Путь до любви

Сперва Виктор Лазаревич повел меня вперёд, мимо кабинетов на втором этаже к лестнице — видимо, нас ждало небольшое путешествие на другой этаж, скорее всего, даже в подсобку, если бы лектор захотел спуститься вниз. Хотя казалось бы, зачем этому эльпиру, славящегося силой и кичащегося мускулами всякий раз, стоило паре с нашей группой начаться, вести меня в место, где могла понадобиться физическая сила? Мы поднялись, что странно, наверх — медленно, не торопясь отстукивая незамысловатый ритм. Каждый раз, когда одна нога наступала на верхнюю ступеньку, раздавался стук — светлый мрамор начинал казаться еще светлее от каждого прикосновения длинных ног Виктора, обтянутых черными брюками, зауженными к низу. И нет, конечно же, яя не наблюдал за его этими ногами! А может, я врал самому себе — впрочем, у меня все еще оставалось логичное объяснение: от стыда я не мог поднять глаз выше, боясь вновь начать пялиться на длинные чернявые волосы, собранные на затылке в хвост и украшенные обычной голубой лентой, на прямую спину, скрытую почти полупрозрачной рубашкой и жилеткой непонятной расцветки… Я никогда не любил спешку. И неспеша идти вперед, через тишину коридоров, не мучаясь на занятии (в отличие от остальных), продолжать замечать все больше и больше деталей о Викторе, ворвавшемся в мою жизнь с непонимающим взглядом пустых глаз и холодной рукой, придерживающей на талию… Это было свежо, ново, всё еще немного неприятно и страшно из-за опасной близости с эльпиром, который вроде даже и перестал уже так сильно доставать меня на своих парах, только для того чтобы беззастенчиво насмехаться вне их! Я снова поджал губы: вау, оказывается, я так и не принял факта, что этот эльпир недолюбливает меня. И пусть я кинул очередной взгляд на крепкие бедра в слегка большеватых брюках, на мышцы, обтянуте бледной кожей и водными росчерками вен, меня все равно поразила мысль о том, что Виктор Лазаревич продолжал меня недолюбливать. Хотя то, что он в самом деле перестал задирать меня за малейшую ошибку, несомненно радовало: возможно, этот эльпир был не так уж и плох. И на том спасибо вам, о великий и прекрасный, кхем, то есть ужасный, конечно же, Виктор Лазаревич! Непонятное раздражение вновь вспыхнуло, подобно пожару, — мое спокойствие подожженными листьями развеялось по ветру, словно пепел и зола. — Куда мы идем? — и пусть мне нравилось ходить по пустым коридорам, тонущим в тишине, даже в компании Виктора, прямая спина которого служила единственным ориентиром для напуганного непонимающего меня (Лапушок мяукнул, погружая мой разум в тепло)… Я всё равно хотел нарушить тишину, которая пугала, знаете ли, не хуже Виктора Лазаревича, в середине пары сканирующего тебя взглядом (поверьте на слово: я знал, о чем говорил…) — В кабинет ректора, — ой-ей, вот как, оказывается, излишнее любопытство сгубило кошку… Что, меня ведут на смерть только из-за того дурацкого столкновения?! — Я даже не знал тогда, что вы преподаватель! — вырвалось из моего рта, когда Виктор Лазаревич таки да, на первом повороте спустя несколько дестяков метров повернул в сторону ректората! Виктор после моего замечания остановился, и тут-то я и понял, что ляпнул: стало стыдно, жар коснулся щек, распаляя их дотла. Ах, если бы здесь был Лапушок, я бы с удовольствием скрыл лицо его пушистым гибким телом!.. Лапушок на мои мысли только прорычал нечто наверняка нелестное, впрочем, так и не проявляясь: и как мне теперь относится к нему? Может, запретить этой зимой играться с сосульками?.. — Студент Миронов, совершенно не понимаю, о чем вы говорите: ректор попросил меня разобрать его бумаги, но при этом он не запрещал использовать для этой цели студентов, — на его губах, тонких и при этом еще и обкусанных, заиграла зловещая улыбка, заставившая меня поежиться от холода. Мда, и почему же он этой «помощью» выбрал именно меня, интересно?.. А не потому ли, что кое-кто все еще злился на меня за то столкновение, а?! Нет, что ли?! Да кому он тут!.. — Хотя да, мой выбор пал на вас, студент Миронов, исключительно из-за проишествия около главного входа, — я переступил с ноги на ногу, не понимая, о чем этот эльпир вообще говорит… А потом я вспомнил: ведь в самом деле, наше столкновение произошло почти сразу же после того, как я повесил в гардеробе свою куртку, то есть, у входа в университет. Голос Виктора казался незаинтересованным, да и сам он выглядел так, будто его совершенно не трогало то, как я тогда ответил на, между прочим, довольно благородную помощь! Он ведь помог мне не упасть, а я тут бац, да и ляпнул… ну, то, что ляпнул. И да, с моей стороны это было ужасно невежливо, но разве имел право он винить меня за одну эту случайную встречу? Тем более ведь… Зачем ему помнить о такой мелочи, верно? В его глазах каждый встречный выглядел безобиднее мухи, так почему он до сих пор помнит каждую мою ошибку и напоминает о том нелепом столкновении, будто ему есть дело?! Будто мы в самом деле оказались в глупом романе, где ты ждешь-ждешь кого-то, переживаешь, тоскуешь, но как только начинаешь думать о себе, перестаешь каждое «нет» воспринимать на свой счет и каждое «да» считать даром свыше — прилетает такое вот «чудо», и ты уже вновь хочешь получить его распоряжении, правда, понятия не имея, как это сделать! Почему Виктор вел себя, как любовный интерес главного героя (меня вроде как), который никогда прежде не думал о других, а тут вдруг разглядел во мне что-то знакомое, что-то родное настолько, что… Я вздрогнул — эти мысли были не-ле-пы-ми, потому как в них не было ни капли правды. Богиня Любви, написавшая на моем предплечье имя Виктора Фауста, решила просто пошутить, сговорившись с мужем своим Войной и наделив меня вторым таким же именем. Я не должен был заблуждаться — не тогда, когда Виктор не только судьбой моей был, но и тем, кто в будущем будет способен убить меня. И пусть я не хотел вроде бы знать, что из этого произойдет раньше: украдет Виктор моё сердце или же жизнь… Интересно, почему тогда я все равно вгляделся в его лицо, замечая так много и сразу? В глазах Виктора, которые я видел лишь частично, ведь Виктор стоял ко мне полубоком, горели эмоции, переливающиеся красным: ох, разве раньше не мрачнело в них целое ничто? Почему же сейчас заблестели они переливами не столько красного, сколько желтого и белого, искрящегося, словно пузырьки в бутылке шампанского? Я так и не смог выдавить из себя слов извинений, заколдованный этим прекрасным взглядом: ни звука не вырвалось из моего рта из-за чертового упрямства и этих бездонных глаз — и в то же мгновение я осознал, как сильно проебался. Из глаз Виктора вновь, в который раз и просто снова пропала жизнь — знакомая мне пустота царствовала в этом взгляде, напоминающем кровавое месиво. Я вроде как протянул руку, желая коснуться кончиками холодеющих рук жилетки, ткань которой наверняка была очень приятной на ощупь (мне хотелось сжать ее или снять с чужого тела, открывая больше), но кольцо Лапушка нагрелось — мне удалось не вскрикнуть, но… Момент был упущен, Виктор двинулся вперед, так и не услышав ничего из того, что он, возможно, хотел, стремительно удаляясь от меня и так ни разу не обернувшись… И пусть я не видел больше ни его глаз, ни выражения его лица, ни даже рук, сложенных на его груди, я все равно почему-то почувствовал, что Виктор Лазаревич немного, но разочаровался во мне… Ах, мог ли я упасть в его глазах еще ниже, чем до этого? Мне сразу же захотелось переубедить его, доказать, что я заслуживаю его признания, — молчание Лапушка послужило мне ответом на невысказанный вопрос, и я понял, что лучше пожелать чего-то более реального. Я пристыженно последовал следом за Виктором, уже готовый сделать всё, что бы тот ни попросил: ах, и почему я был готов следовать за ним, как агнец на заклание? Интересно, использовал ли он на мне какие-то чары? Я сразу же отбросил эту дурацкую мысль из головы: все знали, что в МГУ преподавателям (да и студентам тоже!) было запрещено использовать магические уловки, с помощью которых можно было воздействовать на сознание других. Я выдохнул с облегчением, пусть мои уши и продолжали гореть стыдливым румянцем, а сердце бешено стучать от волненияю Я так ничего и не сказал, и все потому что… Ну, как-то момент не располагал, что ли! И Виктор тоже ничего не сказал, двинувшись вперед: наверное, с таким же спокойствием Титаник шел навстречу айсбергу. Его холодная аура вновь поразила меня: и как только такой равнодушный человек, в чьем взгляде почти всегда зияла черная кровавая бездна, мог рядом со мной пестреть другими эмоциями? Я вновь отбросил эти сладкие мысли о том, что Виктор мог думать обо мне — это все были проделки даже не судьбы, а Любви, той, кого я всегда чертовски боялся, боясь снова обжечься. Я был рожден для того, чтобы умереть от рук Виктора, не для того, чтобы жить с ним вместе и счастливо — я на всякий случай поднял правый рукав, вчитываясь в вампирскую вязь, которой было написано имя моего заклятого врага. Я пару секунд вчитывался в буквы, склыдвающиеся в Виктор Фауст, и набрал в грудь побольше воздуха — Виктор был в первую очередь моим врагом, а потом уже соулмейтом. И пусть наша вражда закончится, скорее всего (я надеялся) на неприязни из-за несказанных извинения за то роковое (опять же, только для меня) столкновение… Я все равно не мог надеяться на большее: ведь я не заслуживал даже этого, верно? Идти дальше мы продолжили уже в порядком осточертевшей тишине… если раньше она была чуть игривой (исключительно из-за Лапушка, мурчащего попсу мне на ухо!) и довольно приятной (меня ж Виктор Лазаревич не оскорблял целых пять минут — своего рода рекорд!), то сейчас… А что сейчас? Было неловко, довольно холодно из-за раскрытых в коридоре окон, а оттого и неприятно, причем вдвойне, ведь это молчание, опять из-за меня, было пропитано неловкостью и недосказанностью! Может, все-таки не поздно извиниться? Я не успел даже как следует обдумать эту мысль и в самом деле произнести что-то вслух: Виктор остановился у кабинета, на белой двери серебром горели буквы, складывающиеся в «ректор Светлов». Виктор пару раз стукнул чуть выше ручки, которая сразу же застветилась красным цветом — чтобы взорваться голубыми искрами, как только замок щёлкнул. «Вау, я знал, что на этом кабинете стоят защитные заклинания, но чтобы они так просто были вскрыты… Хотя, скорее всего, Виктор Лазаревич просто одаренный, к тому же раз ректор дал ему разрешение войти…» — додумать, конечно же, мне не дали. — Заходите, студент Миронов, — Виктор Лазаревич широко раскрыл дверь, позолоченная ручка почти коснулась стены, но Виктор продолжал крепко держать ее (мне показалось или я услышал тихий треск дерева?). Мне ничего не оставалось, как войти внутрь, не обращая внимания на опять загоревшиеся эмоциями, а точнее одним только гневом, глаза Виктора. Проходя мимо преподавателя, я почувствовал запах чего-то знакомого, похожего на соль и тягучую патоку — этот запах чего-то противоположного заполнил нос на секунду, заставив вновь вспомнить о том, что этот эльпир был не только сладостью на моем языке из-за нашей связи родственных душ, но и горечью, ложкой противного дегтя в бочке блестящего меда, будучи моим врагом. Зайдя внутрь, меня встретила ожидаемая тишина и тьма: но стоило мне ступить за порог, кабинет загорелся красным, по периметру просторного кабинета зажглись лампы, вместо привычного блеклого света посылая в пространство вокруг красные жгучие лучи. Вместе с опасным цветом ламп появились ещё кое-кто — посреди кабинета возникли полупрозрачные огромные гончие, которые были известны своим бессмертием во время вечной погони за тем, кому не посчастливилось стать жертвой их место или приказа из хозяина. Я, конечно, знал (повторюсь ещё раз!), что кабинет главы Магического Государственного Университета должен был хорошо охраняться… Но не настолько же! — Ах, точно, — Виктор щёлкнул пальцами, и красный свет сразу же исчез, сменившись приятным белым, а гончие в три раза больше обычных собак и с сияющими сплошь красными глазами без белком или зрачков исчезли в пахучем сером дыме. И сразу же вместо собак и выглядещего опасным дыма перед моими глазами возник не только Виктор, на этот раз стоящий лицом ко мне и безжизненными глазами сверкающий не хуже собак, но и едва прежде различимый стол. Стол, заваленный бумагами разных размеров и цветов! Там были и обычные листы А4, бывшие то ли заявлениями, то ли приказами, конверты, похоже, не столько рабочего характера, но и любовные, да ещё и обрывки газет были разбросаны то тут, то там, привлекая взор! И ладно бы эти бумаги завалили только стол, но нет же! Они буквально везде были: на полу, на месте, где раньше был диван или даже на другом столе, где обычно ректор хранил всякие печеньки для студентов и где стояла кофемашина… Ну, в общем, да, не было видно ни печенья, ни кофемашины: все было завалено бесконечными бумагами! Ковер, прежде всегда чисто блестевший кровавым ворсом, тоже был едва заметен под кучами бумаг, сваленных друг на друга множеством стопок. — Эт-то что? — я не успел даже моргнуть лишний раз, как Виктор Лазаревич в который раз щёлкнул пальцами. Я взмыл в воздух, приподнимаясь над полом на десяток сантиметров, неловко взмахнул руками, боясь упасть… Впрочем, это было излишне: я мягко подплыл ближе к заваленному разным мусором столу, чтобы по взмаху руки Виктора также мягко опуститься обратно на землю. — Всё очень просто, студент: я сижу на диване и проверяю работы вашего курса, — Виктор поднял черную папку под цвет его желетки, которой раньше в его руках не было, — а вы разбираете все это… великолепие, — наверное, даже змеи не всегда шипели так знатно, как философ, — на пять стопок: мусор, — с помощью магии вверх поднялся клочок бумаги, на котором было написано название популярной мобильной игры, — любовная чепуха, она обычно в розовых конвертах или пахнет противными сладкими духами, — очередная бумажка взметнулась вверх, оставляясь висеть рядом с мусором, желтеющим старьем, — письма голубого цвета, наверное, от других магов, — голубой стрелой красивый конверт с белыми вензелями взметнулся вверх, — белые листы разделяете на две отдельные стопки: заявления от студентов и от преподавателей, — на этот раз два почти одинаковых листа присоединились в уже имеющемуся вееру из бумаг в воздухе. — Я… Понял, — я ещё раз оглядел беспорядок на столе ректора, огромные стопки перемешанных между собой бумаг и ещё несколько кучек побольше, нашедших пристанище на полу. Лапушок обречённо вздохнул — видимо, я был не единственным, кто понял, что нам предстоит долгий путь… — Может, кофе? — Виктор во время моих нерадостных размышлений успел откопать из бумажных завалов низкий журнальный столик, на котором стояла обнаруженная кофемашина и две красивые чашки, наверняка из какого-то большого сервиза, подаренного ректору на один из праздников. Кофе я ненавидел, особенно если в него не добавляли сахар — а зная нелюбовь ректора к сладким напиткам, я знал, что сахара в этом кабинете не видать. Однако вместо того чтобы просто отказаться, я покачал головой: — Мне не нравится горький кофе, — и вроде как я даже отвернулся, безразлично, но слишком резко, разумеется, не давая усомниться в том, что я делаю это в порыве дурацкий чувств… Виктор решил почему-то ничего не говорить по этому поводу — он просто сузил все ещё безжизненного, даже уже не ярко-красного, а почти розового цвета глаза и спросил, казалось, безумно глупую вещь: — Откуда вы знаете, что Сергей не держит в кабинете сахар? — я уставился на эльпира, сверлящего меня взглядом в ответ. И пусть в этом взгляде все ещё горело целое ничто, я почувствовал, как мое сердце замирает от этого взгляда. Должен ли я отвечать на этот вопрос, который, как ни посмотри, был довольно личным? Виктор ведь мой враг! Я должен оставаться бдительным, пусть даже во взгляде эльпира и мелькает вроде даже заинтересованность, искренняя, а оттого и приятно греющая метку на левой руке, где было написано имя моего соулмейта. Я даже внимания не обратил, что Виктор Лазаревич назвал ректора по имени — меня больше беспокоило, почему Виктора вообще это интересует. «Это всё из-за связи родственных душ», — повторил про себя я, на всякий случай незаметно щипая за палец. Лапушок зашипел, но я не обратил на это никакого внимания, погруженный в гипноз из-за немигающего розоватого взгляда Виктора. Реальность не исчезла, не рассыпалась миллионами бабочек, скрывающими под своими брюшками черноту и обречённость вместе с бездной и невесомостью. И пусть я хотел было соврать, но почему-то я решил ответить честно: — Ректор — мой опекун, — прошептал я, принимаясь за работу и из-за этого не увидев, как Виктор расширяет свои глаза, как в них снова мелькает тень бабочки, которая махнула серым крылом, оставляя после себя белеющую пыльцу в виде блика. Впрочем, меня не должно было волновать, что именно Виктор подумает обо мне: может, он решит, что я поступил только благодаря этой связи с ректором (хотя все было совершенно не так!), или же он сразу выбросит эти мысли из головы, начиная делать свой этот кофе. Оказывается, я не попал ни в одно из этих утверждений: — Сергей не говорил мне, что взял ребенка на попечение… Он постоянно твердил, что не в состоянии вырастить зрелую личность, — Виктор в самом деле начал готовить кофе, уже заливая в специальную ёмкость воду, вот только я как-то не ожидал, что наш разговор продолжится. Впрочем, я был согласен с утверждением Виктора Лазаревича: мой опекун никогда не стал бы хорошим отцом, он просто не справился бы даже с тем, чтобы пеленки постирать, что уж говорить про воспитание разумного, желательно, здравомыслящегг человека?! Я мог бы жить с ректором в его квартире, мог бы попросить его купить мне собственное жилье и тот не отказал бы — но я все равно решил пожить в общежитии, чтобы получить немного свободы, необходимой каждому подростку в этот период жизни. Я был благодарен своему опекуну за уделённое мне время, за то, что он не бросил меня три года назад на произвол судьбы, обнаружив бессознательного меня на опушке какого-то странного леса, пропитанного магией… Он мог бы просто выбросить меня, как только я очнулся, но нет, ректор предложил мне учиться, дал выбор: остаться с ним и зависеть от него или стать самостоятельным. Он наконец подарил мне свободу, о которой тринадцатилетний я мог только мечтать. — Да, ректор в самом деле… Был бы плохим отцом, — но моя благодарность все равно не смогла бы заставить меня закрыть глаза на очевидные минусы моего опекуна. Виктор согласно промысел что-то себе под нос, отпивая из элегантной чашки с тонкой фарфоровой ручкой, покрытой наверняка настоящим золотом, глоток — и когда только он успел сварить кофе?.. Я уселся за стул, на который раньше даже смотреть боялся — но другого срдячего места, где можно было бы посидеть, разбирая бумаги, не было (а точнее, одно занял наглый эльпир, а на втором как раз таки обычно восседал ректор, переписывая отчёты и возязсь с другими бумажками до поздней ночи, частенько забывая поесть). Я устроился поудобнее (работать предстояло долго), сидушка под моими бедрами встретила непередаваемой мягкостью — я сразу понял, почему ректор не раз и не два засыпал на этом месте, наверное, убаюканный не только нудными письмами и отчётами, но и мягкостью сиденья. Я взял в руки первую стопку, под которой обнаружилась рамка, в которую обычно вставляли фотографию семьи — на ней я заметил ректора и… себя, не маленького, потому что ректор нашел меня, когда мне не исполнилось и семнадцати, но казавшегося бесконечно потерянным среди толпы незнакомых лиц. Разумеется, я не позволил эмоциям отразиться на своем лице — за мной наблюдали порядком покрасневшие глаза Виктора, который, заметив ответное внимание к себе, усмехнулся, оголяя клыки, и достал из своей толстенный папки письменные работы. Я тоже принялся за работу: оказалось, в тишине это сделать было гораздо проще, и уже через полчаса на столе ректора, помимо пяти аккуратных стопок, стояла только рамка все с той же фотографией, несколько ручек и карандашей, которые я выровнял, и пара разноцветных резинок. — А что насчёт друзей? Неужели, кроме Сергея, у вас никого нет? — я поднял голову. Виктор не смотрел на меня, казалось, полностью погруженный в проверку работ, и только фырк Лапушка помог мне убедиться, что я не ослышался. Раздумывая над тем, отвечать или нет, я встал, отходя подальше от Виктора, так и не поднявшего заинтересованно голову, — я начал разбирать шкаф, на каждую полку которого ректор тоже положил по несколько пачек бумаг, сбросив при этом книги на пол и не заботясь о том, что эти ценные томики собирали грязь и пыль. Опять же, я неудивленно вздохнул: мой опекун обладал мерзотной способностью даже самое чистое место превратить, может, и не сразу, но в болото, где и черт ногу сломал бы — не удивлючь, если окажется, что только сам Светлов и смог бы разобраться, что где лежит в этом бардаке. Мой взгляд снова переместился на руки, имена были надежно скрыты любимой черной водолазкой, греющей даже мое чуть холодное тело — тонкие руки, которые могли бы заморозить средних размеров человека насмерть несильно сжимали конверты, пальцы уже двигались, разбрасывая письма в две разные стопки, глаза вчитывались в буквы бумаг, распределяя их в две оставшиеся, я на автопилоте кидал мусор в специально отведенное для этого мусорное ведро, тоже оказавшееся заваленным разными письмами и бумагами. На моих предплечья чернело разными письменами одно и то же имя, будто насмехаясь над моей беспомощностью, на этот раз в двойном размере: и даже если «ненависть» Виктора заканчивалась на задираниях во время лекций (о боги, совсем скоро должны же были начаться семинары!)… Разве мог я доверять тому, кого Боги наделили ярлыком моего врага? Да, пусть он и родственной душой моей же был… Это просто заставляло сомневаться в нем еще больше: жизнь не раз и не два доказывала, что любви не бывает. Да, может быть привязанность, дружба, вера и надежда — это все и я ощущал вместе с Крошкой, Искрой и иногда даже с Настей или Волком, моими одногруппниками. Но любовь? Которая включала в себя поцелуи-объятия-смерть (желательно, конечно, не от своего любовника)? Ха, меня никогда никто не смог бы полюбить так, как я того желал: Виктор все равно, если бы и стал меня желать в ответ, то только из-за этой дурацкой связи, навязанной глупыми богами! — Да, у меня есть друзья, — я сам не заметил, как начал рассказывать, может, чтобы показать Виктора, что я не один, что ему нет нужды беспокоиться обо мне и что, конечно же, он мне не нужен. — Есть Волк, мой одногруппник, он совсем недавно перевелся к нам из другого филиала, ректор тоже спас его от магов-отступников, — Лапушок зарычал на это, видимо, уловив что-то за моей спиной (я услышал только, как скрипнул диван, на котором сидел Виктор, но не обратил на это должного внимания), — ну, знаете, те, которые вроде как хотят уничтожить всех магов вместе с собой. Я знал об этом чисто из-за нелюбви ректора Светлова к уборке — он частенько оставлял важные документы просто валяться на полу в коридоре и, когда я изредко приезжал у нему погостить, обычно во время каникул, именно на мои плечи выпадала доля «уборщицы бабы Зины». И чего уж греха таить — да, иногда я подсматривал, обычно только в документы, которые были написаны на русском и которые не были подвержены защищающим от перехвата противником заклинаниям. — Крошка и Искра, они, ну, довольно… Своеобразные? Один постоянно пытается втянуть меня в разные неприятности, чтобы якобы «благородно» вытащить из них, все никак не понимая, что я помню, кто втянул меня в подобный бедлам, — сдерживать матные словечки в адрес этого… Крошки казалось невозможным, но мне как-то удавалось. — Искра же… Она вроде как влюблена в Настю, нашу одногруппницу, а вроде и смотрит на меня этим горящим огнем… Хотя, может, она ревнует? Я всегда сижу с Настей на разных лекциях, — сам не заметил, как начал рассуждать вслух, в то же время заканчивая сортировать последнюю стопку бумаг, заваливающих шкаф. — Я чувствую вокруг вас странную энергию… магический напарник? — я сам не заметил, как Виктор оказался прямо позади меня. Мое дыхание замерло, и теперь не было слышно ни звука, потому как Виктору и не нужно было дышать… Хотел бы я слушать звук биеяния его сердца, чтобы убедиться в который раз: я безразличен ему точно так же, как он безразличен мне. — Д-да, Лапушок сейчас в кольце, — я решил не отвечать на шипение Шока, просто развернувшись к Виктору лицом. Я с удивлением обнаружил, что вся комната перестала казаться тихим ужасом: в ней вновь узнавались черты родного кабинета, пол не был завален бумагой, и только на письменном столе ректора продолжали лежать отчеты, правда, уже рассортированные мной и аккуратными стопочками занимающие минимум пространства широкого стола. — Да, вы отлично постарались, — в глазах Виктора снова мелькнула комета, ярким просветом осветив красноту его прекрасных глаз, похвала сладкой патокой, похожей на запах Виктора, проникла прямо в сердце, заставив его глупо сжаться, поверив этому искреннему взгляду и улыбке, за которую вполне можно было брать города. Поэтому, наверное, я и выпалил, не думая, загипнотизированный слабой улыбкой и взглядом, который напоминал обо мне самом после четырех пар ненужной лабуды (возможно, во всем виновата блядская связь солумейтов, во что я до последнего не собирался верить): — Извините меня, пожалуйста. Ну, за то столкновение. Мне в само деле следовало сделать это еще раньше, может, полмесяца назад, когда мы и столкнулись, но… Короче, мне жаль. Простите, — я незаметно для себя извинился дважды, на что Лапушок ответил сдавленным мурчанием, отдавшим мне прямо в ухо, а Виктор… он снова улыбнулся, чуть шире, чем прежде, заставляя меня снова уставиться на его губы, замирая, конечно же, все еще в страхе. — Наконец вы это сказали, — Виктор выглядел не то чтобы пораженным, скорее ожидающим и даже слегка гордым моим поступком… — Разумеется, я принимаю ваши извинения. Вам давно пора было это сделать, чтобы предотвратить любые негативные последствия. Я опять невольно задержал дыхание — неужели наши отношения наконец изменятся? И меня перестанут задирать, неужли мне дадут дышать спокойно и учиться без каких-либо проблем, неужели Виктор наконец будет мне улыбаться? Виктор в тот же момент, как из него вырвались искренние слова, как эта улыбка украсила сухие обветренные губы, положил руку мне на плечо. Я вздрогнул от этого прикосновения, правда, взгляда так и не оторвав, желая ощутить это тепло чуть подольше — Виктор моментально отдернул ладонь, забирая вместе с собой и тепло, которое обычно мог подарить только Лапушок, посылая внутрь меня добродушные эмоции, греющие не хуже его шерсти. — Ах, простите, я был груб, — из глаз Виктора снова исчезли любые воспоминания об эмоциях, которые я видел раньше: ни любопытства, ни раздражения, ни веселья больше не горело в них, и даже света блик взгляд так и не украсил — я почувствовал неуместную тоску, которую и сам бы никогда не смог объяснить. — Вы можете быть свободны… Иван, — я раскрыл рот в удивлении, совершенно не ожидавший, что Виктор Лазаревич назовет меня по имени. Он всегда всех учеников называл исключительно «студент» и фамилия этого самого студента, к которому он обращался. Так и со мной ведь было всегда, так почему же сейчас все так поменялось? Почему я так быстро потерял бдительность, стоило этим прекрасным глазам цвета блестящих алых роз загореться несвойственными эмоциями только рядом со мной? Я в самом деле пошел, потому что Виктор разрешил мне, не замечая, как Виктор остается стоять посреди кабинета, принадлежащего моему опекуну, но помня, как его глаза опять потускнели перед тем, как я отвернулся (неужели я опять сделал что-то не так? неужели надумал все то, что могло бы начаться между нами?) Лучше бы Виктор и дальше продолжил ругать меня, а не говорить так много, стреляя глазами и улыбаясь такой красивой улыбкой!.. В таком случае во мне никогда не поселилось бы это тревожное чувство, напоминающее тот страх, что я вроде бы уже даже привык испытывать рядом с Виктором — и никогда не бывшее им. Перед тем, как вернуться к лестнице и чуть дольше поблуждать по коридорам МГУ, остудить немного краснеющие (из-за жары!) щеки, я хотел было кинуть еще один, последний прощальный взгляд на Виктора — Воспоминания о его ставшем безжизненном взгляде после того, как я вздрогнул, быстро заставили меня передумать.

***

Через месяц начались семинары — и мы как раз выходили с первого, который вел Виктор. До пары я-то, наивный, думал, что мне приходилось тяжело, когда меня на лекциях спрашивали… Все оказалось гораздо хуже, когда в руках Виктора оказался не просто ученик, совершивший ужасную ошибку (ну да, это я на себя намекаю!), а целая группка недорощенный студентов… — Разве можно так лютовать?! — воскликнул Седрик, или короткое привычное для нашей группы «Сеня», гримм-полукровка — да, помню однажды он перевоплотился прямо на физкультуре, правда, не полностью из-за смешанной крови, но это было не так важно! Он все равно был похож на всех этих существ, которых мы проходили в школе: клыки «во», шерсть, пусть и не длинная, но хотя бы густая, чернявая, красиво блестящая при свете обыкновенных стандартных ламп, так же стандартно мигающих во время включения. Остальные согласно загудели: и если раньше я бы согласился с каждым словом («почему так много?», «мы разве философы?!» или любимое «сам пускай учит эту хуйню»), но с тех пор, как Виктор стал вести себя дружелюбнее со мной, с тех пор, как он вроде перестал носить рядом со мной маски по какой-то странной причине… Теперь я чувствовал злость, слушая чушь про эльпира, который был моим суженым — но только воспоминание, что он был также и моим врагом удерживало меня от того, чтобы в самом деле вступить в спор. Ко мне подошла Настя, никогда не любившая ввязываться в скандалы. Она не отводила взгляда от Искры, которая была одной из тех, кто обсуждал пару с Виктором и огромное количество домашки (а также то, что нужно накатать на него заявление в деканат — глупая, глупая девчонка) громче всех, яростно жестикулирую и иногда будто случайно посылая в воздух горячие искры, пылающие красным. Настя вздохнула еще раз, до ее светлых локонов почти долетела одна из таких искр… чтобы моментально погаснуть, когда Настя протянула руку, чтобы схватить нечто прекрасное, бывшее когда-то частью ее возлюбленной. — Как думаешь, Искра, она… — я, видевший в глазах старосты почти такую же тоску, какую я сам ощущл с того дня, стоило мне обнаружить два одинаковых имени на предплечьях, не смог устоять перед ее жалобынм взглядом и тоном, с каким она говорила о своей любви. Перед тем, как ответить, я подумал, что, может, на теле Искры тоже чернеют буквы, может, имя Насти написано вязкими чернилами, пахнущими жженным сахаром и сладостью, и только поэтому Настя желает Искру в ответ — из-за дурацкой связи, в которую я вроде бы и не верил никогда, но узнав однажды от ректора о ней… Ох, я был глупым мотыльком, летящим к безудержному пламени, прекрасно зная, что оно меня и погубит — и я был готов сгореть в огне, неважно, каком. — Мы договорились с ней посидеть в библиотеке сегодня, почитать вслух для подготовки к паре по ораторскому мастерству, — начал в итоге я, не глядя на Настю, не желая видеть в ее взгляде признательность, которая, вполне возможно, выйдет нам всем боком (или, скорее, только лишь им). — Я могу сказать, что плохо себя чувствую, и ты поможешь вместо меня. Настя счастливо взвизгнула и сжала мою руку, прямо в том месте, где находилась метка, оставленная Богиней Любви. — Возможно, нам просто стоит смириться, — голос Искры звучал отдаленно, повторяя и мои собственные мысли по поводу моей ситуации, ситуации этих двух девчонок и других сотен тысяч магов и их солумейтов. — Спасибо! Твоя помощь неоценима! Давно пора было начать действовать! — второй голос, такой же звонкий, как и всегда, тоже повторял мои мысли, как и первый, вот только какому из них верить? Действовать или смириться? Пойти на поводу у чувств или отринуть эту навязанную привязанность? Ответа, разумеется, я не знал и даже не смог бы приблизительно придумать его. Толпа, мои одноклассники, спорила, несмотря на то, что Виктор давным-давно ушел, они болтали о семинарах, переключаясь на тему спортивных игр в Университете, которые должны были начаться после Нового года, быстро возвращаясь к тому, чтобы ругать философию и другие «бесполезные» предметы — мир вокруг меня пел и продолжал жить, громко смеясь и стреляя влюбленными взглядами. Я не мог заставить себя даже улыбнуться.

***

На следующий день я еле живым кое-как сумел дойти до столовой, отстоять длинную очередь, начинающуюся еще в коридоре блин, купить на карманные деньги, данные великодушным ректором, обед, состоящий из горохового супа, картофельного пюре с котлетками из курицы, салатика и кофе с чизкейком… А затем мне еще минут пять или около того пришлось поплутать между занятыми столиками в попытках, во-первых, найти свободное место, а во-вторых, не упасть в обморок раньше времени. Справиться с первым не составило труда, так как большинство студентов предпочитали брать в столовой только кофе и десерты, чтобы перекусить в другом месте, тогда как оставались обедать здесь только самые стойкие или, как я, уставшие — перед тем, как все-таки сесть за один из самых дальных столов напротив входа, который скрывал небольшой мини-садик в правой части белого просторного помещения, освещенного ярким магическим светом, я успел заметить лица своих однокурсников и парочки магов со старших курсов, которых я встречал иногда во время тренировок с ректором. Я кивнул им, когда прошел мимо, получая такие же сдержанные и усталые кивки в ответ — видимо, под конец осени не выдерживали даже самые стойкие. Я их всех понимал, сам ведь хотел побыстрее доучиться этот несчастный месяц и пойти на заслуженный отдых перед тем, как с новыми силами сдавать сессию — хотя, впрочем, это желание пропадало так же сильно, как и появлялось. Все-таки ни один здравомыслящий человек не стал бы желать ускорить время, когда до экзаменов оставалось всего два жалких месяца! Я поудобнее устроился на мягком диванчике, на который сразу же бросил куртку и черный рюкзак, к которому я прикрепил пару значков с персонажами из какой-то популярной игры, которую скачать руки не доходили вот уже второй год. Я немигающим взглядом уставился на еду — живот заурчал, есть хотелось жутко, вот только сил поднять руку, сесть ровно, перестать откидываться уставшей спиной о диван… Это было выше моих сил — да и пусть остывает, холодное поем, не впервой уже. Лапушок был со мной категарически не согласен: кольцо на левой руке потеплело, а затем нагрелось еще сильнее: до того, как я успел сдернуть с себя серябряное украшение, оно исчезло — на мои колени сразу приземлился серебристый комок шерсти, бывший моим котом. Его голубые, почти что лазурные глаза, широко распахнутые, с узким щелочкой зрачка уставились на меня в обиде. — Ладно, ладно, ты победил! Съем я всё, — я никогда не мог сопротивляться этому взгляду и отсутствию мурчания Лапушка, и кот прекрасно знал об этом и беззастенчиво пользовался! Мне ничего не оставалось, кроме как, оглядываясь по сторонам, подтянуть Шока чуть выше на коленях, прижимая к груди, где мерно, слегка заторможенно билось мое сердце, и взять все-таки в руку ложку, начиная медленно есть, изредка останавливаясь, чтобы проморгаться сухими глазами, когда картинка становилась менее четкой. Лапушок в такие моменты прижимался теплой головой к моему подбородку, заставляя меня опрокидывать голову к верху и смотреть на белый потолок — голова начинала медленно кружиться, но зрение все-таки восстанавливалось. Когда передо мной стояла пустая тарелка супа и блюдце с недоеденной котлетой, когда я вроде как мирно и безобидно сербал свой этот «карамельный латте», оказавшийся тем еще дерьмищем, справа от меня мелькнула тень — я даже не вздрогнул. Мало, что ли, людей проходят через это место или что? Никому из них ходить не запрещалось, наоборот, молодцы те, кто ходят, — полезно ведь это, да и похуй на них, честное слово. Однако вместо того чтобы исчезнуть, тень остановилась около конца куста, за которым, собственно, и скрывался этот столик. Затем тень произнесла почему-то голосом моего куратора Кирилла Петровича, гнома с рыжей ухоженной бородой до самого пояса: — О, Ваня! Тебя-то я как раз и искал! — я даже не поморщился от нелюбимого сокращения своего имени. Чай, не дурак, чтобы спорить с тем, кто решал судьбу моей стипендии! — Вам что-то нужно? — про себя я молился, чтобы гном сказал «нет»: я не любил сюрпризы. Неожиданности не входили в список предметов, которые я ожидаю на втором году обучения, а уж тем более после почти трех месяцев с начала учебного года (неужели прошло уже так много времени с тех пор, как Виктор Фауст, грозящий отчислить меня при первой же возможности, появился в моей жизни?). На самом деле я много чего не любил. Меня могли вывести из себя громкие разговоры на улице, скользкие лестничные ступеньки перед самым входом в университете, грязные следы на чистом полу и слабый интернет в любимом кафе. — Да сущая мелочь! Просто ты был выбран в качестве ученика по обмену. Должна была поехать Искра, но по каким-то своим семейным обстоятельствам она отказалась, ну и… Ты поедешь вместо нее! — а еще я ненавидел ненужную работу за никому не нужное спасибо. Я ненавижу работать за других (даже если этот «другой» — моя лучшая подруга), и куратор знал об этом! — Я поставлю автомат по Материаловедению, — ну и как я мог сказать нет?! Не университет, а дурдом какой-то! Разумеется, я сразу же согласился, пусть от неожиданности и закашлялся, одновременно с этим опрокидывая на спокойно лежащего у меня на коленях Лапушка остатки кофе. Кот недовольно зашипел, но оно и понятно: мало кто обрадуется, когда ему прямо на колову выльют теплую (хорошо хоть не горячую!) жидкость… — Не волнуйся, это всего на неделю. Так ещё с тобой поедет профессор Фауст! С ним тебе нечего бояться, — это меня так успокоить пытались? Да уж сразу гончим отдать на растярзание! Виктор Фауст, он же… Он же!.. Привлекал меня одним только видом — манил неизвестностью и сладким запахом сандала и карамели, он успокаивал одним своим присутствием… Но разве мог я доверять ему, зная, что он еще и мой враг? Ах, возможно, во время этой поездки я и смогу убедиться либо в верности Виктора и его каких-либо чувствах, либо в его лжи! Посмотрим, что из этого выйдет! — Я понял вас. Теперь мне можно поесть в одиночестве? — Лапушок согласно зарычал, облизываясь (я глянул на стол и понял, что остатков котлеты больше нет — но главное, что Лапушку было вкусно). Вокруг него угрожающе медленно закружились занкомые мне снежинки — такие же белоснежные, как и в первую нашу встречу. — Погоди-погоди! Ты даже не спросил, куда отправишься! — куратор потряс головой, и его длинная борода затряслась вместе с ним. — Ты должен поехать… — Надеюсь, не кукухой? — вырвалось из меня нервно, заставив рассмеяться в голос — сережки на моих ушах неприятно зацепились за ткань водолазки и я поправил их дрожащими от усталости руками. — …Ладно, я объясню все Вик… Кхм, то есть, профессору Фаусту, а ты лучше отправляйся к себе в комнату и выспись наконец, скульптура ты моя ледяная, — с этими словами Кирилл Петрович призвал родную силу ветра, окутавшую ноги прозразными потоками, вновь включил невидимость, которая не смогла скрыть его невысокую тень, и уже через секунду я снова остался в одиночестве — Лапушок недовольно укусил меня за палец, неосторожно оказавшийся перед его носом, и я поправил сам себя: не один, а с лучшим другом. Я все-таки тоже решил уйти, последовать, так сказать, совету старшего поколения: быстро собрав свои вещи, я отнес грязную посуду в специально установленное место, получив благодарный взгляд уборщицы, и поспешил покинуть учебный корпус. И уже через десять минут я смог, скинув тяжелую осеннюю куртку и рюкзак, забитый словарями и учебниками, рухнуть на кровать, все никак не застеленную — на белой простыне овечки танцевали друг с другом детский танец, а на подушке спали розовые котята, настолько милые, что казалось, будто можно услышать их мурчание! Хотя, впрочем, опять же, такое ощущение возникло благодаря Шоку, который, быстро устроившись у меня под боком, разрушив заклинание кольца. Но я не успел как следует расслабиться или и вовсе заснуть: во-первых, этому мешала грязная уличная одежда, в которой я ходил около пяти часов, а во-вторых, меня разбудил звук входящего сообщения. Все-таки встав на ноги, я скинул с себя водолазку, мое бледное худощавое тело моментально покрылось мурашками от раскрытого окна, затем я стянул черные брюки, опять кидая в дальний угол комнаты (Лапушок не нашел в себе сил даже злиться, видимо, уже сытый по горло моим неряшеством). Быстро найдя домашнюю одежду, я натянул огромную футболку белого цвета и такие же свободные шорты, хватая с тумбочки телефон. Что странно, мне написал не ректор, не Крошка (не то чтобы я ждал сообщения от него) и даже не Искра! Это была Настя. «Вань, спасибо тебе за помощь с Искрой! Мы поговорили вчера после того, как закончили в библиотеке, и… Мы теперь встречаемся!!!» Я пораженно замер, одним коленом упираясь в односпальную, холодную кровать: я вроде должен был чувствовать облегчения, что одной проблемой (хотя не то чтобы я считал отношения Насти и Искры прям проблемой) стало меньше… Вот только вместо этого мне захотелось плакать: почему у нас с Виктором все не могло быть также просто?.. Всего-то и нужно было поговорить, да и только! Но… он вряд ли воспринимал меня серьезно, да я и сам не верил ему ни капли, несмотря на эту внутреннюю дрожь, подталкивающую коснуться бледных щек и сделать все, что угодно, лишь бы увидеть еще какую-нибудь эмоцию в красном пустом взгляде… Я криво усмехнулся. закрывая мессенджер — у меня была целая ночь, чтобы подумать о том, как сильно Виктор не вызывал доверия. Каким вообще образом этот мужчина (чёрствый, как прошлогодний хлеб, жёсткий и слишком горячий для моего слабого здоровья) стал моим соулмейтом?! Он был сдержанным, отстранённым, но все равно таким притягательным, что я сам не замечал, как начинал искать его после всех пар в толпе учеников и преподавателей, спешащих домой. Я никогда бы не подумал, что смогу думать о каком-либо существе в подобном, странном, романтичном ключе. Особенно ярко я понимал, что этот грозный мужчина — преподаватель со своими скелетами в шкафу, в моменты, когда наши взгляды (мой испуганно-восторженный и его — лишь слегка заинтересованный, больше даже нейтральный) все же встречались. Я всегда вздрагивал в таких случаях, замирал, как птичка, угодившая в клетку, и не мог пошевелиться, привороженный красными глазами, похожими на кровь… Ха, тогда почему я, дурак дураком, боящийся даже взглядом пересечься с Виктором, все равно с нетерпением ждал нашей совместной поездки куда-то в ебеня, желая оказаться с ним только вдвоем?

***

Как оказалось, полет куда-то в Калининград, куда мы с Виктором и отправлялись, был заплонирован еще через неделю, в начале третьей недели ноября. Я честно ничего не ждал от этой поездки, точно не того, что смогу узнать своего преподавателя поближе. Я метался в нерешительности точно не из-за своей… привязанности к нему, не из-за проклятого имени на левом запястье. Я просто хотел… увидеть в ледяных глазах напротив искреннюю поддержку и нежность еще раз? Точно. Нет. Я старался не краснеть, во время пар представляя, как мы будем сидеть на соседних креслах в самолёте, соприкасаться плечами, коленями… Я думал о том, как он подвинется ближе, когда его в очередной раз настигнут кошмары во сне… Почему-то я не сомневался, что Виктор страдает от кошмаров. Наверняка с ним случилось что-то страшное, если ему пришлось стать таким холодным, по-животному тихим. Я передёрнул плечами, сидя на железном стуле в ожидании нашего самолёта. Сам не запомнил, как оказался здесь, как кивал Виктору, сидящему сейчас в соседнем кресле и играющего (я в неверии округлил глаза) в игру «три-в-ряд»! Да в нее ж только старушки играют!.. Разумеется, ничего из этого я не сказал: не хотелось как-то оказываться в пасти гончих по взмаху руки Виктора. Я ещё раз обречённо вздохнул, когда эльпир встал, чтобы размяться (я очень надеялся, что не произнес очередную унизительную фразу вслух — Лапушок мякнул, успокаивая). Через пару минут он вернулся и приземлился (если изящное и слишком быстрое для человеческого взгляда движение можно назвать таким «низким» словом) все в то же кресло рядом со мной. Я опять вздохнул теплый воздух помещения, осмотрелся по сторонам. До нашего рейса оставалось десять минут, и за это время можно было сделать столько всего! Поговорить, сходить за кофе или почитать… Пришлось вместо этого терпеть и гипнотизировать красивую плитку зала ожидания. Можно было бы тоже покопаться в телефоне, но доставать его не было никакого желания. Потому что нужно открывать рюкзак, копаться в обилии влажных и сухих салфеток, тетрадей и кучи резинок, гелей и шампуней, чтобы отыскать его. Слишком много шума, слишком много движений: усталость и дрожь пальцев не позволили бы мне оставаться незамеченным. От скуки я начал медленно болтать ногой, поглядывая на проходящих мимо людей. Подбородок я давно устроил на портфеле, чтобы лучше видеть входы и выходы на рейс. Уже совсем скоро… Через пару минут от нервов я сам не заметил, как начал напевать какую-то популярную песню себе под нос. Раньше никогда не считал себя надоедливым, несмотря на Крошку, который пару раз рисковал своим здоровьем и говорил мне что-то вроде «веди себя тише» — но после парочки обморожений он наконец понял, что указывать магу льда себе дороже. Ха! Поступил бы он так, как это сделал профессор — я ни слова бы ни сказал! Просто не смог бы… — Студент Миронов! — неожиданно красивое лицо Фауста оказалось непозволительно близко от моего собственного, заставляя дернуться от неожиданности назад, больно ударяясь головой о спинку металлического кресла. Сердце забилось с бешеной скоростью от страха. Я невольно содрогнулся, вспомнив о тех ужасных моментах из детства, когда страх — единственное, что заставляло тебя держаться на плаву. Сжимая рюкзак все сильнее, я начал вглядываться в лица людей, когда Виктор, такой же уставший, как и я, отвернулся, казалось, ничего не заметив. Я пытался отогнать подальше мерзкий страх и чувство опасности. Все эти чувства буквально вопили, чтобы я бросил все: свою новую жизнь, друзей, опекуна и учебу, — бросил всё и побежал, спасаясь от своего соулмейта (он был ведь моим врагом и точка, верно?)… Я вздохнул и закрыл глаза, кладя голову на сложенные руки. Пульс стучал как бешеный, я старался незаметно стать как можно меньше, чтобы никто не замер прямо рядом со мной, не прикоснулся своими сильными грозными руками, — чтобы меня не заметили вообще. Скоро я почувствовал, как до плеча легко прикоснулись, чтобы я просто обратил внимания на это прикосновение. Касание было слишком незначительным, чтобы разбудить спящего. Я вопросительно посмотрел на своего профессора (с каких пор он стал моим?! Чёртов мозг, чёртовы мысли и чертова метка!). Виктор Фауст кивнул на табло и поднялся. Я сразу понял, что наш самолёт наконец-то прибыл. Я поднялся, стараясь не смотреть на Виктора — и пусть моя душа всё еще рвалась к нему ближе… Даже никаких «но» не возникло в моем уставшем мозге — я улыбнулся, почувствовав, как сердце пропускает удар. И пусть тело пребывало в смятении, душа моя продолжала гореть решимостью. Как бы я ни старался убедить себя в том, что Виктор — мой враг в первую очередь, глупое хрустальное сердце подвело меня в очередной раз: и пусть, может, это было из-за нашей с Виктором связи, о которой он даже не догадывается, я все равно уже принял свой выбор. Эта поездка докажет, наконец, что ко мне чувствует Виктор: ту же жгучую ненависть, которую он показал в первый день, или же любовь, которую и я был готов разделить с ним на двоих.

[Лучше бы Иван вымыл себе рот с мылом, когда это мысль появилась у него в голове.]