Путь до любви

Когда Иван открыл глаза, то увидел лишь белый, местами грязный потолок. Он точно знал, что в общежитии не может быть такого потолка: деньги пусть и дали на ремонт, но вот никто почему-то не позаботился проследить за тем, чтобы эти деньги потратили на то, что нужно. Нет, ремонт, конечно, сделали, но вот только он был настолько косметическим, что на потолки кое-где (например, в его комнате) краски не хватило. Иван всегда думал, что и не в доме ректора ему будет житься нормально, тем более он ведь сам себе дал слово, что не будет просить чужой помощи, вот только… Иногда, в моменты, когда его снова посещали кошмары, ему все-таки хотелось, чтобы рядом кто-то был — чтобы его глаза не цеплялись за паутину и пятна грязи на стенах и потолке, так сильно напоминающие гниющие, влажные доски в месте, куда Иван никогда не хотел бы возвращаться. Ну, в одном из двух мест, где его не ждало ничего, кроме отчаяния и боли. И этот почти белый потолок, на который недоуменно продолжал смотреть парень, никак не мог оказаться его родным. Ведь в общежитии все стены отливали желтизной, будто их очень долгое время никто не чистил от пыли и грязи. Что было, скорее всего, правдой. Кому придет в голову убираться на стене? Оставался лишь один вариант. Либо Иван настолько глупый, что успел позабыть что-то важное, либо его похитили. Ведь этот потолок напоминал ему… — Не может, блять, быть, — прошептал в пустоту Иван, лишь шире открывая глаза и боясь оглядываться по сторонам. Ведь если его вторая догадка верна… Он не хотел снова оказаться в том доме! Так, нужно просто вспомнить! Ведь не могло произойти так, что он стукнулся головой (или его стукнули по голове), после чего он забыл что-то важное? — Меня зовут Иван Миронов, и я студент Магического Государственного Университета… Стоило ему повторить эту фразу, парень все вспомнил. С тех пор, когда он покинул то место, прошло уже больше пяти лет! Иван шумно выдохнул, моментально успокаиваясь. Раздалось знакомое мяуканье, и такое же знакомое грузное тело вновь оказалось на нем — Лапушок запрыгнул на теплое тело, теплым носом потираясь о холодную щеку. Но тогда где он? Точно не в Университете, не в тех дома, ведь в каждом из них присутствовала своя энергия. Там царила аура непокорности и мщения, а еще предательства и злобы. Там побеждал сильный, а слабые подвергались наказанию. В МГУ все было наоборот: аура этого места была слабой и незаметной из-за защитных амулетов хорошего качества, а еще не такой пугающей, а скорее… спокойной, что ли? Иван помнил о трех местах, где он жил. Первое отличалось затхлостью и бедностью. Хотя чему тут удивляться, а? Детские дома обычно и не бывали другими. Они пропитаны глупостью, безнадегой. Дети не знают, что такое будущее, и не ищут путь наверх, наоборот, погружаясь ниже, вниз, и ещё ниже, чтобы пробить пол и выползти в Ад, чтобы стать новым королем, новым Дьяволом. Иван помнил, как нескончаемые мысли преследовали его в том доме, как аура опасности, осторожности и смерти касалась голых коленей и прикрытых руками глаз. В аэропорту, стоило по-странному родным, знакомым глазам Виктора напугать его своим красным цветом, Иван снова ощутил себя маленьким мальчиком, неспособным контролировать свою силу. Мальчиком, который мог только плакать и прикрывать руками голову, защищаясь от свирепых ударов сверху, которые даже воспитатели, никогда не вызывавшие доверия, не могли остановить. Может, именно поэтому он ненавидел взрослых. Если они не могли остановить насилие, то какой от них прок? Иван долго их всех ненавидел, но продолжал раз за разом терпеть, не зная, как дать сдачи. Ведь дети жестоки — а он был очень слаб, не контролируя магию от слова совсем, не умея ей пользоваться и даже не чувствуя ее ни разу вот в детском доме, где он провел первые тринадцать лет своей жизни, где всегда было холодно. И этот холод исходил из чужих душ, которые слишком мало мечтали и которые слишком долго жили в грязи. Дети были жестокими. И Иван как никто другой знал об этом. Поэтому он и лежал сейчас, пытаясь отогнать навязчивые воспоминания — Лапушок лизал его щеку, снова напоминая о чем-то непонятном, о том, что все еще не желало вспоминаться, как бы Иван ни старался. Он помнил только, что никогда не доверял взрослым, особенно мужчинам. Ох, а может, именно поэтому он свою привязанность (глупая судьба!) ненавидел? Точнее, должен был ненавидеть… Отрицать хотя бы для приличия! Иван ведь боялся своего соулмейта! Боялся дико, как боится кролик, заметивший впереди знакомые следы лап, принадлежащих волку. Как боится запуганный ребенок, которого били в детстве, стоит кому-то взмахнуть резко рукой. Но почему тогда Иван все продолжал искать дикие, словно волчьи, глаза даже в ненавистной толпе? Только сейчас Иван вспоминает, как в восемнадцать дрожал тихо на узкой койке, стоило первой букве на неизвестном языке появиться на запястье, новыми буквами, повторяющими то, что он видел каждый год, начиная с первого побега из детдома, оплетая предплечье. С того момента глубоко в нем появилось желание, чтобы его родственная душа никогда не объявилась. Чтобы не было боли, разочарований, лжи и обмана… Ах, Иван ведь всегда был наивным. Его было легко обмануть ещё пять лет назад, когда на каждый синяк и перелом он улыбался, зализывая раны глубокой ночью, просыпаясь от резкой боли в запястьях. О да, его всегда было легко обмануть! (Иван чувствовал враньё за версту, потому что слишком много повстречал обманщиков. И как после стольких лет жизни в гнилостной вони ему не ощущать этот сладких запах фальши от своего преподавателя философии?). О да, ложь, словно мед, стекала прямо бедному мальчику в уши, но он сам продолжал жалко предавать собственное отражение в зеркале, снова и снова оставляя кровавые полосы на руке, где уже было выведено черным чужое имя… Имя, которое предупреждало его об опасности, пусть маленький Ваня не раз и даже не два представлял в своих фантазиях перед тем, как кончить, пачкая тонкие бледные пальцы в белый, что его касается его родственная душа. Иван так сильно устал от этих глупых испытаний, данных ему судьбой. Разве он страдал недостаточно? Неужто Судьбе, игривоц красотке, желающей объединить и уничтожить мир одновременно, было в кайф наблюдать за его глупыми метаниями? ЗА тем, как Иван то пытается избегать единственного, кого он так жаждал, из-за имени, написанным Богом Войны, но при этом продолжая кидать на него же влюбленные взгляды, пока его глаза прикрывает розовая пелена, накинутая Богиней Любви? Неужели ему теперь снова нужно мириться с близостью человека, который вроде как пугает безжизненной пустотой глаз, но завлекает искрой, гаснущей подобно комете, стоит ей захотеть походить на луну? Иван продолжал смотреть на потолок, чувствуя, как в уголках глаз собиралась соленая влага: ох, разве он боялся Виктора хоть раз?.. Того Виктора, который, да, вроде как унижал его изредко на парах, но который сразу же перестал, стоило в глазах Ивана мелькнуть не обиде даже, а слезам, соленым и влажным? Того Виктора, котрый помогал ученикам повторить пройденный материал, разговаривал с другими преподавателями, что они пощадили учеников перед выходными? Который улыбался, стоило не только Ивану, но и другим наконец правильно ответить на вопрос? Ах, и как можно было ненавидеть Виктора, когда он был так добр, изменив отношение ко всем после всего двух недель? Но ведь имя… Его имя ведь пестрело кровавыми письменами, предупреждая о том, чтобы Иван подальше от него держался! Виктор наверняка за клыками и пустым взглядом скрывал нечто большее, чем простое отсутствие желания жить. Но ведь… Его взгляд менялся каждый раз, стоило Ивану взглянуть на него в ответ, уже вроде бы и не страшась где-то внутри, но желая отвести взгляд по глупой дурацкой причине: из-за имени, которое не только надежду даровало на то, что они будут счастливы, несмотря ни на что, но и вместо с тем проклинаяя на вечные муки. Жаль только, что Иван никогда не слушал ничьих советов: и что ж, если ему придется пострадать из-за Виктора? Может, это и к лучшему, если перед этим он познает любовь — то чувство, которое никогда прежде не кололо его сердце стрелой Купидона! Иван не сразу совершенно осознал, что от Виктора стоит ждать неприятностей: и пусть его имя принадлежало врагу всей его жизни, вражда Виктора со сладким запахом гнили и крови не распространялась не на него, но на мир вокруг. Иван наконец вздохнул, борясь с сонливостью, и медленно сел в кровати. Лапушок улегся на его колени. На часах горели цифры 6:55, и Иван понял, что до подъёма есть ещё больше часа. Ждать громкого звонка будильника он не стал, оглядывая комнату, в которой жили все ученики. (Иван содрогается от одной мыслью, что вынужден спать в храме, которые он ненавидел после нескольких лет лжи и обмана от человека, которого он начал считать новым Богом). Воспоминание, где Иван уже хотел отказаться от этой поездки, перебиваемый куратором с предложением поставить ещё и автомат по Материаловедению, всплыло неожиданно, заставляя улыбнуться. Лапушок раскрыл смешно рот — Иван еле сдержал себя от того, чтобы сунуть палец ему в рот. Иван огляделся, заметив на койках детей. Всего в этой небольшой церкви обучалось два человека со способностью видеть магию, двое фурианцев, которые имели облик белого кролика и лиса, один оборотень полукровка и друид, чародей, который оказывал поддержку и мог вылечить огромное количество ран. Все они были разные и непохожие друг на друга. Они давно жили вместе, поэтому хорошо ладили между собой. И Ивана они приняли довольно радушно, пусть в глубине души наверняка опасались чужака. Возможно, к нему тянулись другие, потому что они хотели с помощью незнакомца хоть ненадолго прикоснуться к жизни там, за пределами купола? Иван был уверен, что врал самому себе (снова). Как и много лет назад, он пытался найти отговорки, которые могли бы объяснить странное поведение остальных. Он никогда не доверял взрослым, а большое скопление людей тоже не вызывало никакого доверия. Особенно если тем меньше восемнадцати, и все они жаждали пообщаться, выведать твои тайны и секреты, чтобы либо хранить их, как самую важную драгоценность, либо предать. Иван не особо задумывался над тем, что он и сам стал взрослым: может, именно поэтому он и не доверял себе даже сейчас? Иван, вторя своим мыслям и страхам, в который раз проверил время на экране телефона, помня, конечно же, как он делал это полминуты назад, но лишний раз убеждаясь в истине, о которой уже позабыл спустя секунду. В прошлом он испытал много боли из-за взрослых, которые не могли противостоять толпе лишь в моменты, когда Ивану требовалась помощь. Из-за того, что толпу трудно сдерживать, Иван страдал. Особенно из-за толпы жестоких, неконтролируемых детей и подростков, которые могут только воровать, драться и поливать грязью, подвергая слабых насмешкам. Иван тоже был слабым. Эта слабость искрится голубым, оседает крупными хлопьями снега на его плечах, и ее так много, этой слабости, что держать ее не получается — она падает, повинуясь силе гравитации, но не исчезает. Но несмотря на эту слабость, Иван вроде даже и думать забывает о любви, страстно желая вкусить ее хоть с кем-то — но как смеет он, никогда не знавший даже родительской любви (тот человек не считается), мечтать о прекрасном? Он знает лишь, как больно плакать по ночам, фантазировать о том, чего никогда не будет. Даже когда его забрали, приручили и дали вздохнуть спокойно, этот рай быстро превратился в ад. Иван слишком рано ощутил человеческую ненависть, слишком поздно понял истинное значение любви, которой его научили другие люди в нормальном, далеком от пошлого смысле. Слишком много страданий, слишком много шрамов и кошмаров по ночам мучили его бедное человеческое сердце. Иван сбросил с себя тяжёлое пуховое одеяло и выбрался из постели. Лапушок жалобно мякнул, но быстро замолчал — Ивану даже не пришлось говорить свою фразу, чтобы Шок прыгнул, смнова превращаясь в кольцо. Иван взглянул на койки, похожие на те, в которых он вроде как спал, еще живяя в детском доме: ему было все равно, почему эти дети оказались здесь. Из-за родительской ненависти или любви, ему плевать. Он должен избавиться от ненужной тревоги о других, чтобы не испытать еще больше боли. Чтобы не получить удара в спину, он должен молчать, улыбаться лишь краешком губ и покорно делать все, что ему скажут. Одежда неприятно обхватывала шею и руки. Казалось, что его шрамы оказались у всех на виду, чего не могло произойти. Потому что балдахин, который нужно было надевать поверх слишком плотных брюк и кофты с горлом, был просторным и длинным… Настолько длинным, что часть волочилась по полу. Иван чувствовал себя богатой леди из восемнадцатого века, которая спешила на бал к своему кавалеру. Такие ассоциации были дикими, но других парень придумать не мог. Пусть он был самым старшим среди учеников (им всем было не больше семнадцати), но оборотни и даже друид-медик были на несколько сантиметров выше него! Даже если Иван никогда особо не следил за этим (иногда рост мог сыграть злую шутку в виде медлительности и неуклюжести, что почти всегда давало ему возможность сбежать или хотя бы попытаться, на несколько долгих секунд давая почувствовать запах свободы; только в бегах парень ощущал себя в безопасности), потому что большинство его одноклассников были либо одного с ним роста, либо чуть выше, то сейчас было обидно. Ладно если ровесники, но малолетки, которые смотрят на него сверху вниз? Это уже слишком! И пусть это его абсолютно не волновало несколько часов назад, то сейчас, стоило вспомнить все ужасы, что он пережил, но о которых забыл… В воспоминаниях остались только глаза, полные ненависти (и потаённого страха где-то внутри), которые смотрели на него сверху. Однажды Иван увидел свет, который позже затушил собственными руками, не желая признавать свою вину. Но почему он говорит об этом ужасе с такой уверенностью? Что сделал он такого, раз корит себя по сей день, даже не помня об этом? Иван ведь сбежал уже, боясь новой порции боли, о которой забыл на долгое мгновение. Он надеялся, что замкнутый круг боли разорвется, что его слабость улетучится, как морозное облако пара в момент, — жаль, что его сила пробудилась перед тем, как Иван возжелал этой силы. Вместо исцеления он получил лишь новые знания и слабость, намного превосходящую прошлую. Иван ненавидел того, кем он стал, не добежав до истинного выхода, заплутав в переплетении горидоров. Но это не помешало ему сбежать во второй раз, трясясь от обжигающего холода и страха из-за липкого обмана, когда Отец, забравший его, притворялся добрыми и ласковыми. Иван никогда ведь не знал любви, поэтому и решил, что все, что ему дают здесь, — настоящая любовь. Ведь зачем этому красивому мужчине было лгать? Но Иван ошибся в который раз. Ему, глупому ребенку, промыли мозги, заставили поверить в то, что боль — хорошо. Что синяки заменяют поцелуи, а сломанные ребра — объятия. Иван страдал молча, боясь потерять даже эту толику любви, которая все равно оказалась неправильной! Отец был слишком груб, делал вещи, про которые нельзя было говорить вслух. Он тренировал его, учил защищаться, говорил странные вещи («Мой мальчик, ты так напряжён», «Я помогу тебе расслабиться»). Держал его за руку, обнимал за плечи, сжимал шею руками, не давая вздохнуть. Прижимал к себе, обводил руками все тело подростка, шептал на ухо слова любви и стирал с щек слезы. Отец был странным. Говорил, что то, что происходит между ними, нормально. Что любовь всегда такая: когда днём тебя избивают («ты должен стать сильнее!»), рассказывают о такой вещи, как магия, а ночью целуют в губы, трогают ноги и плечи, привязывают руки к кровати, чтобы он не смог вырваться (Иван никогда и не пытался, потому что верил этим красивым глазам, что горели диким блеском в ночи). Иван отгоняет ужасные картины и смотрит на доску. Ему жарко, щеки горят, и он хочет снять с себя мешающиеся тряпки. Пирсинг на сосках жжется, но ничего сделать уже нельзя — раздается трель звонка, и начинается урок. Иван не хотел бы видеть (не так скоро после его кошмаров, где его руки перепачканы в крови и белой вязкой жидкости) Виктора сейчас. Но кто его будет спрашивать? Иван внимательно слушал, стараясь не смотреть на своего преподавателя. Только сейчас он начинал понимать, что родственная душа ему не нужна. Как он может любить… Он ведь не заслуживает такого внимания. Да и любого внимания не заслуживает. Но Виктор ведь ещё и его враг, верно? Значит, эта влюбленность пройдет, стоит только профессору совершить ещё один грех, который заставит Ивана открыть глаза, разрушив хрупкую надежду снова, и который разобьёт веру на осколки без возможности вновь собрать воедино тонкие обломки. Иван будет должен его ненавидеть! Должен… Это слово так много раз звучало в его прошлом, что парень уже привык к постоянным требованием. Что должно измениться теперь? Ненависть была гораздо понятнее: тебя не обманывают, чувства понятны и просты. Чувствовать отвращение и ярость гораздо проще, чем любить. Нежность, привязанность, вера и надежда… эти вещи не вызывали доверия. Магические артефакты, амулеты и талисманы, про которые сейчас рассказывал Виктор, были редкими и старыми. Они отличались скрытыми способностями, неожиданными действиями. Иван старательно записывал название каждого, стараясь избавиться от гула в ушах. Иван начал чувствовать, что воздуха не хватает. Он сжал руку в кулак, немного понижая температуру тела — Лапушок вроде даже предупреждающе зарычал, но Ивану было плевать. Если у него случится паническая атака впервые за пять лет, это будет ужасно. Он не хотел, чтобы другие волновались за него. Слава Богам, дыхание быстро пришло в норму — хотя, возможно, все благодаря Шоку. Хорошо хоть, что он сидел не прямо перед учительским столом. Если бы лектор заметил (когда он заметил бы), он не смог отмахнуться бы от вопросов. Он не смог бы соврать: не потому, что любил ныть, а потому что не любил врать, становясь похожим на взрослых из своих кошмаров. Все, кого он повстречал после спасения из лап Отца ректором МГУ, были хорошими: Искра, Волк и Крошка помогли ему узнать, что такое дружба. Они помогли ему забыть тот ужас, в котором он жил с рождения. Все живые существа такие разные. Они могут быть злыми, но верными, добрыми и жестокими. Когда Иван уже думал, что не сможет выдержать давления, которое на него оказывают воспоминания, раздался глубокий звон колокола. Но не успел он облегчённо выдохнуть, как в кабинет зашёл священнослужитель. Именно тот, что встретил их около церкви и отвёл парня в общую комнату, где спят все ученики. Все называли его Преподобным, и Иван не знал его имени. Да и возможности поинтересоваться не было. Вчера он слишком устал, чтобы спрашивать, а сейчас был слишком нагружен, чтобы думать об этом. Виктор уже успел уйти к тому моменту, как Преподобный вошёл внутрь. Обведя взглядом всех учеников, тот задержал его на Иване. Чувствуя, что просто отдохнуть ему не дадут, парень поднялся и подошёл ближе. Одежда все ещё натирала, но это было не так заметно после того, как Иван отвлекся. Его мысли начал занимать предстоящий разговор и предположения, зачем его позвали. — Я хотел бы кое-что попросить у старосты. Надеюсь, вы не будете против? — мягким тоном спросил Преподобный. Иван заторможенно кивнул, поправляя на плече тяжёлую сумку с учебниками. На секунду он вспомнил вчерашние уговоры сделать его старостой (наверное, чтобы проверить его способности) и его глупый ответ на количество отсутствующих. Стало стыдно, но ненадолго. Парень давно усвоил одну вещь — если ты покажешь свои эмоции или слабости, то их смогут использовать против тебя. — Тогда я попрошу тебя сходить в библиотеку и рассортировать книги. Ничего сложного, только нужно найти те, которые уже не подлежат восстановлению и отдать их главе нашего интерната. Иван ещё раз кивнул. Наверное, это отличная возможность лучше ознакомиться с этим местом и отвлечься. Но не успел он сделать и шага, как Учитель произнес: — Тебе следует взять пропуск у своего наставника, что приехал с тобой. Без его разрешения тебя не выпустят. Иван закрыл глаза и вздохнул. Только он подумал, что не хочет встречаться с Виктором Фаустом, только он смог успокоить бешено стучащее от страха сердце — и опять оно замирает от ожидания встречи!