Антисептик

      Внук Джозефа Джостара никогда никого не терял.       У него двое любящих родителей, один из которых — самый поддерживающий человек, которого только знал Джозеф. Четверо любящих бабушек и дедушек, пусть даже ему всегда были ближе они со Сьюзи. Друзей среди одноклассников у него нет, но, похоже, это его выбор, а еще ни в его школе, ни в городе, где он живет, не случалось никаких заметных трагедий.       Джозеф рад, что все обернулось именно так. Сам он не знал своих родителей или деда, погибшего в море, достаточно, чтобы скучать по ним, но потеря тяжело нависала над ним всю его жизнь. Они умерли, чтобы ты жил. Бабуля никогда так не говорила, но он все равно чувствовал это.       Джотаро упрям. И Джозеф благодарен за это. В конце концов, он потому и жив — из-за того нежелания принимать поражение. Но упорство может вызвать проблемы, как он уже хорошо знает, и нет ничего хуже, чем проблема, которую он обнаруживает в больнице спустя полчаса после того, как стенд Джотаро заставил его сердце забиться снова.       Палата пропахла кровью, запах которой доносится от единственной кровати, на которой лежит тело Нориаки. На стойке для капельницы висит пустой пакет от жидкости, а кровать залита кровью и внутренностями. Джотаро стоит на коленях рядом с ней, скинув фуражку и плащ на спинку стула для посетителей. И держа своего… друга за руку. Его трясет от истощения, но взгляд у него жесткий, а брови сведены в решимости. Star Platinum находится рядом с ним, погружая руку в грудь Нориаки.       Джотаро поднимает глаза, когда слышит, как закрывается дверь:        — А вот и ты, старик. Какёину нужен другой врач, этот бесполезен. Порет хуйню типа «Сочувствую вашей утрате…»       Врач, растерянно пытаясь заставить Джотаро позволить перевязать одну из множества все еще кровоточащих ран, произносит:        — Мистер Куджо…        — Вот видишь? «Мистер Куджо»… — глумится он. Сжимает руку Какёина. Костяшки его пальцев белеют. — Ему нужно больше крови, нет никакого смысла Star Platinum запускать его сердце, пока у него не будет больше крови…        — Джотаро, — Джозеф присаживается рядом с ним. Он выглядит таким юным без фуражки, совсем как мальчишка, которого Джозеф брал с собой на море. — Его больше нет.        — И что, старик, тебя тоже больше не было! — но в его голосе слышна дрожь. Истощение. Медленно отступающее отрицание. — Ему просто. Нужно больше крови, ему нужен нормальный врач, они обязаны сделать, блять, что-нибудь, деда!       Деда. О нет.       Джозеф кладет руку на плечи Джотаро. И впервые тот не уворачивается. Дрожь связывает тело в тугой узел, заставляя его задыхаться, заставляя его голос звучать так тихо и убито:        — Почему они ничего не делают, деда? Почему не помогут ему?       Он прижимает своего внука к груди. Обнимает так, как хотел бы, чтобы его обняла мать или хоть кто-нибудь после смерти Цезаря. Джотаро цепляется за руку Нориаки. Понемногу обмякает, чуть дыша.       Джозеф часто думал о том, каково бы это было — слышать, как плачет Джотаро, когда он был маленьким и слишком уж стойким для своего возраста. Он вспоминает это и ненавидит себя.       Это, конечно, худшее, что он когда-либо слышал.

***

      Джотаро плачет всю ночь, затихая и снова срываясь. Каждый раз, когда он останавливается, он думает о чем-то другом, как полагает Джозеф, а потом рваные всхлипы раздаются вновь. Иногда они сопровождаются небольшими предложениями или вопросами в никуда, что Джотаро произносит вслух. «Как мы перевезем его домой?» — одно из них. «Не стоило позволять ему», — другое.       Джозеф не отпускает его на протяжении всего этого времени.       В конечном итоге кто-то заходит к ним, чтобы сказать, что скоро встанет солнце, на случай, если они хотят посмотреть, как все закончится. Джотаро положил голову на кровать, не обращая внимания на кровь, потирая тыльную сторону ладони Нориаки будто в трансе.       Медленно, Джозеф кладет руку на плечо Джотаро. Но сперва мягко касается подушечками пальцев.        — Джотаро? — ответа нет, но он едва заметно поворачивает голову. — Нам пора.        — Иди, дед. Я в порядке, — он звучит так молодо.        — Мне кажется, ты будешь жалеть, если не увидишь, Джотаро, — он останавливается, понимая, о чем на самом деле беспокоится Джотаро. — Какёин все еще будет здесь, когда мы закончим.       Одиночный всхлип:        — Обещаешь?       Господи, это делает ему больно. Он гладит Джотаро по спине.        — Обещаю.       Он поднимается на своих ватных ногах. Врачи твердо уверены, что несколько костей сломано, как передавали Джозефу, равно как и что началось тревожно серьезное внутреннее кровотечение, но Джотаро не позволил бы, чтобы его сдвинули с места ради рентгеновского снимка.       Он склоняется над телом Нориаки. Касается его лица — Джозеф не видит, что он там делает, — и сжимает его. Снова плачет. У Джозефа заканчиваются идеи, как донести, что все будет хорошо.       Они наблюдают, как тело ДИО обращается в пыль. Глаза Джотаро красные, а лицо опухшее, но он не плачет. Он не плачет и когда официально последний раз прощается со своим… другом, что представляет из себя не более, чем последнее рукопожатие, пока его глаза полностью скрыты под козырьком его фуражки. Не плачет он и в аэропорте, и на борту самолета.

***

      Дочка Джозефа ждет их на улице у дома, когда они подъезжают, улыбающиеся, и энергичные, и целые. Джотаро задерживается у машины, давая Джозефу возможность обнять ее первому.        — Холли! Моя милая девочка! Как здорово видеть, что ты поправилась!        — И тебя здорово видеть, папа! — она смотрит через его плечо, пока он раскачивает ее туда-сюда. — Не возражаешь, если я обниму своего сына?        — Конечно! Конечно. Джотаро, лучше бы тебе позволить ей! Прошло почти два месяца, уверен, она до смерти переволновалась.       Она протягивает руки. Предупреждение.        — Привет, милый, — она сияет, даже просто глядя на него. — Ты хорошо провел время?       Джотаро обвивает ее своими руками. Джозеф смотрит на лицо Холли, смотрит, как растворяется ее улыбка, как Джотаро сжимает ее плечи и начинает трястись.        — Оу, милый. Что там произошло?