Путь до любви

Когда Светлов позвонил ему в первый раз, Виктор, как умный взрослый, бросил трубку. Потому что чего еще ждать от одного из сильнейших магов страны и основателя самого престижного университета? Только неприятностей — это Виктор уяснил еще в пору своей вроде как юности, когда он сам был обиженным на весь свет и чуть больше первокурсником. И даже тогда, стоило ему едва исполниться пятьдесят, стоило ему получить письмо с оповещением, в котором его поздравляли с поступлением на курс психологической защиты от темной магии… Ректор Светлов будоражил своей силой, он пах как чертова буря, в которой теряются путешественники — и Виктор не мог не запомнить этот запах, пусть не тот, который он так яро искал, но все равно чем-то схожий… Возможно, только тем, что и те маги, и ректор были сильны, как бывают сильны только люди, прошедшие через сотни тысяч боев? В общем, у Виктора, не доверяющего даже самому себе и подозревающего каждую тень, не было причин меняться даже после еще пары сотен лет вдали от ректора и его университета. Неудивительно, что он, все такой же недоверчивый и сторонящийся каждого, кто проявлял к нему интерес, не собирался идти на поводу у человека, которому Виктор никогда бы не смог сказать «да» ни на какую просьбу. Пусть он и восхищался Светловым, который не мог не заметить его взгляда, скользящего по периметру каждой комнаты в поиске запасного выхода (привычка после того случая, которую Виктор все никак не мог от нее избавиться)… Виктор не мог поверить ему настолько, чтобы открыться и рассказать все-все-все — он всегда был слишком самостоятельным, что в детстве среди братьев и кузин, что в юности среди других людей-нелюдей. Поэтому нет ничего удивительного в том, что даже сейчас, пусть и по прошествии сотен лет, он, никогда не смевший идти против своих желаний, Виктор остался таким же. Неудивительно, что Виктор точно так же, как и во время учебы в МГУ, не спешил доверить свои тайны и страхи Светлову — пусть тот никогда не посмел бы предать его (в отличие от самого Виктора, у которого вместо крови текло предательство и желчь). Жаль только, что ректор, похоже, вертел его мнение и темную ауру неприкосновенности на причинном месте каждого уважающего себя мужчины. Светлов после первого звонка затаился и никак не напоминал о себе блаженных два дня. Виктор тогда еще решил, что ректор набрал ему случайно, что можно продолжить заниматься тем, что ему приказали… Тем, что привело бы его к родным — к одному из них. Правда, это его «занятие» никаких плодов не приносило. Ему был необходим сильных маг, желательно молодой и неопытный, возможно даже, совсем и не знающий (или просто неподозревающий) о своих силах — для того, чтобы Виктор смог спасти своего брата. Он специально согласился принять участие в эксперименте каких-то религиозных фанатиков, твердящих бред о своем «Боге» — все ради благополучия семьи, воскресить которую Виктор старается уже очень, очень долго… А потом, когда Виктор уже успокоился достаточно, чтобы продолжить медленные поиски «того самого», ректор позвонил снова — и снова Виктор проигнорировал его, думая, что если бы уж его и застукали, то вряд ли Светлов решил бы предупредить его об облаве — скорее уж он сам возглавил бы отряд Захвата, чтобы остановить Виктора от каких бы то ни было противозаконных действий. Когда звонки продолжились, Виктору не оставалось ничего другого, кроме как ответить — иначе ректор не успокоился бы, пока не добился своего… Однако как же удивился Виктор, стоило ему сдаться после пары десятков звонков — чтобы затем почти сразу услышать предложение, от которого эльпир сразу же отказался, не задумываясь и сбрасывая трубку. — Как насчет того, чтобы стать преподавателем философии, Виктор? Помню, как ты защитил диссертацию по теме, затрагивающей этот предмет! — Виктор представлял, как Светлов стоит в своем кабинете среди трофеев и другого мусора (ректор никогда не был чистюлей и вряд ли что-то изменилось), как его взгляд голубых глаз, скрытых линзами непонятного карего цвета, медленно скользит по пыльным полкам, несуразным зеленым шторам в цветочек (очередной подарок очередной магички, решившей покорить Светлова своими умениями в шитье)… Именно поэтому Виктор и отказал — он прекрасно понимал по этому усталому, ничуть не изменившемуся голосу, что и сам Светлов, которому точно было больше пяти сотен лет, совершенно не изменился. Из этого следовало, что доверять ему все еще нельзя, как и раньше. Виктор, разумеется, не жалел о своем импульсивном поступке, пусть он и продолжал злиться прежде всего на себя — где это видано, чтобы он, тот, кого должны бояться, кого ненавидят и опасаются из-за кровавых глаз и когтей, которые не раз и не два погружались в теплоту чужой плоти. Но потом он… задумался об этой перспективе. Он всего на секунду представил, что будет, если он согласится — разумеется, только для того, чтобы добиться своих целей. Не потому, что он чувствовал удушающее одиночество и страх — страх, что все его труды пойдут насмарку, что вся его жизнь… жизнь, подаренная волей случая, — не более, чем одолжение глупой Судьбы, подарок, за который потом придется платить. Виктор не мог, не мог снова пойти на поводу своих желаний — это никогда не приводило ни к чему хорошему, как бы Дэн, его бывший однокурсник, которого почему-то Виктор не прогонял, ни переубеждал его. О да, Виктор сразу же отказал — просто потому, что чувствовал: его согласие не приведет ни к чему хорошему (глупое сердце, которое перестало биться больше двухсот лет назад, продолжало настойчиво перечислять, что он упускает: друзей, хорошую работу, связи, деньги, любовь). А потом ему поступил еще один звонок, на этот раз на экране дешевого смартфона высветилось не имя ректора, а другое — и на этот раз ему приказали принять настойчивое приглашение преподавать, ведь… «Это пойдет на пользу не только нам, но и тебе — там ты сможешь найти сосуд и быстрее прийти к своей цели, к нашей цели». Виктор был согласен — при этом он никогда бы не посмел согласиться, если бы его не «заставили». Если не в лучшем магическом вузе страны можно отыскать сосуд среди выдающихся студентов, то где тогда еще искать? Первый день вышел для него… сумбурным. Сперва Виктор простоял в пробке, заблудился в кампусе, зашел не в то крыло, еле-еле нашел кабинет ректора… Точнее он попытался это сделать — но рядом с поворотом в коридор с нужной лестницей его ждал сюрприз: прямо в его сторону спешил маг льда, чей запах неуловимо напоминал о зимней стуже и горькой рябине. Он неплохо контролировал свою магию, несмотря на спешку, вот только… Он был слишком убежден в том, что здесь, в университете, его никто не тронет, что он в безопасности. Как бы Виктор ни хотел доказать ему обратное, он был вынужден только слегка отступить в сторону, надеясь, что мальчишка с запахом свободы и какой-то юношеской скованности все-таки замедлится, может, даже кивнет в знак приветствия — покажет себя с лучшей стороны, чтобы Виктор… Чтобы Виктор не стал рассматривать и его в качестве сосуда — хотя, казалось бы, почему он так беспокоится о каком-то мальчишке, одном из десятка тысяч точно таких же учеников, которого он даже не знал? Пусть Виктор слышал мягкий дурманящий запах его крови, сладкой даже по аромату, который полностью окутывал его, он не мог перестать думать, ограждая свое сердце холодным куполом с налетом белой пыли: насколько же сладкий запах окутывал приближающегося мальчишку! Наверняка маг опаздывал и спешил, поэтому кровь в венах бежала быстрее, и ее вкус отличался от обычного… До Виктора не сразу дошло, что он остановился прямо у поворота в ожидании столкновения или просто встречи — он хотел понять, что произойдет: сможет ли этот мальчик-маг ощутить чужое присутствие или же нет? Станет ли он проверять пространство вокруг на наличие живых объектов (Виктор даже забыл на секунду, что он уже много лет был как мертв)? И пусть сердце Виктора не билось на протяжении столетий, в тот момент он вроде как снова ощутил нечто особенное — его сердце всего на миллисекунду пронзил острый импульс, и Виктор уже было решил, что ему показалось… А потом мир взорвался черными пятнами, когда мальчишка с запахом красных ягод и морозной водки все-таки врезался в Виктора, не затормозив ни на секунду, при этом напомнив Виктору о детстве, когда он играл с братьями с догонялки, а те (маленькие проказники!) просто налетали на него с объятиями. Может, только поэтому Виктор и придержал мальчика-мага под руку вместо того, чтобы дать тому упасть. Но стоило их рукам соприкоснуться! Виктору впервые за вечность длиною в сотни лет показалось, будто в груди на месте мертвого сердца снова загорелся огромный огненный шар — и Виктору было бесконечно жаль, что это чувство вновь исчезло, стоило глазам мальчика-мага встретиться с его собственными. Что это было за чувство, которое Виктор ощутил, стоило ему сжать чужую руку крепче? Стоило мальчику-магу прошипеть что-то раздраженной кошкой и убежать, ни разу не обернувшись? Была ли это ненависть? Восторг от такой реакции? Раздражение на ребенка, который возомнил себя умнее старших? Который тоже испытывал непонятные эмоции: смесь резкой ненависти и прохладного безразличия — то, что я всегда ненавидел в людях, в слабых низших существах, которые сперва делали, а потом думали, которые жили смехотворно мало по сравнению с вечностью, на которую были обречены вампиры и другие подобные им существа. Презрительный взгляд мальчика-мага, брошенный на Виктора через плечо, определенно стоил того, чтобы испачкать новый пиджак. Он завораживал, не давал покоя. Его хотелось увидеть ещё раз. Однако Виктор знал, чувствовал кончиками пальцев, на которых оставались крупицы силы мальчика-мага, что это судьба свела их вместе, сталкивала друг друга лбами — и о, разве не значило это, что этот парнишка с белыми, выбеленными дешманской краской волосами и зеленью глаз, в которых застыло даже время… Что он, чьей магии пропиталась одежда Виктора и стена, к которой эльпир случайно его прижал, стал бы идеальным сосудом для какого-то там Короля, который смог бы выполнить мое желание вновь увидеть семью? О да, мальчишка безусловно мог бы подойти в качестве сосуда, но спящая сила делала его неуправляемым. Опасным. Виктор знал, что значила эта встреча, знал, что должен был позвонить по выученному наизусть номеру и сразу же убежать подальше от ректора и МГУ, радуясь про себя, что даже копать глубоко не пришлось, что сосуд сам прыгнул ему в руки… Вот только Виктор вновь решил, что Судьба и ее проделки ничего не значат: он снова не захотел видеть прямые указания и явные намеки — что ж, наверное, ему и удивляться не стоило, что после его решения поискать кого-то другого, кто не пах морозной свежестью и настойкой из рябины, все пошло по пизде. Сперва он, конечно же, решил, что все-таки стоит понаблюдать за мальчиком (Иван, его звали И-в-а-н), чтобы успокоить какого-то дварла пробудившуюся совесть. Виктор начал с простого: подкалывал мальчишку на парах, чтобы проверить почву, убедить прежде всего себя, что он не представляет ни угрозы, ни уж тем более какой-то ценности, доказать, что в нем нет ничего особенного и что эта его сила, скрытая под слоями печатей, ему почудилась, показалась. О да, сперва Виктору было просто интересно посмотреть, что же из себя представляет цыпленок, только улетевший из родного гнезда. А потом он решил, что это начинает надоедать: искать в каждом ответе изъян, каждую мелочь раздувать до размеров ошибки вселенского масштаба, снова и снова повторять, что этот ребенок ничего из себя не представляет, при этом видя своими чертовыми глазами, как же этот мальчишка хорош. Это надоело Виктору настолько, что он в самом деле решил, что будет лучше просто начать игнорировать того, кто никогда не стал бы… кого никогда не стало бы достаточно, чтобы исполнить самую желанную мечту. Жаль только, что Виктор… сам не заметил, как увлекся, как из охотника превратился в дичь, что вроде и преследует добычу с тем же рвением, но при этом продолжает прятаться в тени густого леса — ну или в их случае, толпы студентов и преподавателей. И тогда же, стоило ему осознать, как сильно он потерялся, стараясь сделать противоположное тому, что от него ожидали… у его совести не нашлось оправданий. Виктор окончательно решил: Иван Миронов, тот, кого Виктор должен был ненавидеть, станет сосудом для их Господина. Просто потому, что это в очередной раз доказало бы, что Виктор может любить лишь свою семью и не более того. Хотя кто тут говорил о любви? Но… почему тогда он, несмотря на окончательный выбор сосуда, раз за разом на письма начальства отвечал одно и то же? «Продолжаю поиски», — и не слова про то, что подходящий вариант вот уже почти три месяца маячит прямо перед носом, неумело пытаясь завлечь, понятия не имея о том, что нужно делать, чтобы добиться своей цели. Иван даже мысли не допускал, что ничего в принципе-то уже и не нужно: сильный, спокойный Виктор, следующий лишь голосу разума и отрицающий само понимание «пути сердца» — он и без всяких приманок был пойман в сети, как глупая рыба, учуявшая запах наживки, привлеченная блеском крючка и вздернутая на крюк. Да, сперва, Виктор думал доказать обратное, потом — ничего не делать, забыть эти глаза, в которых помимо злости горела усталость — этот взгляд, наполненный эмоциями и жизнью, сильно отличался от его собственного пустого безжизненного взгляда… а потом Виктор взглянул на свое отражение в зеркале, висевшем в кабинете ректора, куда он привел мальчишку, чтобы допросить и узнать побольше о его слабостях, которые можно было бы использовать, чтобы сделать его сперва более послушным, чтобы заманить в ловушку и сожрать, не оставив даже костей… Виктор так удивился, увидев в своем взгляде давно, казалось бы, угасшую бесследно искру — искру, которую вызвал этот мальчишка, с улыбкой рассказывающий о друзьях, об опекуне (как много, оказалось, Виктор не знал о Светлове!), при этом с раздражением и ненавистью говоря Виктору о тех, кому тот служил более десяти лет. Тогда-то интерес Виктора вновь сменил вектор: раньше он был готов насильно привести его к тем отбросам, которым он «прислуживал», пока их цели совпадали, — а теперь он жаждал узнать, почему искра вернулась… именно из-за него — из-за мальчишки, который был связан с духовным зверем, но при этом понятия не имел о заслоне на собственных силах. Что было в этом мальчике такого, чего не было ни в одной женщине или мужчине, с которыми Виктор был до этого? Ответ оказался прост, пусть он и пах настойкой из терпких ягод и водкой, — на руке мальчишки виднелось его имя, эльфийской вязью опоясывающей запястье. Он обнаружил метку не сразу, только по прошествии нескольких месяцев, когда ректор «любезно» предложил им вместе отправиться в небольшое путешествие по обмену. Виктор помнил запах страха от И-в-а-н-а, который жался ближе к окну и подальше от него — что ж, он делал все правильно, держа лицо и стараясь незаметно сжимать лямки рюкзака. Вот только запах выдавал его с головой: мальчишка пах все той же рябиной, все теми же сосновыми ветками, припорошенными снегом и птичьими перьями — а еще он пах страхом. Но кого этот мальчик-маг так сильно боялся?.. Глядя на умиротворённое лицо парня, который смог заснуть в самолете еще до того, как тот набрал высоту, Виктор вспоминал все те бесчисленные разы, когда он следовал за Иваном через темные переулки, провожая его до дверей общежития, когда Виктор оставался в машине, наблюдая за чужими окнами, в которых можно было разглядеть все до последней детали, если знать, куда смотреть. Виктор, глядя на спящее лицо мальчишки, вспоминал, как наблюдал за ним — как Иван чертил карты, сидя на полу и запасшись пятью бутылками пива и чипсами, как он гладил своего кота с серой шерстью, как танцевал во время уборки, забавно шевеля задницей и используя швабру вместо микрофона. Виктор помнил, как после трудного дня (обычно это был вторник — день, когда Виктор две пары подряд старался что-то рассказать группе мальчишки) Иван снимал верхнюю одежду, скидывал джинсы или брюки оставаясь в одних трусах — как он избавлялся и от них, не стесняясь голого тела и проколотых сосков. Виктор не видел, но догадывался, что Иван делал только в моменты, когда шторы все же были закрыты: наверняка он ласкал себя там, внизу, где было очень жарко и мокро. Он наверняка гладил себя по рукам и груди, чувствительным от пирсинга, наверняка жался к изголовью кровати и подушкам, может даже, прикусывая уголок одной из них, чтобы заглушить сладкие стоны — он трогал бы себя быстро, рвано, не растягивая удовольствие, а просто снимая стресс таким проверенным способом. Ах, Виктор не сразу признается, что хотел бы помочь Ивану с чем-нибудь подобным — только, конечно же, если тот позволит ему (он обязан разрешить). Виктор, телом находясь в самолете в тысячах метрах над землей, мыслями пребывает в воспоминаниях, где он наблюдал за не зашторенными окнами — и как он не мог перестать хотеть. Очень жаль было осознавать, что сам мальчишка, похоже, либо боялся Виктора, как огня, либо не доверял ему. Хотя, возможно, мальчишка и вовсе ненавидел его? «Или же его отношение зависело совершенно от другого? От чего же?» — Виктор просто хотел знать правду. И именно в тот же момент его осенило: Иван ведь маг, а что объединяет всех магов? Виктор вспомнил слова Дэна, который всегда увлекался этой темой. Вроде как в восемнадцать и двадцать у них появляется… Как он там говорил? Родственная душа и?.. Враг? Если Виктор запомнил верно, то… Стоит проверить. Ведь если мальчишка узнал, кто его самый опасный враг, что это именно Виктор, то нет ничего удивительного в том, что ему максимально неприятно находиться рядом с ним, верно? Хм… Может, Виктору стоило проверить, пока мальчишка спал? Скорее всего, его метки находились на запястьях (или хотя бы одно из них). Виктор не понимал, почему, но что-то подсказывало ему, что так и есть — его манило провести по этим тонковатым запястьям, может даже, вцепиться в них зубами, разрывая тонкую кисть на части! Проверив, что мальчишка и вправду спал, Виктор аккуратно закатал рукав его кофты на правом запястье. Как и ожидалось, там на эльфийском было четко выведено его имя. И Виктор вроде бы и разочароваться должен был бы, что эта их связь была навязана кем-то свыше, но… Но он продолжал хотеть этого мальчишку, несмотря ни на какие проделки судьбы — ах, могла ли она знать, что это ко всему и приведет? Не сразу, но Виктор снова ощутил знакомое чувство — что-то, похожее на смирение… смирение с тем, что Виктор не был готов к тому, чтобы в самом деле сбежать, лишь бы мальчишка, вызвавший в нем столько давно забытых чувств… Чтобы защитить Ивана — того, кто был его слабостью, ни разу не поговорив с ним по душам. Впервые за много лет Виктор был готов не пойти на поводу у вроде как чувства долга и желания сделать все правильно, исправить свои ошибки и убрать недостатки. Он хотел спасти Ивана, даже если это означало сгореть вместе с ним. Ха, вот только никогда за двести пятьдесят лет своей жизни Виктор не шел на поводу у своих эмоций, и почему он должен был делать это сейчас? Возможно, потому что только один лишь Иван вызывал в нем эти блики, эти чувства? Но ведь Виктор всегда… Он всегда ведь мог только разочарованно рычать от близости кого бы то ни было — его всегда предавали те, к кому он начинал чувствовать симпатию, и снова проживать этот ужас, на этот раз с собственным учеником? Он не мог этого допустить! Но ведь… с мальчишкой все уже было по-другому, потому что и сам он был другим — даже зная об их связи соулмейтов, написанной чернильной бездной эльфийского алфавита, он опасался Виктора, при этом все равно продолжая играть в кошки-мышки, принимая самого себя за кошку. Пусть раньше сердце, что уже давненько не бьется, всегда предавало его… Что ж, прямо сейчас, в гуле почти прибывшего на место самолета, настало время Виктора признать, что все эти слова были чушью, ведь именно его сердце предательски сдается в плен юношеских глаз цвета малахитовых колец и бутылок из дешевого стекла: Виктор, глядя в эти прекрасные глаза, может только вздыхать или, точнее, делать попытки дышать, несмотря на давнюю ненужность. Сперва Виктор да, просто был вежлив, прощупывая почву под чужими ногами, думал, что ничего не произойдет, если поговорить с ним в кабинете ректора — самом охраняемом из всех и где при этом не было ни одного записывающего или прослушивающего устройства. Виктор хотел еще немного последить за реакцией Ивана, за его бегающим взглядом, нелепыми движениями и тем, как он облизывал от волнения сухие губы на его парах. Виктор просто думал, что мальчишка забавный, что он просто сумеет скрасить скуку в ожидании того самого мага, который смог бы стать сосудом… В потом Виктор какого-то черта начал его узнавать все ближе и ближе, перекидываясь парой слов то тут, то там, следя за ним в тишине подъездов и в гуле дневных улиц. Виктор понял, что Иван очень интересный, что он единственный в своем роде — и это снова привело Виктора к конфликту и страданиям от неопределенности, в которой он теряется без конца. Как он мог выбирать между братом — тем, кого он всегда ставил на первое место вместо себя, и… каким-то мальчишкой, который да, пусть и манил глазами, в которых во время вьюги дохнут снегири, но при этом который умудрялся отталкивать словами и действиями (тогда почему в его взгляде продолжало светиться мягкое «не уходи»?) Жаль только, что Виктор слишком упрям, чтобы в самом деле пойти на поводу у этого нового, давно забытого чувства, которое призывает выбрать не брата, а того, второго… Его мать этого не поняла бы, наверное… Поэтому он в последний раз касается кончиками пальцев чужого бледного запястья, заботливо опуская рукав несуразно большого свитера, чтобы затем отвернуться, уставившись в спинку кресла впереди него — Виктор не станет сомневаться, когда наступит время выбирать: его любимые «они» или же один чужой, незнакомый «он». Разумеется, он выберет то, в чем был уверен: семью, которая никогда его не предавала (в отличие от того же сердца и дыхания, которые должны были замереть навсегда — но которые все равно оживились как будто именно после встречи с мальчишкой. Перелет казался безумно долгим за счет тишины вокруг Виктора, когда он снова погрузился в свои мысли, которые переключались, путались, становились невыносимыми, но при этом остановиться он не мог. Виктор думал о задании, о неправильной нежности по отношению к мальчишке, о дурацкой миссии и чернильных буквах на чужом запястье. Мальчишка проснулся ближе к концу полета. Он часто моргал, стараясь прогнать сонливость. Волосы падали на глаза, но он не убирал их, заслоняясь ими от света, который падал на лицо через окошко, не закрытого шторами. Рот Ивана раскрылся в беззвучном зевке, открывая вид на длинный упругий язык и ряд чуть желтоватых зубов. Виктор позволил себе понаблюдать за ним не более пяти секунд перед тем, как закрыть глаза и откинуться на сиденье. Ему было пора отдалиться от этого мальчишки, чтобы перестать испытывать эти неправильные чувства. Механический голос раздался в негромком шуме, призывая пристегнуть ремни безопасности. Иван и Виктор безразлично выполнили указание, пытаясь украдкой, незаметно посмотреть н другого. Иван двигался слегка заторможенно, видимо, ещё не до конца очнувшись ото сна. Виктор сглотнул скопившуюся слюну и прикрыл глаза. Магия надёжно скрывала его настоящий облик: глаза не отливали красным, а уши не заострялись на концах. Вместо длинных волос, собранных в аккуратный хвост, сейчас были коротко постриженные каштановые, а цвет глаз из кроваво-красных стал голубым. Самая распространенная внешность, но лучше было выглядеть так, чем пугать народ почём зря. Только хороший маг мог бы разглядеть в нем полукровку, эльпира, каких было довольно мало. Пусть не каждый выдержал бы тяжёлый взгляд багровых глаз, но Виктору Было плевать: он перестанет поддерживать этот облик, как только они добудут до места. Взгляд сам собой опять переместился на Ивана, который не мигая пялился на свои руки, где, как Виктор узнал, находились метки. Когда попытка перестать думать о мальчишке провалилась, Виктор лишь вздохнул и с силой сжал рукой подлокотник. Через десять минут самолет наконец приземлился, а еще через пять Виктор и Иван уже выходили на землю, старательно игнорируя друг друга. Мальчишка наверняка устал после перелета, хотя и спал все время, но Виктор не смел замедлить шаг или обернуться. Правда, он сам не заметил, как спустя всего пару минут стал идти медленнее. В церковь, где им предстояло провести неделю, они добрались лишь через несколько часов езды по бездорожью и нескольких десятков минут плутаний по лесной чаще. Виктор успел почувствовать холодное раздражение, успокоиться и трижды проклясть ректора с его «гениальным» предложением. Только спустя еще сорок минут ходьбы по брусчатой, грязной дороги, Виктор и его ученик вышли на небольшую поляну, где в середине стояло большое здание. Оно ни в какое сравнение не шло ни с Университетом, ни даже с библиотекой в нем. Перед ними стояло лишь небольшое двухэтажное здание, а пристройка, где должны были жить ученики и учителя, располагалась неподалеку. Католическая школа для мальчиков, где обучали будущих экзорцистов и священников, восхищала своей простотой. Виктор хотел просто развернуться и уйти, проклиная Светлова и его нелюбовь к ответу «нет». И пусть первым делом Виктор опять отказался от этого «предложения», не желая проводить лишние часы в компании мальчишки… Кто бы его послушал, верно?

***

Первый урок проходил через час после того, как Виктор и Иван устроились в специально отведенных для них комнатах. Для пар было довольно поздновато (где-то около трёх-четырёх дня), но день здесь только начинался. Иван мог отдохнуть в келье вместе с остальными послушниками, примерить форму и познакомиться с другими учениками, тогда как Виктора попросили приготовиться к вводной лекции. Казалось бы, как вообще возможно за час найти материал, который был бы достаточно лёгким для первого урока, но все еще интересным? Виктор смог найти нужный материал не сразу, но данного ему часа хватило на подготовку с лихвой. Стоило времени закончиться, Виктор зашел в нужный кабинет, пахнущий деревом и травами. Разумеется, ученики и мальчишка уже сидели на своих местах — причем Иван был в окружении почти всех остальных учеников, что говорило о его популярности. Ну раз так… — Я бы хотел назначить старосту, который будет каждый день сообщать мне о количестве людей на уроках и об отсутствующих, — начал Виктор, когда послушники расселись и перестали переговариваться между собой. Иван смотрел куда угодно, но не на своего преподавателя, приехавшего с ним. Виктор заметил, как большинство решили сесть рядом с ним или хотя бы не чересчур далеко от него. В итоге вокруг мальчишки образовалась неровная окружность. Немного подумав, Виктор кивнул, злорадно усмехаясь на собственную шалость: — Студент Миронов, раз вас так хорошо приняли, значит, сгодитесь на эту роль именно вы. Мальчишка хмуро моргнул, но кивнул, затем резко мотнув головой. Наверное, так он пытался прогнать сонливость, но пока ему это не слишком удалось: он выглядел таким же помятым и сонным, как и сразу после перелета. Наверное, как только его провели в келью, Ивана сразу же завалили вопросами, даже не дав нормально отдохнуть. И все-таки дети бывают жестоки, когда добиваются своего любой ценой, не правда ли? Спустя пару мгновений Иван закрыл глаза и наверняка бы заснул (или попытался сделать это), но Виктор, как бы он ни хотел обратного, не выносил подобного поведения, поэтому с удовольствием протянул: — Ну что ж, пора начинать. Староста, кого нет? Сосед мальчишки пару раз легонько похлопал того по плечу, пытаясь привести в себя. Недолго думая, парень ответил, широко раскрывая глаза и старательно подавляя зевки: — Бога, — мальчишка не удержался и все-таки зевнул. — Верно… Стоп, что?! Ох, и угораздило же Виктора подписаться на эту авантюру, выхода из которой не было, сколько бы он ни искал!