Путь до любви

Когда Виктор слышит глухие звуки ударов где-то вдалеке, за поворотом, он всего на миг задумывается: стоит ли вмешиваться? Ведь он неизвестный никому мужчина, да ещё и с не очень популярной внешностью. Кто-кто, а уж он не вызывает доверия. Тем более Виктор не уверен, что должен что-то делать. Даже если он и поможет, где гарантии, что не изменится нечто важное, что в будущем всё останется по-прежнему? Может, из-за его участия, из-за предательского «тудум», которое Виктор слышит на протяжении, кажется, полугода, из-за всех этих наставлений, полученных от матери, Виктор совершит роковую ошибку, и тогда… Останется ли Иван, в чьих воспоминаниях Виктор четко и ясно видел темные углы и полуразрушенные стены, таким же, каким его знал Виктор? А может, если Виктор решится совершить очередную глупость в этом прошлом, Боги смогут стать смертными (или же смертные — Богами), а его мальчишка уйдёт на сторону зла? Виктор трет рукой подбородок и задумчиво водит черными когтями по щеке. Сдавливает кожу, представляет, что его трогает мальчишка, который полностью отличается от обычного, тихого себя. Этот Иван Миронов не отводил бы взгляд, замечая ответное внимание, не смущался бы и не краснел, не отшатывался от него, как от ночного кошмара, не глядел бы исподтишка, не разглядывал его тайно из-под полуопущенных пушистых ресниц, думая, что мужчина не замечает… Новый мальчишка смотрел бы на него прямо, жадно впитывая любое действие, ждал его в пустой аудитории, хватал за плечи, обводил языком пальцы и запястья, наматывал на руку его галстук, привлекая к себе и целуя. Он оставался бы после пары, запирал на ключ дверь и медленно приближался к застывшему Виктору. Говорил бы что-то пошлое (его слова эхом разносились бы по огромной аудитории), улыбался призывно и мурлыкал какую-то популярную молодежную песню, расстегивая кожаный ремень на чужих брюках. Ох, было бы так забавно и вместе с тем возбуждающе видеть вместо затравленного взгляда зелёных глаз дерзкие омуты, а вместо растянутых толстовок и свитеров — черную рубашку и пиджак, лишь подчеркивающий природную красоту и дикий нрав. Белые волосы оттеняли бы темный костюм, а кожаные перчатки без пальцев стали бы единственным аксессуаром, помимо колец на всех пальцах, кроме безымянного. Виктор не знал, нравилась ему эта иллюзия, созданная собственным сознанием, или нет. Больная идея, которая никогда не осуществится и которая была слишком горячей для правды, терзала одурманенный, заполненный какими-то новыми образами разум. С одной стороны, мальчишка стал бы более свободным, перестал бы молчать тогда, когда нужно вмешаться, и спорить, когда нужно остановиться. С другой же… Виктор знал, что это будет уже не тот Иван Миронов, который упрямо терзал зубам и без того искусанные из-за волнения губы, который прятал бы испуганные, блестевшие на солнце, словно блёстки и соленые слезы, глаза… Но что Виктор мог с собой поделать? Избавиться от наваждения, созданного собственным, погрязшим во грехе разумом? Закрыть глаза на все эти знаки, подтверждающие, казалось ему раньше, невозможное? Ха, Виктор сколько угодно мог отрицать очевидное: несмотря на осознание, что Иван был невыносим в отрицании глупой влюбленности, Виктор был ничуть не лучше, наблюдая с интересом за тем, как бегали зеленые глаза, похожие на бархатные шторы в спальне какого-нибудь царя, стоило мальчишке заметить его. Да, это было забавно: видеть восхищение в чужом взгляде, тщательно маскируемое под ненависть и презрение, замечать каждую эмоцию в этих глазах цвета крашенной самбуки, начиная с ревности, когда Виктор задерживался в деканате дольше положенного, выходя вместе с ректором, держащим свою руку на его плече, заканчивая непонятной грустью, когда Иван сидел в одиночестве в универской столовой, морщась на каждом глотке дешевого кофе и прожигая (или лучше сказать, примораживая к месту?) взглядом приторно сладкий десерт. В такие моменты хотелось подойти, ни слова не говоря, сесть рядом и, может даже, кинуть взгляд на выбеленные, скорее всего, хной или дешманской краской волосы, спросить, насколько сильно жгло кожу головы во время вечного ожидания результата, завести разговор о жизни, семье (Виктор ни за что бы не поднял больную для себя и мальчишки тему), будто они находились не в столовой, где каждый угол пропах мясом и кофе, смешиваясь в один бесподобный, мерзотный запах. Будто они сидели на берегу моря, прямо на песке, романтично наблюдая за звездами перед тем, как войти в воду, окруженные лишь тьмой и серебряными лучами от луны. Виктор часто на мгновения не дольше на секунды забывал, что Иван никогда ему не принадлежал. И, скорее всего, никогда уже не будет: разве Виктор не сделал свой выбор, сжимая продрогшие от чувства, похожего на страх, давным-давно? И повести печальнее на свете нет, чем знать, что ты, являясь врагомм всей жизни человека, сам медленно, неосознанно, влюбляешь его в себя, при этом и сам ощущая в себе новое чувство, от которого нежность сродни пониманию заставляет голову терять не только от запаха крови, но и от чужого одекалона с привкусом кофе и корицы, а иногда со свежим запахом каких-то цветов, от прикушенных во время контрольных губ, от взгляда в упор, пронизывющего до костей и стремящийся пробить грудную клетку, добраться до сердца и выбросить его за ненадобностью, чтобы свое собственное вставить взамен. Виктор выбросил эти дурацкий, не имеющие смысла мысли из головы, уверенный, что они не раз ещё посетят его ночью, и днём, и утром, и в предзакатных сумерках, и поджал губы. Он обернулся в сторону, откуда доносились тихие всхлипы и болезненные стоны, и замер. Неожиданно из-за угла выбежал мальчик лет десяти, бледный и худой: на его лицо падали блики от старых, мигающих ламп, белым, похожим на больничный светом оттеняя впалые щёки и чересчур большие глаза. Мальчик прижимал ладони к разбитому носу, и из-под пальцев по локтям текла теплая кровь. Синяки на руках и лице не скрывали ни рваная одежда в заплатках, явно снятая с чужого плеча, ни короткие волосы. Они были где-то длиннее, где-то короче, видимо, срезанные насильно: Виктор заметил шрамы на коже головы и мелкие, уже не кровоточащие ранки от неаккуратного обращения с ножницами или ножами. Виктор уже было открыл рот, чтобы заговорить и спросить у ребенка, все ли в порядке (все было точно не в порядке), когда мальчик поднял на него взгляд. Виктор за две секунды, что они смотрели друг на друга, понял две вещи: первое — ребенок казался таким знакомым… Что-то в неаккуратной стрижке, видящихся кое-где длинных прядях черного цвета и особенно в глазах цвета изумрудных копий и трав напоминало об Иване, который точно так же, как и мальчик перед Виктором, хмурил густые брови и еле уловимо морщился от боли. Наверное, нос опять обожгло раскаленной, подобно металлу в жаркой печи кузни, болью. Что-то подсказывало, что догадка, мелькнувшая в первую же секунду, как их встретились глаза, была самой верной: разве когда-нибудь Виктор ошибался? Второе, что заметил Виктор, наблюдая за ребенком уже как пару минут… Тот ведь так ни разу и не взглянул на Виктора прямо? Будто все внимание мальчика в самом деле занимали только неестественно белый потолок и стены прямо позади Виктора, на которых, кроме копоти и ржавчины, были ещё и темные брызги, смутно напоминающие кровь. Виктор не удивился, если бы оказалось, что в этом детском доме закрывают глаза на драки среди учеников. Мужчина кинул беглый взгляд на окно, быстро читая название приюта: медная, выкрашенная в грязный оранжевый цвет вывеска с нечитаемым названием, да ещё и задом наперед, вызвала лишь новый приступ отвращения, из-за чего захотелось предернуть плечами, чего Виктор, конечно же, так и не сделал. Он склонялся к выводу, что абсолютно все взрослые знают о жестоком обращении старших к младшим, но не желают ничего предпринимать, слишком эгоистичные для того, чтобы вступиться за какого-нибудь изгоя, боясь и сами стать жертвой или же добычей детей и подростков, чьи глаза давно ещё утратили невинный, красочный блеск, став вместо этого мутными и темными, похожими на глаза мертвецов. Мальчик явно не в первый раз подвергался насилию, судя по стеклянному взгляду, многочисленным ушибам минимум недельной давности, синякам, ставшим болезненно желтыми с зелёным отливом ближе к краям, и уверенным движениям, с которыми он прижимал грязную футболку к раненому носу. Виктор сглотнул, мысль о том, что он не хочет видеть своего мальчишку таким опустошенным, разбитым и окровавленным, мимолётно мелькнула в сознании, испуганно улетая прочь, как только мальчишка сделал, наконец, очередной шаг вперёд, прямо по направлению к Виктору. ! Кровь на лице, перестав течь, начала медленно засыхать, покрываясь неприятной корочкой, которую придется с силой потом оттирать от бледной кожи, сжимая маленькими пальчиками те места, в которых боль простреливает сильнее, от кончика носа и до сжимающиеся от холода пальцев босых ног Осознав это, представив во всех деталях, как самое слабое прикосновение к ранам и опухшему носу будет отдаваться болью, ребёнок суетливо замахал руками, моргнул большими зелёными глазами, дотронулся до щеки и переносицы, попытался оттереть кровь с подбородка. Разумеется, ничего не вышло, из-за чего мальчишка замер на мгновение, казавшееся вечность. В его глазах мелькнул ужас. Он осмотрелся, всего секунду раздумывая над выбором направления, и поспешил в сторону Виктора, на бегу продолжая безуспешно пытаться оттереть с кожи засохшую кровь. Мужчина не отступает, не делает, в общем, ни шага в сторону, чтобы пропустить мальчика вперёд: нужно же ему проверить, убедиться до конца в верности второй догадки… Вторя его мыслям, мальчишка врезается прямо в него, точнее проходит сквозь, и мужчина не чувствует боли — только лёгкий толчок, будто сильный ветер подул прямо в лицо. Он заставляеи на секунду глупо задержать дыхание, которое Виктор ловит бледными тонкими губами автоматически, помня дурацкую привычку дышать от родни-эльфов. Виктор улыбается, смотрит внимательнее на себя и сдерживает смешок — все его тело кажется полупрозрачным и через руку видно грязный пол из прогнивших досок. Он видит в углах горки пыли, над которой завелись пауки, и даже на паутине видны комья пыли, что мутными разводами лежат на стенах. Эльпир брезгливо морщится и оборачивается, успевая в последний момент увидеть черноволосую макушку, скрывающуюся за поворотом. Мальчик торопится, а Виктор тенью следует за ним — ему не хочется пропустить ничего важного. Ведь если он всё-таки смог попасть в чужие воспоминания, значит, мужчина был… Важным человеком для Ивана? Виктор не понимает, как смог за почти три месяца так сильно запасть в душу Ивана, слывшего «спокойным» человеком без капли эмоций. Виктор понимает, что в этих плохих воспоминания всё не может не заканчиваться только драками (избиениями). Но что ждёт его впереди? Или, точнее сказать, не только его, но их обоих? Мальчишка почему-то цеплял, именно из-за этого неумолимого влечения Виктор и захотел узнать больше о его прошлом. Почему он стал таким замкнутым? Что такого произошло в его детстве, раз он запрещает себе сближаться с кем-то? Почему он боится тесного контакта и избегает его последние два дня? Виктор даже не оглядывается лишний раз по сторонам, примерно представляя убогость всего помещения, пропитанного страхом, в стенах которого завелись жирные крысы, откормленные слезами и кровью, впитавшейся в каждую щепку необработанной древесины. Знать, в какой обстановке росли дети, не хотелось, поэтому Виктор и сосредотачивает внимание на мальчике. Тот всё продолжает бежать куда-то, петляет по коридорам, несмотря на сильную боль. Он даже не морщится, дыхание не сбивается — Иван лишь сильнее прижимает подол футболки к лицу. Он явно не хочет, чтобы кровь попала на пол (скорее всего, его накажут за это, и от этой мысли Виктора трясет от злобы). Короткие черные волосы на местами покрытой ранами голове не портят невинного личика. Если смыть кровь и подождать, пока сойдут синяки, мальчик станет даже милее, чем его более взрослая копия, что казалось невозможным: мальчишка даже в двадцать выглядел миловидно, подчеркивая природно большие глаза такого же цвета кофтами, иногда пользуясь подводкой. Внешность мальчика сейчас, несмотря на, возможно, сломанный нос, все равно вызывает чувства, названия которым Виктор никогда не подумал бы дать. Впрочем, и сейчас он этого не делает, продолжая молча наблюдать. Футболка на мальчишке почти насквозь пропиталась кровью в том месте, где ребенок прижимал ее к носу, открывая вид на плоский живот и четко проступающие ребра. Виктор хочет уничтожить весь мир, когда видит старые шрамы и уже зажившие раны, отчётливо просматриваемые на не скрытых тканью животе и груди. На обтянутых кожей костях любые прикосновения оставляли бы четкий след в виде покраснений или отвратительно фиолетовых синяков, что уж говорить про сильные удары и толчки? Вряд ли Иван хоть раз видел своё тело, не покрытое синяками или же ранами, и от этого становилось мерзко. Иван останавливается у какой-то непримечательной двери, на которой белая краска уже давно начала осыпаться, открывая кривые доски темного цвета. Дверь слабо висела на петлях и была закрыта не до конца. Из щели не доносилось ни звука, и только полоска белого мигающего света пробивалась из-под приоткрытой двери. Мальчишка ещё раз оглянулся и нервно дёрнул на себя дверную ручку, которая оставила на детской ладони слой блестящего на коже масла или жира. Виктор немного скучающе последовал за ним. Помещение казалось заброшенным, будто его не использовали лет двадцать, если судить по двери и напольному покрытию, пошарпанному и расцарапанному когтями, скорее всего, крыс. Внутри обстановка оказалась чуть лучше, пусть она все равно кричала об убогости этого места: валяющиеся в углах футболки и шорты, явно спортивные, и довольно чистое ведро рядом с выходом говорили о том, что комнатой пользуются, пусть и не совсем по назначению. Внутри располагались три узкие душевые кабинки с несколькими раковинами напротив, ржавчина на которых расползлась и на стены, покрытые плесенью, которую никто не додумался вывести и привести это место в порядок, чтобы им можно было пользоваться. Мальчик, не обращая внимания на жуткую вонь из углов, где валялось мертвое тельце крысы, подбежал к одной из раковин, пытаясь открыть кран с синим вентилем. С крана начала падать ржавчина, но одной рукой повернуть вентиль не получилось. Второй Иван продолжал прижимать к лицу окровавленную ткань, сверкая все ещё чистыми, незамутненными глазами цвета летней листвы. Виктор ещё пару минут понаблюдал за тщетными попытками мальчика открыть кран. Не дождавшись никакого результата, мужчина закатил глаза и направил тонкий поток энергии в сторону железа, внимательно контролируя каждое свое движение. Секунда — и ручка поддалась, холодная вода сильной струёй полилась на керамическую поверхность, сразу же пропадая в канализации. Виктор хотел было прислониться к стене, чтобы продолжить наблюдать, но увидел большое пятно плесени на мокрых от времени досках и не рискнул прикоснуться к чему бы то ни было. В комнате могли поместиться максимум шесть человек, и им было бы тесно. Но мальчик был один, и Виктор спокойно хотел отойти в другой угол комнаты, но… его ноги будто приросли к грязному липкому полу, и он не смог сдвинуться с места, как ни старался. Хотя не то чтобы он сильно хотел ходить по затхлым доскам, которые, скорее всего, скрипели бы на каждом шаге, выражая неудовольствие от соприкосновения с дорогой брендированной обувью. Маленькое старое окно не давало достаточного света, чтобы полностью увидеть лицо и кровавые следы. Но даже если бы солнце сейчас светило ярче, окно было большим и чистым, а зеркало не таким мутным, все равно мальчик не смог бы стереть засохшую кровь: у него просто не хватало сил. Пусть мальчик и тер яростно подбородок и щеки маленькими пальцами, но полностью избавиться от кровавых разводов, украшающих всю нижнюю часть лица, не удалось. Он в очередной раз аккуратно ощупал нос и тихо вздохнул, продолжая набирать горсти грязной, мутной из-за ржавчины воды и лить ее на бледную кожу, смачивая горящие щеки и нос, который наверняка невыносимо болел из-за сильного удара. Виктор пригляделся повнимательнее, только сейчас замечая, что ребенок не выглядит испуганным. Да, стоило в его глазах мелькнуть пониманию, что кровь медленно, но верно засыхает на коже, он в самом деле почувствовал страх. Но он не мчался к воспитателям, не вслипывал жалко из-за своего положения. Слишком уж спокойно перенес мальчик эту травму. Означало ли это, что его бьют по лицу не в первый раз? Шея мальчика за это время успела полностью промокнуть. Вода стекала вниз, под футболку, вызывая мурашки и лёгкую дрожь худого тела. В первые секунды разглядывания невысокого тела в потрёпанной футболки и не по погоде коротких шорт, Виктор не понимал, почему тело мальчика сотрясает крупная дрожь, но ответ на невысказанный вопрос пришел быстро: тот же умывался только холодной водой, либо по причине отсутствия горячей, либо же из-за прогнивших вентилей, которые мальчик при всем желании не смог бы повернуть ещё раз. Виктор поджал губы и хотел было согреть воду, чтобы мальчишка не замёрз ещё больше (его пальцы уже не могли нормально согнуться, и от этого зрелища Виктор был готов убивать невиновных без разбору), но подумал, что это было бы слишком странно. Поэтому он лишь повернулся к мальчику и легонько, почти невесомо погладил черными когтями по красной от холода щеке большим пальцем. Иван на секунду замер, его взгляд метнулся к зеркалу, потом прошёлся по всему помещению, по деревянным доскам, пластиковым дверям душевых, по стенам, на которых половина кафельной плитки потрескалась или раскололась на много мелких кусочков, затем взгляд быстро, словно выискивая неведомую опасность, прошёлся по зеркалам, половина которых мелкими осколками, предсказывающими несчастье, валялась в углу, по ржавым, утратившим белый цвет раковинам с желтыми подтеками неизвестного содержания. Не найдя ничего интересного, мальчик вздохнул и аккуратно дотронулся до щеки, на которой до сих пор оставалось тепло. Виктор умилился про себя такой реакции и облизнул мокрый от воды и оставшейся крови палец. На когте остался блестящий след, и мужчина ещё раз обессиленно вздохнул из-за очередного напоминания об избиениях мальчика. Вдруг раздался неприятный, режущий тонкий вампирский слух скрип, настолько тихий, что ребёнок, до сих пор занятый умыванием, ничего не услышал. Виктор же, будучи наполовину вампиром, обладал не только чутким слухом, но и обонянием, поэтому давно заметил присутствие в коридоре человека. Но он-то думал, что это ещё один ребенок или взрослый, которым не будет никакого дела до них. Или, точнее сказать, до мальчишки, в одиночку пытающего стереть с себя следы очередной попытки других показать свою силу, доказать теплящуюся в груди храбрость охотника, выбравшего себе в жертву не кабана или медведя, а полевую мышку, которая не может дать сдачи, которая тихо терпит, не имея ни острых когтей, ни заточенных клыков или яда, способного защитить от хищников. Вопреки стойкому убеждению Виктора, что неизвестный со знакомым, сильным запахом свежести и рябины уйдет, так и не решившись войти, дверь открылась, и Виктор смог увидеть лишь копну светлых волос перед тем, как другой, не его мальчишка вбежал, ураганом проносясь мимо полупрозрачного Виктора по направлению к стоящему у ржавых раковин ребенку, со всей силы ударяя того по плечу. Мальчик, ещё не отошедший от прошлых издевательств, испуганно отшатнулся и прижался к раковине, зажмуривая глаза, наверное, до разноцветных пятен, чтобы очередной удар вызвал не такую сильную боль. Но блондин лишь отошёл от него на шаг и начал возмущаться: — Когда ты перестанешь быть таким слабохарактерным?! Мы же договаривались! Ты обещал, что больше не позволишь так с собой обращаться! Но не пришло и недели, как тебя опять затаскивают в прачечную, называют монстром и плаксой, а ты молча сжимаешь кулаки? Сколько ещё это будет продолжаться, а, Иван?! Сколько, чёрт возьми, можно?! Ты ведь… Ты такой глупый! Блондин под конец своей тирады затих, и только большие голубые глаза дерзко сверкали, выдавая в нем уверенного человека, не терпящего несправедливость и желающего в каждом листочке и червячке найти скрытый от остальных и доступный лишь ему смысл. Виктор не мог понять, что чувствует к этому пареньку… Наверное, признательность за то, что не бросил мальчишку в этом жестоком мире, и некую симпатию из-за знакомого запаха луговых цветов, покрытых снежной шапкой до самых корней? Виктор не знал ответа, поэтому и покачал головой, продолжая наблюдать за развернувшейся сценой. Надувшийся блондин показательно поморщился и аккуратно схватил друга за подбородок, прикасаясь самыми кончиками пальцев, боясь навредить. Он внимательно оглядел опухший нос и кровавые разводы, которые не получилось отмыть. — Ну вот и что они к тебе прицепились? — продолжил бурчать друг мальчишки, вытаскивая из широких карманов мазь от ушибов, несколько пластырей, охлаждающих компрессов и пачку влажных салфеток. Ха, разве не был он готов к подобному исходу с тех самых пор, как трепетное, слабое обещание сорвалось с пухлых губ? — Никак не могу понять, что они нашли в тебе такого ужасного… Никакой ты не монстр. Обычный ребенок, как ни посмотри. Иван ничего на это не ответил и даже не поморщился, когда его друг аккуратно тронул нос детскими пухловатыми пальцами, мокрыми от заживляющей мази, вызывая мурашки от соприкосновения холодного крема с не менее холодной кожей, а затем начал промывать раны от грязи и пыли. — Спасибо, Жень, — тихо поблагодарил Иван, пряча за закрытыми веками взгляд, который всё же слегка помутился от боли, причиненной, похоже, единственным другом. Женя и Виктор сделали вид, что на заметили ни смятения, мелькнувшего в зелёных глазах, ни прозрачных слёз. Блондин хмуро кивнул и начал гладить мальчишку по волосам, задевая красные уши, от чего мальчишка каждый раз вздрагивал, будто его били током прямо по оголенным нервам. Затем Женя и вовсе прижал крепко Ивана к себе. Он, шепча слова утешения, сжал легонько чужую спину, будто показывая: он рядом. Блондин сделал вид, что не заметил, как ткань его футболки быстро намокла и как тело в его руках начало дрожать. Виктор тоже хочет прижать слабое тело к себе, успокаивая его нежными прикосновениями, чуткими ласками и шепотом горячее лавы, твердивший ложь попеременно с правдой, завлекающий ближе и дальше во тьму. — Пойдем в комнату, — шепчет в какой-то момент Иван, и его друг кивает. Он ещё раз осматривает грязную одежду мальчика и обречённо качает головой, но ничего не говорит: ни причитаний, ни лёгких ругательств не срывается с его губ. Женя осматривает бегло комнату, замечает брошенное кем-то полотенце и поднимает его, чтобы помочь Ивану скрыть кровавые разводы на одежде. Если их поймают в грязной якобы по их вине одежде, простым замечанием они не отделаются. Их наверняка заставят потом мыть тарелки и стирать одежду в холодной воде, наказывая за какую-то чушь таким варварским способом. Прямо сейчас им нужно как можно быстрее дойти до комнаты и переодеться до ужина, чтобы избежать ненужного наказания. Пока Виктор идёт следом за ними по темному коридору, ничего особенного на ум не приходит. Его мысли заполняют отвращение наравне с безразличием, когда пыль клубится серым неуловимым облаком, кружась серебряным блеском вокруг, а доски пугают облезшей краской и ветхостью древесины. Мальчишка кажется слабым и беззащитным, когда прижимает к узкой груди полотенце и жмется ближе к другу, будто ища тепло и поддержку. Виктор думает, что Иван слишком худой и маленький даже по сравнению с теми, кто не ел очень долго… На вид ему было не больше десяти! Женя же выглядел гораздо внушительнее друга. Он был выше на полторы головы и намного шире в плечах. Судя по внешнему виду, ему было около тринадцати. Вдруг тишину нарушил урчащий живот мальчишки. Услышав это, Женя остановился и резко повернулся лицом к другу. На его лице читалось возмущение и недоверие. — Только не говори мне, что… Ты опять отдал им свой обед и деньги?! Ты ведь и так не выглядишь на тринадцать, а ведь мы одногодки! Ты даже старше меня на три месяца, но тебе не дашь больше девяти!.. Неужели не понимаешь, что вредишь себе? Скоро ты не сможешь встать с постели, настолько ты слабый! Мышц совсем нет, ты должен есть за троих, а не… Женя неожиданно замолчал, и Виктор не сразу сообразил, почему. Но потом и мужчина услышал громкие шаги, движущиеся навстречу детям. Женя посмотрел на Ивана и колким, вмиг похододевшим взглядом неестественно синих глаз пообещал, что разговор они продолжат позже. Они медленно двинулись вперёд, желая спокойно пройти мимо, не вызывая никаких подозрений и вопросов. Но если они не искали неприятностей, то неприятности нашли их сами. Стоило Ивану на буксире повернуть налево, как перед ними буквально выросла толпа подростков лет шестнадцати-семнадцати, выглядящих на все тридцать и стремящихся поживиться за счёт слабых еще разочек перед тем, как навсегда покинуть это забытое даже обитателями место. Виктор по вмиг загоревшимся взглядам мутных, чёрных от серости стен и обилия крови, пролитых ими, глаз понял, что дело пахнет жареным. — О, какие люди! Добавил бы, что без охраны, но, посмотрите-ка — у нашего мальчика для битья появился защитник! — говоривший, похоже, являлся негласным лидером и, заметив, что его любимую боксёрскую грушу прячет за спину какой-то сопляк, взбесился. — Может, стоит проучить этого смельчака? Чтобы у Ванечки больше не было желания сбегать на самом интересном и изображать из себя невесть что. Остальные громко загомонили, выкрикивая ободряющие слова поддержки. Глаза подромтков блестели в ожидании бойни, в которой полевая мышка наконец потеряет и защищающую шкурку, мягкую, шелковистую, потеряет то единственное, что отделяло стервятников от соприкосновения с мягкой, жилистой плотью и жиром, скрывающимся в этом маленьком тельце. Виктор почувствовал, как неконтролируемое желание сеять семена горя и смерти всколыхнулось в нём огромной волной, но… Что мог он сделать с этими детьми в этой оболочке? Максимум помочь включить воду и прикоснуться к мягкой щеке! Поэтому вместо того чтобы в очередной раз совершить глупость, делая то, чего делать не стоило ни в коем случае, находясь в чужих воспоминаниях, потакая своему предательски дрогнувшему сердцу, Виктор благоразумно отходит в сторону и продолжает наблюдать за развернувшимся действом. Будь это сценой из фильма, Виктор непременно досмотрел бы всё до конца: всегда ведь проще смотреть за героями на экране, чем быть прямым участником таких несмешных, жалких в какой-то мере событий, верно? Но Виктор молчит и смотрит через боль и брезгливость. А ситуация продолжает набирать обороты — мальчишек окружают, и они не могут ничего с этим поделать, слишком маленькие и ничтожные перед лицом обезумевшей от холода в этих стенах толпы. Женя, конечно, дергается было вперед, желая сделать хоть что-то, будучи едиственным, кто, мог бы как-то противостоять тем, кто жаждал вкусить новую порцию слёз и крови, но… Но его руку сжимает Иван, заплаканными, красными от слез глазами оглядываясь вокруг в поисках выхода, которого попросту нет. Он даже тянет друга на себя и сжимает крепче чужое плечо, стараясь успокоить, не дать ярости заполнить разум, не дать красным цветам гнева распуститься, пыльцой туманя взор и заполняя нос свежим, морозным ароматом. Разве мог Иван позволить единственному хорошему человеку в этом прогнившей насквозь зловонием и копотью месте пострадать? Да и ради чего? Ивана? О, это было бы глупым поступком: сражаться за такого ребенка, как он. Женя был… да, добрым, он кричал только если узнавал о несправедливости, жестокости, которая происходила с такими детьми, как Иван (пусть он и знал не обо всём). Женя был храбрым, возможно, даже чересчур. А ещё справедливым, честным, — настоящим рыцарем в белоснежных доспехах, пусть и заляпанных кровью и серой, оставшейся от останков тварей, проткнутый копьём из золота. Иван не мог позволить ему, такому живому и светлому, защищать себя, сотканного из лжи и притворства. Несмотря на их непохожесть, на мысли, что текли бурным потоком, вызывая страх, граничащий с паникой, Женя обнимает его одной рукой и бесстрашно смотрит на подростков, окруживших их. Он должен оставаться сильным и храбрым ради друга, ведь Иван спас его в ответ, тоже прогоняя вечный холод, позволяя, наконец, корочке льда вокруг сердца треснуть, покрыться трещинами, оголяя красное, размеренно бьющееся сердце из плоти и мышц. И как остальные не заметили яркого сияния? Да, оно было тусклым, абсолютно не ярким, но Женя верил, что за него можно душу отдать Дьяволу, а жизнь… Женя готов за этого мальчика жизнь просто выкинуть за ненадобностью. Ведь именно Иван был тем, кто решил помочь перевязать раны незнакомому мальчишке, по слухам напоминающего православного Сатану, несмотря на возмущение и крики протеста. В их первую встречу Иван принес бинты и мокрые тряпки, чтобы оттереть кровь (Женю тогда в очередной раз решили «проучить» за дерзость и неповиновение, и как итог — выбитый молочный зуб, стертая об пол кожа на щеке и заплывший глаз). Блондин наорал на него, даже влепил сильную пощёчину, когда мальчишка не послушался, но ничего не добился. Иван лишь спокойно коснулся щеки, посмотрел глазами, в которых отражались кометы, и улыбнулся, напоминая святого мученика, решившего взять на себя все тяготы мироздания и страдающего только по этой причине. Именно из-за этой улыбки (несмелой, немного неуверенной) Женя и сломался. В нем что-то щёлкнуло, и он впервые со смерти родителей заплакал. Потому что эта улыбка, робкая в непонятном стремлении помочь изгою, была полна понимания. И как жаль, что с того дня Иван так не улыбался: постоянные унижения и драки почти сломили его. Но Женя верил, что когда-нибудь на лице Иван снова мелькнет та самая улыбка, которая и в сердце Жени смогла найти что-то новое для него самого. Женя надеялся, изредка молясь звёздам, что эта робкая улыбка распустится новым красочным цветком под заботой человека, который будет нуждаться в Иване так же сильно, как и Иван в нём. Ох, этому маленькому мальчику в самом деле понадобится тот, в кого Иван сможет поверить, поддерживая снова и снова, при этом понимая так много, сколько никто бы понять не смог. Интересно, а существует ли вообще он, этот человек, идеальный партнер для мальчишки, который и может пока только плакать и на унижения отвечать тихим молчанием без единого слова? Женя каждую ночь говорил себе, что должен существовать, ведь Иван заслуживал того, кто будет любить его таким, какой он есть. А пока этот человек не объявился, Женя будет тем, кто защитит каждую, даже самую незаметную во мраке этих обшарпанных ножами-бабочками стен улыбку друга. Его ведь давно не трогали, потому что он доказал, что не робкого десятка, он был способен постоять и за себя, и за Ивана… Точнее, так было раньше. До тех пор, пока Иван не изменился, не сдержав ни единого обещания, данного Жене. Хотя чего еще ожидать от того, кто отличался от них всех? Иван, такой спокойный и слабый, другой, одним словом, никогда не сопротивлялся во время бесконечных избиений и краж. Он привык кл всему этому, не желая усложнять жизнь ни себе, ни другим. Иван всегда был жертвой, и ему это вроде бы нравилось? Если судить по тому, как он вместо того чтобы прислушаться к постоянным советам Жени и дать, наконец, сдачи, просто плакал, раз за разом зализывая кровавые, рваные раны в заброшенном туалете, лелея каждый уродливый шрам… Был ли Иван странным?.. Коридор, в котором дети столпились, освещался всего одной лампой, которая к тому же мигала раз в десять секунд, позволяя отсчитывать по этим интервалам секунды, с быстротой молнии перерастающие в минуты. Ничего нельзя было разглядеть, хотя Виктор все равно постарался. Женя толкнул Ивана в плечо и заслонил собой, отделяя друга от толпы, жаждущей крови: каждый улыбался, оголяя зубы, кривые, пожелтевшие от постоянного сигаретного дыма во рту, но ни одна из этих отвратительных улыбок не предвещала ничего хорошего. Блондин чувствовал, что всё не закончится сломанной рукой или выбитым зубом. Но откуда взялась эта уверенность, холодом пронзившая грудь в районе сердца, толкая ближе к Ивану, шепча о том, что нужно дотронуться, отдать ему что-то перед тем, как… Иван вжался в ближайший угол, к которому их двоих теснили медленно сужающие кольцо змеи в обличье подростков. Он не обращал внимания на прогнившие доски, влагой пропитывающие несуразно большую футболку на худом теле. Он огромными глазами наблюдал, словно в замедленной съемке, за тем, как кто-то подходит ближе к человеку, который стал для него гораздо важнее жизни. Иван всегда думал, что он жертва, что в одиночку он сможет справиться со всем, не желая, чтобы за него страдали другие, чтобы родные люди пошли следом за ним во тьму и мрак (ему кажется, что это все дурной сон, а на самом деле он сейчас спит на узкой кровати, дрожит под толстым одеялом и, может, кричит хрипло с закрытыми глазами). Он всегда был эгоистичным, и сейчас ничего не меняется. Слишком напуганный, чтобы наблюдать за дальнейшим, Иван закрывает уши и глаза. Виктор же не может себе такого позволить — не зря же ему показывают именно это воспоминание, показывающее, как сильно Женя и Иван дорожили друг другом, до сих пор цепляясь холодными пальцами за чужие в ничтожных попытках согреть красную от холода кожу. Но все хорошее имеет свойство заканчиваться — вот и сейчас один из подростков делает шаг вперёд, а Женя храбро кидается ему наперерез, пусть и делая всего пару шагов. Или, лучше сказать, успевая сделать не больше трёх. Секунда — блеск металла, молниеносное движение, раскрывающее металлический нож, и вот уже в животе Жени танцуют бабочки, заставляя кровавые капли с поразительной неспешностью течь сквозь пальцы. Ох, но только не бабочки тревоги и любви махали своими тонкими, недолговечными крыльями. На футболке блондина начинает расползаться кровавое пятно: и всё же бабочка дотянулась своим тельцем, покрытым пыльцой, до плоти. Женя отшатывается, хватаясь за нож: его руки дрожат, в глазах блестят слёзы, которые так и не скатываются с румяных, теперь же мертвенно бледных щек. Мальчик рывком вытаскивает из бока нож, кидая его куда-то вглубь коридора, и никто почему-то не кидается за ним, уделяя всё внимание мальчишкам. Женя пытается закрыть рану руками, отвлекаясь всего на секунду. Кто-то, пользуясь этой заминкой, хочет дотянуться до сжавшегося на корточках Ивана, но окровавленный блондин забывает о себе и заслоняет друга собой. Отталкивает чужую грубую ладонь мокрыми скользкими пальцами, и несколько капель крови попадают на лицо Ивана. Чувствуя что-то чужеродное вокруг глаз и над губой, мальчик начинает моргать и пытаться стереть с щек неприятные капли. Оторвав руки от лица и видя красные разводы, он с ужасом смотрит наверх — находит Женю и зажимает рот ладонью, сдерживая крик, упрямо рвущийся наружу, как и вся эта кровь из тела его лучшего друга. Кровь уже начала течь сквозь пальцы, и друзья уже не замечали враждебно настроенную толпу, которая пока не решалась вмешиваться, следуя примеру своего «лидера», который просто улыбался, разглядывая окровавленный нож на полу, отнявший ещё одну (последнюю ли?) жизнь. Иван и Женя, пусть и не разбирались в медицине, но изучив друг друга досканально за те годы, что они провели вместе, почти сразу поняли, что подобная рана, уже заставляющая что-то в глазах Жени гаснуть, была… Смертельной? Неужели, если они не сообщат взрослым, Женя… Умрёт?.. Иван, только увидев нож с разводами крови, совсем недавно находящийся в руках у одного из тех, кто постоянно избивал его, не смог сдержать дрожи отвращения. Неужели он и вправду готов смириться с этим? С тем, что кто угодно мог безнаказанно хранить холодное оружие и убивать тех, кто ему дорог? О, когда же этот сон закончится? На металле смертельно красивой бабочки безразлично блестела кровь, и мальчишка заплакал от безысходности и удушающего чувства, которое заставило его поднять заплаканный взгляд зелёных глаз, наконец утративших доброту и веру в лучшее. Да, Иван все тринадцать лет своей жизни был жертвой. И сейчас, похоже, ему наконец надоело. Раньше спящая сила начала подниматься откуда-то изнутри, как ярость, что испытывал мальчик, когда его называли монстром. Но это чувство чем-то отличалось от гнева. Раньше Иван желал, чтобы его обидчики испытали ту же безысходность, что и он, прекрасно зная и веря всем естеством своей темной души, что этого никогда не произойдёт. Но сейчас он хочет уничтожить весь мир, который допустил роковую ошибку — он посмел сделать больно его родному человеку. И это то, что Иван не может простить. Перед глазами стоит бледное лицо лучшего друга, рваная рана, из которой обильно течет кровь. И напряжение достигает своего пика, Иван закрывает глаза, сжимая руку Жени, истекающего кровью, и кричит: этот громкий звук, пропитанный глубоким отчаянием с привкусом соли и горечи оглушает силой и мощью, бьющей не хуже кулаков или тяжёлых армейских ботинок. По щекам Ивана текут горячие слезы, которые начинают медленно застывать, образуя тонкую корку льда на коже. Иван впервые перестает чувствовать сжигающий заживо холод, но это тепло он ощутил, лишь раз коснувшись Жени, его бледных щёк, на которых застывали кровавые пятна. Виктор моментально оказывается рядом, замечая, как магия стремительно распространяется за пределы дома. Дети в это же время по одному начали падать на пол, не привыкшие к резкой смене температур и не готовые к отпору. Они, ни разу не видевшие магию, не сталкивающиеся с ней ни разу за свою никчемную жизнь и даже не верившие в неё, ничего не успели понять перед тем, как безграничная бездна поглотила из навсегда, накидывая, словно вуаль на голову невесты, черную повя Через пару минут Виктор понимает, что все эти глупые подростки мертвы. Сожаление почему-то не приходит, сердце, столько лет хранимое под семьюдесятью миллионами замков, окруженный стеной из бетона и стеклянным, хрупким рвом, не заставляет испытывать чувства, которые распускались разными оттенками в груди Виктора не раз и не два, стоило ему засмотреться на мешковатые толстовки, заспанные глаза цвета лесных дубрав… Испытывать хоть что-то к людям, рискнувшим позариться на чужое, Виктор никогда бы не смог. Толстый слой голубого льда на полу, белая изморозь, все ещё распространяющаяся вглубь дома на стенах и летающие в воздухе белоснежные снежинки, — все это ясно давало понять, какая участь постигла глупых детей. Виктор лишь на секунду отрывается от мальчишки, которого трясет от пережитого выброса энергии. Его глаза сейчас закрыты, но Виктор видел, как они горели ярким голубым светом пару минут назад. Виктор находит место, где теплее всего, надеясь, что Иван, пусть и следуя инстинктам, но все равно смог позаботиться о своем друге. Женя полусидит, прижимаясь к стене, и его лицо кажется бледным, но не смертельно. Видимо, Иван даже в таком состоянии крайнего безумия умудрился найти место, чтобы там устроить лучшего друга. И теперь он, даже полубессознательный, старательно контролировал магию, чтобы холод не добрался до Жени. Ох, разве не должен Виктор чувствовать гордость за своего ученика, который, впервые пробудив магию, ему даже не принадлежащую прежде, как заметил Виктор, наблюдая за дрожавшими пальцами, за касаниями и взглядами голубых глаз Жени, похожих на замерзший давным-давно лёд Арктики, дрейфующий по морям и водным глубинам? Виктор мог только раздраженно дернуть плечом, когда горький, кислый привкус наполнил его рот: Иван так запросто управлялся с неведанной силой, будто бы всё, что раньше принадлежало Жени, даже будучи его частью, Иван мог запросто использовать сам, будто бы эта сила всегда была лишь его… О да, эти двое в самом деле были семьей, и Виктор почему-то вновь, только подумав об этом, почувствовал, как неприятно сжалось в груди сердце. Эмоция сродни злости или гневу наполнила грудную клетку противным нектаром, пачкая глотку, заставляя Виктора еще раз спрашивать себя, почему же он чувствовал всё это лишь рядом с мальчишкой… И в который раз не находя ответа, сосредотачиваясь на настоящем, которое всё равно пугало белоснежным снегом, лежащим на полу холодным ковром, льдом, навсегда скрывшем гнилые, ветхие доски под зеркальной стужей. Женя, сильно дрожа, поднялся. Он уже перевязал ножевое ранение оставшимися после помощи Ивану бинтами, поэтому мог, еле переставляя ногами, идти. Иван же продолжал трястись, правой рукой все сильнее сжимая левое предплечье. Он открыл глаза и зашипел, морщась будто от сильной боли. Присмотревшись, Виктор с удивлением начал рассматривать проступающие по одной буквы, складывающиеся в его имя. На маленькой руке, будто клеймо, горели эльфийские символы, покрытые белоснежной изморозью. Виктор почувствовал, что ничего не понимает (разве может метка появляться так рано?) и перевёл взгляд на Женю. А тот дрожит от холода (если он не уйдет отсюда, точно погибнет от обморожения) и улыбается, глядя на Ивана сверху вниз. Неожиданно Женя падает на колени совсем рядом с Иваном, морщится от резкой боли и отрывает от раны пальцы, перепачканные в скользкой красной крови. Блондин хватает друга за плечи, дожидается более-менее осмысленного взгляда зелёных глаз, в которых стоят слёзы, и прижимает к себе. — Ты не виноват. Ты ни в чем не виноват, слышишь? Не вини себя… Ты ни в коем случае не должен винить себя! Ты самый честный, добрый и невыносимый человек из тех, кого я знаю. А знал я очень много засранцев. И ты — худший, но именно поэтому я тебя и люблю. Так что… Прими мой подарок, хорошо? Пользуйся им во благо. На последних словах Женя перешёл на шепот, и его голос постепенно затих. Слезы на его щеках превратились в льдинки, а глаза Ивана снова начали сиять голубым светом. — Брат… Брат! — звал надрывно он, но ответа не было. И как жаль, что никто из них никогда уже не узнает, что оба они стали друг для друга гораздо важнее семьи. Картинка на этом начала размываться и последнее, что увидел Виктор в этом горьком, напоминающем вкус сигарет с привкусом слёз воспоминании, — полные боли зеленые глаза, вновь загоревшиеся голубым в память об истинном владельце ледяной стихии, и ещё один взрыв магии, пронизывающий холодом не только плоть, обшитую кожей, но и душу, горящую красным. Затем Виктора начала окружать тьма, не дающая пробраться сквозь неё, не желающая даже попытаться подобраться ближе к ребенку, который нуждался в поддержке. Виктор, пусть раньше он никогда бы не сделал подобного, всё равно, не разбирая ни слова, кричал что-то неуловимо банальное, неосознанно пытаясь пробиться к мальчишке, используя когти и даже клыки. Он царапал тьму вокруг кусался и выл, словно дикий зверь, мчащийся на звуки бойни, но пальцы раз за разом путались в бесконечных тонких нитях, ноги увязали в чернильной патоке, которая в конечном итоге победила: она проникла в рот, затыкая на полуслове, и Виктор наконец отключился. Не то чтобы это помешало запомнить слезы на юношеских щеках и очередное неназванное чувство, частично напоминавшее о забытом отчаянии. Пару секунд ничего не происходило, но потом спереди появилась маленькая точка света, а в следующую секунду тьма отступила, и мужчина оказался на небольшой поляне в лесу. Недавно, похоже, шел дождь, и лужи и трава смешались с грязью. Мальчишка лежал на земле, все в той же окровавленной футболке и несуразно коротких шортах до колен. Издалека казалось, что он даже не дышит, — настолько безжизненно тихо Иван лежал на холодной земле. Даже ресницы не дрожали от порывов ветра, и Виктор в самом деле забеспокоился, пусть ни одна эмоция не скользнула по его лицу, на котором оставались потеки чёрной тьмы, с которой он боролся пару секунд назад, пытаясь добраться до Ивана, глупо следуя указаниям своего мертвого сердца, которое впервые за последнюю сотню лет начало вновь что-то шептать, подгоняя. Виктор не мог видеть ученика в таком состоянии, но помочь все равно не мог. Прождав ещё пару минут и убедившись, что мальчишка упал в обморок от обычной усталости и что его жизни ничего не угрожает, Виктор задумчиво прикусил ноготь: неужели никто не придет? Тогда как же мальчишка выжил? Неожиданно позади раздался шелест листьев, и на поляну вышел молодой мужчина в черной рясе. Неужели священник? При виде мальчишки мужчина остановился, схватившись за серебряный крест, неподвижно висевший на груди, который при этом вообще не шевелясь даже на сильном осеннем ветру. Голубые глаза феникса, узкие и небольшие, странно блеснули тьмой, и Виктор сразу же запереживал: не понравился ему этот мужчина, в чьих глазах загорелась знакомая жадность, выкрашенная в черно-красный, которую Виктор видел каждый раз в отраженных зеркалами зеленых глаз позади себя. Ох, разве не получается, что Иван научился этому немигающему, жуткому в какой-то степени взгляду именно у этого человека? Мужчина, стоящий на поляне, разглядывающий продрогшее до костей тело ребенка, не вызывал доверия. Но сейчас он приблизился к мальчику, прощупал пульс и, убедившись, что он есть, поднял мальчика на руки. Виктору ничего не оставалось, кроме как последовать за высоким священником, у которого на руках мирно спал его ученик. Но не прошло и пяти минут, как реальность опять начала тускнеть: видимо, на этом воспоминание заканчивается. Возможно, оно было таким коротким, потому что мальчик на самом деле продолжал быть в сознании, но только до этого момента. Прежде, чем все стало чёрным, Виктор смог услышать тихий шепот мужчины: — Мы станем хорошей семьёй. Верно, мой мальчик?

***

Следующее воспоминание началось с того, что Иван открыл свои большие зелёные глаза, подернутые белесой дымкой. Он лежал на большой двуспальной кровати, полностью завёрнутый в одеяло. В кресле напротив него сидел все тот же мужчина с глазами феникса и бровями вразлет. — Ты проснулся? — его тихий голос мог казаться нежным, но в нем чувствовалась скрытая сила. Мальчик неуверенно кивнул и начал осторожно оглядываться, часто моргая. Он старался не вызывать подозрений, но мужчина в кресле заметил эти попытки и засмеялся. Он встал с места и в лунном свете мелькнула тонкая полоска на пальце — кольцо, наверняка из серебра, может, даже окропленное святой водой. — Мой мальчик, я понимаю, что ты в замешательстве… Но я спас тебя. Возможно, приди я чуть позже, наткнулся бы на твое безжизненное тело, покрытое грязью и обглоданное дикими лисами. Иван вздрагнул от ужаса и сглотнул скопившуюся слюну, кутаясь сильнее в одеяло, будто желая спрятаться с его помощью от всего мира. Он вжался в спинку кровати, его спина выпрямилась, а грудь округлилась. Плечи еле уловимо дрожали, но вряд ли от холода — ужас был бы более реалистичной причиной, почему тело Ивана предало его перед лицом незнакомца. Виктор мысленно похвалил мальчика за сообразительность — неизвестно, чего хочет этот мужчина. Мало ли, что взбредёт в голову мужчине, жадность которого светилась золотыми монетами в узких глазах феникса. Ивану нужно дождаться удобного случая и сбежать. (Эти мысли проскальзывают только из-за заботы о мальчишке. Да. Точно не из-за тех приторно сладких взглядов, которые кидал этот тип на Ивана…) Но послушав их разговор ещё пять минут, Виктор был готов забрать свою похвалу обратно — оказалось, на мальчишку очень легко повлиять. — Что для тебя значит семья, мой дорогой? — не подходя ближе, мужчина улыбнулся. Иван пару секунд думал, а потом, не заметив враждебности в чужих словах или действиях, всё-таки ответил: — В семье люди заботятся друг о друге… Помогают в трудных ситуациях… Дают советы и… — он запнулся, заметив чужой взгляд, направленный прямо на него, и замолчал. — И? — сладко улыбаясь, спросил мужчина. Его глаза феникса то вспыхивали, то бледнели, словно переливающиеся на солнце чешуйки змей и морских рыб. — И они… Любят друг друга, — закончил свою мысль мальчишка. Мужчина широко улыбнулся, будто выиграл в лотерею. Виктору начало казаться, что так оно и было. Только вместо денег — живая послушная игрушка, которой так весело будет пудрить мозги. — Разве я не помог тебе? — П-помогли… — Иван снова заикнулся, когда мужчина не отвел свой взгляд, гипнотизируя и заставляя ловить каждое слово, сказанное не громче шепота: — Разве я не забочусь о тебе прямо сейчас? — продолжал настаивать мужчина, маленькими шажками приближаясь к кровати. Иван вцепился в одеяло и мотнул головой. О нем ведь и вправду позаботились… Мальчик чувствовал тугие повязки на руках и голове и не мог сказать, что этот человек хочет ему навредить. Поэтому он и вздохнул, открыто смотря на мужчину перед собой. — Разве я говорю, что не готов тебя полюбить? — мужчина протянул руку и замер, терпеливо дожидаясь решения мальчика. Иван, как пугливый зверёк, сначала хмурится и отводит взгляд, но потом высвобождает руку из теплого плена одеяла и вкладывает в чужую ладонь. Она большая и гладкая, поэтому Иван немного успокаивается, на что мужчина улыбается мягче. Неожиданно он дёргает мальчишку на себя и прижимается тонкими, жадными губами к его губам в невинном поцелуе. Виктор оказывается рядом с ними в мгновение ока и запоздало вспоминает, что не может им помешать, даже если бы захотел. Он замирает слишком близко к кровати, и теперь все, что он видит, отпечатывается в памяти слишком четко: и испуганные красивые глаза Ивана, и греховный язык священника, облизывающий свои губы после прикосновения к детским. Мужчина перед ним кладет руку мальчику на щеку и стирает слезы большим пальцем. Виктору кажется, что, сейчас, странный мужчина слижет соленую влагу с собственной кожи, но этого не происходит. Оторвавшись от губ, пропитанных сладким страхом, мужчина улыбается обескураженному мальчишке и треплет по темным прядям. — В семьях принято так благодарить. И так как мы теперь семья, тебе придется привыкнуть к этому. Иван нахмурился и кивнул. В самом деле, разве есть смысл этому красивому мужчине врать? И тогда начинается новая жизнь — мужчина просит называть его Отцом, и мальчишка каждый раз с придыханием зовёт его этим именем. Мальчишка быстро привыкает к невинным чмокам и уже не стесняется их, как прежде. Отец обучает его (Виктор признает, что этот человек учит мальчишку действительно важным вещам), откармливает, разговаривает и даже читает перед сном, лелея не хуже принцесс из сказок, оберегая почти что безумно, от чего становится тошно. Мужчина запечатывает чужую разрушительную силу с помощью небольшого кругляша с голубым отливом, и Виктор вспоминает глаза мальчишки, когда он впервые использовал магию. Сдержать кривую усмешку не выходит: только пробудив свою силу, Иван уже вынужден потерять бо́льшую её часть. Как иронично. Виктор, почему-то вновь следуя этому чувству без названия, потакая ему так явно, как только позволяла его жадность, пропускает отрывки разговоров мимо ушей, пусть чуткий вампирский слух все равно улавливает что-то, похожее на «спокойствие», «Атлантида» и «камень». Он признает, что печать — хорошее решение проблемы. Мужчина Виктору почти что нравится, если не учитывать то, что он заигрывает с мальчишкой, лапает взглядом на тренировках, раздевает догола и смотрит жадно, переодевает в короткие шорты, сажает себе на колени. В пятнадцать он собственными руками прокалывает мальчику соски, а ещё через год открывает для него мир плотских удовольствий, шепча в красиво алеющие уши заверения, что боль скоро пройдет, при этом в самом деле стараясь сделать всё максимально безболезненно, используя смазку и пальцы, но при этом взглядом смертельной жадности приковывая к месту, им же обещая слезы и раны. Мужчина раздевает неспешно, говорит, что в обычных семьях это в порядке вещей, и Виктор его за это ненавидит. Отец гладит стройное юношеское тело, целует шею и кусает губы, всасывает чужой язык в свой рот и не перестает напоминать о том, что они семья. Виктору приходится смотреть на это, и он хочет вырвать этому типу язык, выколоть добрые глаза феникса, которые скрывают внутри похоть и жадность. Когда Иван долго не может усвоить урок (обычно из-за теплых рук под тонкой тканью штанов или влажных взглядов, от которых трясутся руки), мужчина качает недовольно головой, подходит почти вплотную и выдыхает в ухо: — Почему у тебя не получается? Хочешь подсказку? Когда Иван кивает, Отец указывает на свои губы, и мальчишка тянется за поцелуем. Он уже не боится и не краснеет. Кажется даже, что это доставляет ему удовольствие, пусть в зеленых глазах не отражается ничего, кроме признательности, похороненной под непониманием. Подсказки, разумеется, не помогают, и Отцу приходится показывать снова и снова, пока мальчишка не падает от усталости на колени, вызывая у Отца ещё один разочарованный вздох, сопровождаемый все более жадным взглядом. Так продолжается до тех пор, пока Иван не произносит пожалуйста: только после этого Отец наконец становится серьезным, все равно позволяя своим рукам скользить по чужой талии и плечам, поправляя стойки и указывая на ошибки, быстро исправляя каждую. Каждый раз, когда у Ивана все-таки выходит выполнить все движения без подсказок или новых недочетов, Отец награждает его вкусным ужином или прогулкой в прекрасном саду за храмом, в котором растут красивые розы с хрупкими лепестками без единого шипа. Иван всегда улыбался в этих редких воспоминаниях. Если же Иван не хотел учиться, определять местонахождение магических предметов, тренироваться выносливости и контролю, если он сбегал с уроков истории, на которых другие священники тихо бубнили себе под нос названия разнообразных рас, если выходил на улицу без разрешения, общался с другими людьми или говорил надрывно «мне надоело», мужчина всегда злился и хватал его за волосы, кричал, бил по щекам, сжимая шею. — Твое неповиновение должно быть наказано! Иначе ты не усвоишь урок… После этих слов Ивана ставили на колени, били мокрыми розгами по спине до кровавых капель, а потом вылизывали раны шершавым языком, смакуя сладкий вкус крови с терпким привкусом ужаса. На этих моментах Виктора трясет от злости, и он пытается рвать обои, кидать мебель и сжигать вещи. Но из-за магии ничего не получается, и эльпир в состоянии только смотреть но не трогать, видеть, но не прикасаться, утопая в своем гневе. От бессилия хочется кричать, но Виктор стискивает зубы и рычит каждый раз, когда мужчина прикасается к его ученику. В одно из таких воспоминаний мужчина ирет казавшиеся в самом начале добрыми глаза феникса, встаёт с постели, быстро натягивает домашние штаны на голое тело, накрывает уснувшего Ивана одеялом (за два года он так и не привык заниматься этим так долго) и выходит. Как только раздается щелчок замка, мальчишка открывает глаза и садится на кровати. Он быстро одевается и оглядывается (его волосы отросли и ещё не были бледно-белыми, зелёные глаза забегали из стороны в сторону, а в ушах блестели десятки серёжек-колец, в одном из которых блестел яркий зелёный камень). Никого не заметив, он встаёт на колени и достает из-под кровати небольшой рюкзак. Виктор узнает в нем тот же портфель, что Иван взял с собой на самолёт. Он ходит с ним на все пары, бережно отряхивает от грязи грубую черную ткань и скрывает потёртости значками и наклейками. Внутри вспыхивает досада (неужели мальчишка так дорожит подарком от этого человека?), но она быстро улетучивается, когда мальчишка берёт из шкафа куртку и распахивает окно напротив кровати, расположенное там специально, чтобы наблюдать за рассветом вместе, сумерки встречать только вдвоем, наедине в этой огромной спальне. Виктор смеется, и на душе становится легко — мальчишка благополучно приземляется на землю с третьего этажа и начинает бежать. Пару часов спустя, когда до трассы остаётся не больше десяти минут, мальчишка останавливается и прислоняется к сосне, прижимая ладонь ко рту. Виктор сразу понимает, что Иван плачет от облегчения и радости. А ещё печали, которая взялась неизвестно откуда. Так думает Иван, который совершенно не помнил ни друга, ни его смерть. Но Виктор, который знает теперь абсолютно всё, понимает его. Поэтому и подходит, обнимает, прижимая к груди. Он, всего на секунду забывая о том, что не может этого сделать, так и не осознает, как ему удалось коснуться Ивана в подобном состоянии. Может, именно из-за полной пустоты в мыслях у него и выходит? Он шепчет тихое «ты не виноват», и мальчишка немного успокаивается. Иван прижимается ближе к источнику тепла и кладет голову на чужое плечо, пусть и не видит, кроме высоких деревьев и приближающихся огней трассы, ничего стоящего. Иван улыбается, и иллюзия начинает рассеиваться. — Мне жаль, — говорит Виктор, когда мальчишка оказывается достаточно далеко, когда его собственная душа наконец становится осязаемой. — Ты меня пока не знаешь, но поверь — мне жаль. Виктор уже все решил, и он не врёт. Ему действительно жаль, пусть мальчишка даже и не вспомнит о нем поутру. Перед тем, как полностью почернеть, этот сон на секунду сменяется знакомыми аппартаментами ректора, в которых Виктор побывал один только раз примерно шесть месяцев назад, когда он раздумывал, стоило ли ему соглашаться на эту глупую авантюру — учить глупых детей. Когда Виктор просыпается, разглядывая более или менее знакомый потолок, максимально нейтральный и не напоминающий ни один из тех, что он видел прежде, — над ним склонился Преподобного, и Виктор лишь вздыхает и ничего не говорит. — Я уже было перестал надеяться на то, что вы вернётесь… Прошло уже четыре дня — долгий срок для путешествия в воспоминаниях. Но настала пора вам возвратиться домой. — Четыре дня?! — Виктор вскакивает с постели и, не обращая внимания на усталость, спешит в свою комнату. На его подушке лежит не распечатанный конверт без адреса, и Виктор понимает, что сильно облажался. Ответ с именем сосуда, похоже, придется писать прямо сейчас, без лишних раздумий и сожалений о том, о чем Виктор и не должен сожалеть. Но почему тогда, несмотря на уверенность, в его груди поселяется это мерзкое чувство, похожее на горькое сожаление с привкусом слёз и рябины?