделать, чтобы вернуть контроль над ним?       Джозеф поднимается — и секунду спустя его накрывает что-то тяжелое. Он немного ерзает под ним.        — Вот. Теплое и уютное,* — говорит он по-английски.       Дело не совсем в этом. Холод находится внутри него, как лихорадка; прямо в костях. («Это кровопотеря, ДжоДжо»).        — Дед?        — М-м? — он не может выдавить из себя слова. Джозеф сжимает его руку. — Я здесь, Джотаро.        — Где Какёин?       Его дед издает странный звук. Делает еще более странное лицо. Что-то вроде грустной, понимающей улыбки.        — Все еще в Асуане, Джотаро. Или, может, на пути к нам. Скоро догонит.       По мере того, как его снова клонит в сон, он быстро представляет, что против меча с ним сражался Нориаки, прежде чем прекращает и передумывает: Нориаки никогда бы не позволил себе быть одержимым вот так. Тогда представляет его рядом, когда он его сломал. Рядом, чтобы поймать его до того, как он обрушится на колени. Чтобы поднять, прижимая ткань к животу, целуя и называя его идиотом.       Но это не совсем правильно, не так ли? Потому что кто-нибудь мог бы увидеть их. Потому что он не обнимал Нориаки, когда он получил свое ранение в лицо, по той же причине. Потому что он уверен, что Нориаки все еще злится на него за пустыню, пусть даже он и настаивает на том, что это не так.       И все равно он видит об этом сны.       ( — Тише, ДжоДжо, — улица пустая. Пахнет кровью и рвотой, и его живот болит — странно, да? — но Нориаки рядом, и он целует его лоб, гладит по волосам. — Я рядом, — он выглядит немного размыто, как полузабытое воспоминание. Хуже всего пришлось области вокруг его глаз — совсем размазанно…        — Где моя фуражка?        — Можешь надеть фуражку, или же я могу тебя поцеловать. Придется выбирать, — он издает непонятный, недовольный звук. Нориаки говнюк даже в его снах. — Что выберешь, ДжоДжо?        — Поцелуй, — он мурчит и награждает его поцелуем в нос. — Сука, больно.        — Знаю, ДжоДжо. Тш-ш, — он нежно вытирает сначала одну его щеку, затем другую. Он плачет? — Все хорошо, я рядом.        — Больно, — он хватает Нориаки за руку…)       …но нет. Он хватается за простыни, и его дыхание растягивает швы, и жжет так сильно, и он действительно плачет.        — Дед? — Джозеф не шелохнулся. Но начинает просыпаться. — Дед…        — Тш-ш, я знаю, Джотаро, секунду, секунду, все будет в порядке. Я знаю.       Его щиплют за руку. Он плачет — больно — и дышит маленькими рваными вздохами, а Джозеф гладит его по груди, напоминая дышать глубже и говоря, что он в порядке.       После того как проходят, как ему кажется, часы, он прекращает. Голова снова в тумане, а во рту пересохло.        — Что за хуйня, — выдавливает он.        — Прости, Джотаро. Действие обезболивающего закончилось.        — Блять.        — Понимаю. Расскажешь, как себя чувствуешь?       Нет, думает он. Пытается повернуться на бок — он хочет Нориаки — но тело такое тяжелое и не собирается делать то, что он хочет. Перекидывает руку через грудь. И это совершенно не дает того импульса, на который он надеялся.       Джозеф раздраженно выдает:        — Эй, эй, ты что делаешь? Просто скажи мне, чего ты хочешь, Джотаро, я помогу. Не хочу, чтобы твои швы разошлись, — Джотаро не говорит ничего, просто продолжая попытки перевернуться, несмотря на свои онемевшие, бесполезные ноги. — Хочешь спать на боку? М?       А затем Джозеф приподнимает его и устраивает в более удобное положение. Укрывает его и гладит по плечам.        — Проще ведь, когда просишь о помощи, не правда ли?       Заткнись. У него даже нет сил произнести это. Ему холодно, его тошнит, и он хочет Нориаки, и поглаживания Джозефа по спине помогают так мало.        — Отдыхай, Джотаро.