Путь до любви

Виктор уже десять минут смотрит на ослепительно белый лист бумаги, пока не испорченный ни единым пятнышком чернил: у него рука просто-напросто не поднималась начать писать, выводить этими клишированными, пропитанными смертью и знакомым вкусом отчаяния словами приговор ребенку, которого Виктор видел в недавнем сне… Но разве этот ребенок не вырос в сильного мага, которым Виктор мог запросто откупиться от просроченного, давнего долга, которой обвивал шею шипящей громко змеёй, сдавливая ту до хрипоты и неприятного хруста позвонков? Если Иван был той ценой, которую Виктору требовалось заплатить за исполнение заветного желания… Какого черта он продолжает медлить? Ведь всегда он уверенно заявлял, что запросто сделает всё от него зависящее, полностью отринув никому не нужную человечность, убьёт, если нужно: тогда почему он чувствует, как глаза начинает неприятно щипать, словно бы слёзы, высохшие много лет назад, были готовы сорваться с чернильных ресниц, упасть на белоснежную бумагу высшего качества под силами гравитации? Виктор может ещё долго сидеть так, обманывать себя, пытаясь всё же взять ручку, напоминая прежнего, погрязшего в ненависти и боли себя, щёлкнуть пару раз, поднести стержень к бумаге, нажать, что есть силы, вдыхая аромат синих чернил, ничуть не напоминающий о крови, но пропитанный ею до основания… Виктор так и не начинает писать ответ, якобы из-за нежелания нарушить эту девственную чистоту. Вовсе не из-за тревоги, шептавшей одуматься, всего на секунду вспомнить бледное лицо мальчишки, его зеленые колдовские глаза в обрамлении темных ресниц, вспыхнувшие в один момент голубым из-за магии, с которой он не рождался: разве должен он понять что-то важное из этого воспоминания? Виктор оттягивает момент принятия решения, слабого, гадкого, до победного. Но когда это Виктор побеждал? Неужели после всех тех лет в одиночестве, проведенных наедине с собой и вековой пылью, что появлялась снова и снова, сколько бы Виктор ни вытирал её с книжных полок и старого пианино, он наконец сошел с ума? Неужели его память в конечном итоге подвела его, заставляя приписывать себе невероятные заслуги, которые Виктору никогда не принадлежали? Подскажите ему, когда он принимал себя за победителя, скаля слегка желтоватые клыки в ухмылке, щуря красные глаза, чью радужку затопила знакомая многим жадность? Виктор не знал ответа, но что было более страшным: уже никто и никогда не ответил бы, что из его воспоминаний — ебучая выдумка. Пусть время поджимало, пусть каждая секунда промедления вела только ближе к принятию, ближе к той бездне, в которую Виктор не себя, о нет, человека, ставшего гораздо важнее самого себя, будет вынужден скинуть без колебаний, просто потому что… Виктор хочет защитить семью… Пусть этой «семьи» нет уже как лет двести, пусть ему уже давно некого защищать из-за пожара, который унес жизни почти всех из рода Фауст… Пусть и остался жить под проклятием этой фамилии один только Виктор… Как он мог просто забыть про последние слова матери, которые не давали спокойно начать новую жизнь, которые преследовали его по ночам, вынуждая навсегда замершее сердце сжиматься, лишая кислорода, который Виктору не был нужен? «Ты должен сделать всё, чтобы защитить второго младшего брата», — искаженный командный голос, принадлежащий женщине, которая его родила: Виктор, если честно, совершенно не помнил, когда и в какой момент она сказала ему нечто подобное, но смысл ему вспоминать? Виктор не смог бы поставить под сомнения свои собственные воспоминания, подернутые сероватой дымкой, пусть голос в той части сознания и твердил незнакомым, чуть более высоким, чем нужно, голосом «ты должен, должен, должен» — нечто старое настолько, повредившееся со временем, как и виниловые пластинки, заезженно повторяющие одну и ту же строчку раз за разом, снова и снова по кругу. Только из-за них, воспоминаний этих, из-за которых его старое, покрывшееся вековой пылью и грязью сердце продолжало сжиматься и болеть, Виктор и вошёл в организацию, поклоняющуюся одному из Богов смерти. Ему пообещали, что ему помогут вернуть давно утраченное, найти причину жить дальше, вернуть искру сознания в давно обуглившихся глазах Виктора, на которых разве что трупы не танцевали на углях — ах, погодите, на остатках давно сгоревших дров лежала его семья, чьи останки даже он не смог распознать до конца: несколько тел так и остались закопаны под безымянном памятником. Виктор не смел упускать шанс, дарующий освобождение от оков прошлого, который удачно нашёл его сам — нашёл его, плутающего по пустынным ночным улицам, продрогшего, как бездомного пса без ошейника и с мокрой, покрытой репейником и мусором шерстью. Его путь начался при свете дня, но впереди маячил лишь вечный мрак — то, к чему Виктор стремился всю юность, раз за разом выбирая не тот поворот, утопая всё глубже и глубже. — Чёрт возьми, — Виктор в самом деле хотел почувствовать нежное ласковое прикосновение, ощутить под пальцами знакомую кожу. Но почему вместо лица младшего брата, зовущего его ласково Торри перед взглядом красных глаз появились бледные щеки, темные круги под зеленоватыми болотными глазами, поцелованными луной? Почему Виктор вспомнил гневное «профессор», ставшее в один момент заменой старого, милого обращения? Виктор в шоке раскрывает глаза, когда знакомая улыбка Ивана мелькает перед глазами, когда возникает чужеродное, такое приятное ощущение, что вот, ещё секунда, и сердце вновь начнет биться, предавая в который раз, заставляя чувствовать разочарование и счастье в несколько раз более ярко, чем раньше. Так, как Виктор давно забыл. Но Виктор так редко чувствовал эту удушающую тяжесть в районе грудной клетки, которое в очередной раз напомнило о всех тех моментах, когда он ещё был жив, раз за разом совершая непозволительные ошибки, что и сейчас ничего не могло измениться! Но жестокий мир не слушал разумные доводы: Виктору казалось, что вот, в следующий миг сердце оживёт, будто и не было всех этих лет в одиночестве и пыли, когда ни одна улыбка или взгляд каких бы то ни было прекрасных глаз не цепляли, не заставляли остановиться в восхищении… У него ничего не вышло: сердце, много лет не ощущавшее ничего, сильнее раздражения, так и не забилось вновь. Пульс давно мёртвого сердца, пережившего слишком многое, Виктор так и не почувствовал вновь, как бы он весь ни замер в ожидании чуда Ха, а сможет ли он вновь почувствовать себя живым хоть на мгновение, когда его тело — лишь мертвая плоть, обредшая сознание, переставшее стареть и болеть, лишь по иронии глупой судьбы? Потому, следуя непонятно откуда взявшейся злости, желанию доказать, что он не изменился, Виктор все же берет в руки именную ручку, подаренную ему на день рождение Даниэлем (неужели они были так близки?), и начинает думать над ответом, тким же ярким и резким, как и ярость, заставляющая зубы чесаться от раздражения. Строчки ложатся на письмо (или лучше сказать приказ) нечитаемыми символами, и Виктор с иронией вспоминает эльфийскую вязь, от которой веяло добром и привязанностью, на одном из запястей мальчишки: разве не смешно, что его судьба решается посредством языка, которым написано на его собственной коже имя Виктора, его злейшего врага?

«У нас остаётся все меньше и меньше времени. Ты нашел сосуд? Через два дня мы должны будем совершить ритуал. Если ты не поспешишь — твоя семья никогда не воскреснет. Это твой последний шанс, Виктор», — четкими, резкими линиями, выдававшими крутой нрав обладателя почерка.

В конце стояли две размашистые подписи без украшений: «Т. и К. Ал.» Разве мог Виктор проигнорировать последнее предупреждение тех, кто его за горло держал, не давая вдохнуть, если бы Виктору нужен ыбл воздух? Да и что ещё ему делать? Попросить больше времени? Буднично сообщить, скаля подпиленные собственной рукой, совершенно непугающие более клыки, что он не смог найти ни-ко-го, когда на самом деле ещё много месяцев назад обратил внимание на идеальную кандидатуру мальчишки? Разве мог он поставить жизнь неизвестного (он уже знает его лучше всех) подростка выше, чем желание своё, на выполнение которого он был готов собственное тело заложить в ломбард, обещая, скрестив за спиной пальцы, вернуть долг? Наверное, брат бы убил Виктора, будь у него такой шанс, встряхнул его с силой, несмотря на кажущиеся на вид слабые руки, может даже, отвесил смачную пощечину, чтобы прочистить мозги. Но Виктор готов был сделать что угодно, если это означало ещё раз стереть слезы с его бледных щек и услышать смех, снящийся в редких снах, когда они были счастливы, вместе…. У Виктора просто не остаётся выбора (так он снова и снова обманывает себя). Поэтому на листе бумаги по одной букве возникает сообщение, короткое и расплывчатое: «Я нашел его. Готовьтесь к ритуалу». И подпись: «Вик. Ф» — Менять решения не в моих правилах, — тихо повторяет он сам себе медленный неуверенный напев, похожий на заучивание новых строк перед выступлением в театре. Виктор, кусая губы и хмурясь, конечно же, в раздражении, самому себе подтверждающе кивает осоловело, когда одинокая слеза (чертова у-с-т-а-л-о-с-т-ь, выведенная вместо зачеркнутого «грусть») стекает с небритой щеки. Вранье слетает с дрожащих губ как всегда безупречно спокойно: о да, Виктор, из тебя вырос замечательный лжец! Но мысли не смогут спасти его, поэтому мужчина берет в руки только что написанное письмо, до сих пор пахнущее прибылью и разочарованием, которое в силах уловить один только Виктор, улавливая знакомый аромат собственного тела, — он быстро запечатывает его заклинанием, не в силах разглядывать синие прописные буквы. Если ещё хотя бы секунду он проведет, вчитываясь в приговор, подписанный собственной безжалостной рукой!.. — И что же произойдет, дурак? Давно мертвое сердце снова забьется, пустится в пляс? — Виктор сам не заметил, как разъяренной змеёй, чье гнездо разворошили недалекие птицы зашипел в такт пульсации давно мертвой крови. Лёгкий стук в окно заставил резко перевести разгоряченный, липкий, как патока, взгляд на окно — через прозрачное стекло стал виден орел с темным оперением. Птица ещё раз торопливо постучала по раме, привлекая к себе внимание. Виктор качает головой (неужели они до сих пор не поменяли способ обмениваться информацией?) и открывает окно, протягивая птице бумагу. Орел щелкает клювом, хватает лапой конверт и взлетает, посылая сильный поток морозного воздуха в щурящегося Виктора — орел быстро удаляется от церкви, хлопая сильными крыльями. Через секунду он пропадает (просто исчезает, растворившись в темном тумане), и у Виктора не возникает ненужных вопросов. Пусть он не любил своих «хозяев», как они приказывали себя называть, но раньше они казались умнее. Или, как минимум, не присылали фамильяров, пахнущих знакомым запахом смерти, отдающим гнилью от трупов. У мужчины было предположение, что за ними просто стоит кто-то более могущественный и что этот самый «кто-то» даёт им умные и хитрые указания и раздает приказы. Виктор чувствует камок омерзения, вставший поперек горла: впервые он не хочет об думать о «сильных» и «слабых»: побыв на месте тех и других, ему давно надоело глупое деление, не дающее свободно бродить по свету. Он вздыхает чуть прохладный воздух из открытого окна и успевает только сжечь найденной в кармане зажигалкой письмо, на которое он только что отправил ответ, как в дверь стучатся. Виктор раздраженно убирает зажигалку обратно во внутренний карман жилетки и стряхивает пепел от бумаги в нетронутую пепельницу. Виктор курил редко, не испытывая наслаждения ни от зажженной бумаги, ни от едкого дыма, из-за которого слезились глаза. Но эти долгие командировки и ложь, без которой не обходилась ни одна поездка, вызывали непреодолимое желание затянуться, выдыхая из легких сизый пар, выдавая себя за живого человека, который в самом деле мог дышать. Но почему-то за эту неделю (четыре дня из которых Виктор провалялся без сознания, но это того стоило) он ни разу не притронулся к полупустой пачке сигарет, пусть раздражение и злость не раз и не два накатывали оглушающей волной, пахнущей рябиной и васильком. Обычно, стоило покинуть провонявшее насквозь дымом логово, Виктор сразу же чувствовал себя потерянным, вспоминая первые недели без семьи, поддерживающей невнятным бубнежом и дополнительной порцией чая с молоком. Виктор не мог продержаться без успокаивающего дыма и двух часов, начиная искать магазин, в котором можно было бы купить сигареты, сканируя пространство красными глазами. Пусть это и было странно, но дым напоминал ему о родителях и семье. Он успокаивал, напоминал о вечно поддерживаемом огне камина, о золе и еловых ветках, которые младшие сестры подожгли на кухне, призывая домовых. Всё это напоминало о доме, который Виктор потерял, услышав звуки стрельбы. Если бы не его трусость… Род Фаустов уничтожили бы навсегда? Ах, нет же, мамин голос долго говорил у Виктора в голове, зазвучав только громче, когда он отыскал нынешнее убежище, никогда не сумевшее стать бы новым домом: только он виноват в случившемся. Виктор винил себя долго, бесконечно, казалось, долго, повинуясь голосу матери, незнакомому, словно чужому. Но погодите… Она ведь никогда не разговаривала с ним таким тоном? Неожиданно голову стрельнуло нестерпимой болью: Виктор схватился одной рукой за мягкую обивку стула, чтобы не упасть, а второй зарылся в волосы, стягивая в головы заколку: ту самую, оставшуюся вроде от матери, которую ему вручили с неестественными, приклеенными дешевым клеем масками… И которую он ни разу не видел ни на голове мамы, ни в шкатулках, когда любимые сестры хвастались украшениями, не выглядящими так безвкусно, как медные линии, соединенные вместе. Виктор, чувствуя, как ярость затапливает его, соединясь с грустью и одержимостью в один ужасающий, приводящий в панику коктейль, не заметил, как заколка, смешивающая реальные воспоминания с поддельными, рассыпалась в пыль от одного только сжатия сильными пальцами, слегка смоченными магией. Ты не виноват, — наконец Виктор разобрал эти слова в ворохе четкой, кристально ясной чуши. Голос матери зазвучал тише, постепенно затухая. Ты сделал всё правильно, — говорила ему всё это время старшая сестра. Ты выжил, значит, все хорошо, — дядя, который гостил у них с женой и тремя сыновьями, учивший молодого Виктора охотиться на зверей, чтобы питаться их кровью, — он тоже был там, все их голоса твердили одно и тоже, ни мгновения не желая обвинять его в чужих грухах. Ты справишься, братик! — его второй младший брат, который слушался только его, улыбался клыкастой улыбкой, недовольно потирая свои острые уши. Как же Виктор любил свою семью… Вроде бы разношёрстную, несовместимую, разную настолько, что все считали их изгоями. Эльфы и вампиры обычно ненавидели друг друга, но их семья была исключением. Полукровки и чистокровные — они любили друг друга одинаково — наверное, за это их и убили. Виктор до сих пор, даже двести лет спустя, помнит ссоры братьев и сестер из-за площадки, то, как Вероника, его тётя, бывшая главой их клана, жалуется мужу и сестре на детей, пока они не особо удачно скрываются за шторой совсем рядом с камином… Но даже так — слёзы с глаз не скатываются, сколько бы Виктор ни чувствовал предательское жжение в уголках, покрасневших от осознания, что его дурили долгие годы, играясь с его сожалением. Стук повторяется ещё раз, и Виктор спустя секунду открывает дверь. Внутрь входит Преподобный: Виктор понимает, что дело наверняка опять касается мальчишки… Он сам не замечает, как улыбка все равно возникает на его прокушенных губах при мысле о мальчишке, несмотря на желание сжать болезненно крепко на чьем-нибудь горле, поворачивая шею в странном положении. — Вы выглядете обеспокоенным в последнее время. Ещё до того момента, как ваш ученик попал под действие магии, — Преподобный, впрочем, как и всегда, не настаивает на ответе, говорит мягко и тихо. Если бы Виктор был хотя бы немного более жестоким, то принял бы улыбку, звучащую в этом голосе, за слабость. Но он не был глупцом. Поэтому и не говорит ничего на явную провокацию. Несмотря на очевидный нездоровый, болезненный блеск, который он замечает в искаженном отражении собственного лица, ему удается сохранить спокойствие, пусть по его виску и скатывается чертовски медленно капля чего-то темного — крови, вероятно, когда Виктор заколкой неаккуратно поранил висок. — Ваш ученик до сих пор не пришёл в себя. Хотя… Ведь прошло всего полчаса после того, как вы вернулись, верно? Возможно, ему стоит восстановить силы после такого стресса, — не замечая прожигающего взгляда красных глаз, а ещё очевидной неготовности к разговору, Преподобный продолжил говорить, смотря своими глазами, название цвета которых Виктор никогда не постарался бы запомнить, в самые потаенные уголки души, копаться взглядом в тайнах, вынуждая говорить только правду. — Потомок Оракула? — Виктор бы так хотел, чтобы догадка, мелькнувшая после очередного приступа сказать то, чего он никому живому не посмел бы поведать, он подавил исключительно благодаря силе воли. Преподобный кивнул, но у Виктора не осталось слов, чтобы удивляться. Единственное, что его волновало, заключалось в следующем: — Я должен был догадаться раньше. Когда, например, мой ученик, — Виктор совершенно не понял, почему выделил это словосочетание, — упал в обморок, стоило ему прочитать очередное неудано спрятанное на самом видном месте пророчество. — Верно, вам следовало быть более наблюдательным, а не пожирать мальчика взглядом, — Преподобный не отрицал свою принадлежность к потомку Кассандры, оракула из Древней Греции, предсказавшего падение Трои, но Виктор предполагал, что это довольно нормальная реакция от человека, который мог узнать всё, что угодно. Если Богам было то угодно. В Преподобном мелькало что-то такое змеиное, неестественное, странное: что и отличало обычных людей от Оракулов, так это аура. Виктор был рад, что Преподобный решил остаться здесь, что ему было плевать на дела больших городов: в противном случае мир встретил бы довольно неприятного врага. — Что же вы хотите от меня? — Виктор заинтересованно склоняет голову к плечу в попытке скрыть дрожь рук и раскалывающуюся на части голову: он просто хочет исчезнуть, раствориться из мира, принесшего ему столько боли и страданий! Тогда почему он продолжает слушать, ожидая упоминания того самого имени? — Я? Абсолютно ничего, — священник улыбается, и Виктор понимает гораздо больше, чем хотел бы. — Но чего хотите вы? Виктор замирает под взглядом неестественного взгляда разноцветных глаз, которые казались смешением всех цветов сразу, при этом отливая не адекватной белизной, а тьмой бездны. Неужели этот человек успел надумать, что Виктор и этот мальчишка… нечто большее, чем просто учитель и ученик? Может, он Ивану сможет когда-нибудь рассказать об этих дурацких, глупых мыслях? Нет, — сразу же одергивает Виктор себя, стирая улыбку с губ рукой, вроде как незаинтересованно скользнувшей по нежной коже губ, сдергивая корочку на ранке острым когтем. — Этого «когда-нибудь» уже не будет. Ведь я собираюсь убить его. — И что даже важнее: что нужно вашему ученику? — голос всё еще приторный, мягкий, подобно зефиру, плавящемуся на горячей поверхности чашки, доверху наполненной душистым какао и посыпанного тертым молочным шоколадом впридачу. У Виктора вновь начинают течь слюнки при воспоминании сладкой крови и любимого с детства напитка — чертов Преподобный, чертовы чувства и чертово сердце, вновь начавшее чувствовать так много, понимать то, ято Виктор слепо не замечал, погрязнув в жалости к собственным ранам, не думая перевязать хотя бы одну. Но он быстро берет эмоции под контроль и смотрит на мужчину рядом с собой. Преподобный смотрит на него в ответ и видит гораздо больше, чем нужно: и рану на голове, и перепачканные сгоревшим металлом пальцы, и особенно глаза, в которых читается так много всего, смешенного между собой, что и сам Виктор ни за что не стал бы утверждать, что способен понять, где правда, а где нет. Ха, может ли он попросить Преподобного разъяснить ему то, что отражается в его болезненном, его уже не мертвом, как у кита, выброшенного на песчаный берег и брошенного умирать от жажды, взгляде? Виктору становится неуютно. Очередное воспоминание о матери, которая смотрела таким же всезнающим взглядом, когда он в очередной раз разбил одну из ее любимых статуэток и не желал признаваться… Ха, столько всего сразу пронеслось перед глазами! Тогда Виктор точно так же не отводил взгляд и не знал, что собеседник все давно понял. Виктор давно не испытывал этого чувства, когда тебя читают, как открытую книгу. Ему это не нравилось ни тогда, ни сейчас. Поэтому он сдается, моргает и смотрит в окно. Преподобный усмехается и качает головой на это ребячество. — Сейчас в больничном крыле никого нет. Самое время разбудить вашего ученика. Тем более вам скоро уезжать… Должен же он собраться и попрощаться с друзьями, верно? Не дожидаясь ответа, Преподобный уходит и закрывает за собой дверь, ни разу не обернувшись. Но его тихая поступь не должна была быть расценена как трусость или же страх оказаться замеченным, вовсе нет. Просто он не хотел сбивать с правильного пути мечущуюся душу, жаждущую одного, но знающую, что ей предстоит выбрать другое: Виктор всегда выполнял данные им обещания. Виктор трет щеку, проводит пальцами по татуировке на обратной стороне шеи в виде переплетающихся друг с другом змеи и кролика и смотрит на дверь. Сжимает второй рукой бок ы том месте, где карман жилетки жгла фамильная безделушка, кулон без камня, сломанный, но принадлежащий семье… Виктор впивается в одежду острыми когтями, пытается устоять перед неизбежным, вновь по дурацкой, давно уже не актуальной привычке делая попытку вздохнуть. Он в который раз проигрывает эту битву, подходит к двери и раскрывает ее нараспашку. Выходит, будто нехотя, из комнаты, идёт спокойным щагом к выходу, совершенно не видя стен и ступенек. Через секунду он уже оказывается на улице, и в голове навязчиво бьётся мысль, что они будут одни. Но даже не это заставляет кровь циркулировать быстрее: осознание, что он должен будет похитить Ивана (прижимать руку к раскрытому в ужасе рту, чтобы мальчишка не смог ни позвать на помощь, ни просить невозможного), жгло сознание. Виктор оглядывается. Пытается найти причину, по которой задержится, не сможет прийти вовремя — и упустит, не поймает, оставаясь рыдать у пустого берега в ожидании наказания, которое обязательно последует за ошибку. И придется искать замену в рекордно низкие сроки (брать первого попавшегося мага, который слабее самого Виктора), покупать билеты на экспресс до Москвы (его «хозяева» так и не сменили место встречи — идиоты!) и спешить в прокуренное логово, в котором стены мерзко пропитаны парами алкоголя и запахом похоти. Виктор замирает напротив двери, ведущей к палате, и его грудь вздымается и опускается, но он не чувствует боли в лёгких. Он не понимает, как смог оказаться здесь так быстро. Не помнит, как спускался и поднимался по лестнице, как проходил через двор и как бежал по одинаковым коридорам. Мужчина понимает, что их игра в учителя и ученика зашла слишком далеко, и не может перестать об этом думать, вырисовывать картинки, где они вдвоем раз за рахом целуются, как Иван дышит часто, стесняясь, алее обычно бледными щеками, а вглазах его — искры, искры, искры, которы и Виктор хотел бы обнаружить в своих собственных глазах. Он не хочет переставать играть в забавный спектакль, поэтому не успокаивает сердце, которое всё еще не бьётся, даже не пытается вновь пуститься в пляс. Он осторожно открывает дверь — боится разбудить мальчишку на кровати. Но потом Виктор берет себя в руки, надевает маску, которую он носит только с Иваном (холодный взгляд и полное безразличие), и входит внутрь. Он не смотрит на койку, потому что просто боится застыть на пороге и слишком пристально глядеть на своего мальчишку (мысль, когда это он стал его, не посещает затуманенное болью и тревогой сознание). Мужчина закрывает дверь и прислоняется к ней, смотря в противоположную сторону от кровати. Он боится не сдержаться и навредить. Виктор повторяет давно заученное «я здесь только ради семьи», усмехаясь на то, как разбито и глупо звучит это даже в его собственной голове. Он представляет, что должен сделать дальше: он просто заберёт Ивана (не №мальчишку») и хладнокровно, без жалости и сожалений в красный глазах, даже с радостью, потому что он делает это ради брата и матери, отдаст в руки сектантов, грезящих о собственном Боге. Виктор не хочет думать, что впервые за двести лет вновь увидит смерть вблизи. Со времён пожара такого ещё не было. Ему давали задания шпионить, следить и выведывать ценные сведения, а не убивать… Он не хочет вспоминать все свои преступления, не желая терять времени ни на одно из них, потому и переводит взгляд на мальчишку — за четыре дня, даже лежа в кровати, он ни капли не изменился. Только теперь Иван не стонет от боли в беспамятстве, не морщится и не сжимает ладони в кулаки. Его зелёные глаза до сих пор закрыты, а белые крашенные волосы (может, только мужчина и Боги знают, какого цвета они были больше шести лет назад) — растрепаны по подушке. Он сопит тихо и ворочается с боку на бок, пытаясь найти самое удобное положение для сна. Вот и сейчас иван ложится на спину и замирает. Голова поворачивается в сторону замершего Виктора, и мальчик чуть приоткрывает рот, начиная дышать тише. Скорее всего, заметил чужое присутствие, но не проснулся. Он доверяет, и от осознания этого становится не по себе. Но Виктор ни о чем не думает и подходит ближе. Вспоминает слова, которыми Отец из чужого прошлого запечатал чужую силу, и произносит их вслух в непонятном порыве: Мир рождается из хаоса — так поглоти его полностью. Неожиданно мальчишка распахивает глаза и хватается за грудь — она начинает гореть синеватым пламенем, и на коже вспыхивает символ спокойствия: кельтский крест в виде ромба с переплетёнными друг с другом внутри листьями. Мальчишка молчит, пока его грудная клетка разрывается от боли — по одной черточке на бледной коже вырисовываются кровавые символы — а Виктор не знает, что делать. Он стоит, наблюдая за тем, как чужая кожа плавится и как клеймо силы ложится на грудь. Виктор на атомном уровне видит (чувствует на своей коже, стенах, на потолке и полу) бесконечные частицы духовной энергии — магия льда в мальчишке потрясает сознание, и Виктор не уверен, что сможет контролировать эту силу. Иван прогибается в спине и тихо рычит, терпя боль, — его тело не выдерживает такого количества энергии, оно терпит муки даже хуже, чем Виктор когда-нибудь проживал. Виктор медленно подходит к кровати и садится на корточки, будто приманивая дикое животное, скулящее от страха и боли. Мальчишка смотрит на него и тут же отводит взгляд, хватая себя за ладонь и стаскивая с запястий бинты. Мужчина аккуратно берет его за руку и пытается через себя провести духовную силу или хотя бы влить немного в себя, чтобы облегчить чужое состояние. Но сила мальчишки слишком высока — внешние воздействия не помогают. Аура вокруг него лишь на миг исчезает, чтобы потом снова накрыть мальчишку волной жара. У Виктора не остаётся вариантов: нужно либо пустить кровь, либо… Забрать воздух из его рта, выдыхая новый, очищенный от чудовищно холодной энергии назад, в окружающий мир. Мужчина достает из кармана брюк небольшой складной нож и, продолжая удерживать мальчишку на кровати и не чувствуя боли от чужих пальцев, короткими ногтями пытающимися навредить, оставляя раны на бледной коже, делает небольшой надрез чуть выше сгиба локтя. Не обращая внимания на сопротивление, Виктор почувствовал, что сила мальчишки уменьшилась. Слава Богам Дейуса, рана помогла остановить нарастающую боль от обилия силы, что текла по чужим во всех смыслах венам. Но в ту же секунду, как мужчина подумал об том, что Ивана можно отпустить, мальчишка рванул вверх и вырвался из крепкой хватки. Он скатился с кровати и ударил сжатой в кулак ладонью по полу — все доски вмиг заледенели, а кровать от ударной волны отлетела к стене, прижимаясь к ней левым боком. Ножки мебели примерзали к месту, и Виктор еле успел увернуться от очередного всплеска энергии, обрушившегося холодной волной. Температура в комнате резко упала, и мальчишка задрожал от холода, из его рта вырывался густой пар. Виктор похвалил себя за предусмотрительность, ведь первым делом он запер дверь на ключ. Значит, мальчишка не сбежит и никому не сможет навредить, находясь в таком состоянии. Атака не отличалась мощью только из-за того, что Иван ещё не совсем проснулся и не мог сразу сообразить, где находится и что делает. «Он не может контролировать магию», — мелькает в голове, заставляя вспомнить Женю, мальчишку, который отдал единственное, что всегда принадлежало ему, Ивану просто потому, что… захотел? Виктор не хотел бы знать, что будет после того, как мальчишка до конца осознает свое превосходство в этом замкнутом пространстве, где замуровать кого-то под толстым слоем льда или снега проще простого. Но вместо ненужной жалости, Виктор решает действовать: он быстро оказывает рядом с мальчишкой, черной тенью скользнув максимально близко к нему, прижимает его к полу (в голове не возникает ни единой мысли о том, как они выглядят со стороны) и подносит кровоточащую рану к своему рту. Виктор впивается в неё, как в самое желанное лакомство, слизывает кровь с холодной кожи, чувствуя онемение. Может, именно из-за того, что он ничего не чувствует, кровь и не кажется Виктору такой сладкой, какой он себе ее представлял. Она оказывается холодной и безвкусной, пресной и совершенно не той. Не ощущая ни капли удовольствия, Виктор глотает остывающую кровь и впитывает в себя остатки энергии. Иван уже не вырывается и лишь только скулит от боли в свежей, очередной ране — Виктор ещё тогда, во время путешествий по чужим воспоминаниям, видел, как мальчишка режет себя от безысходности и плачет в ванной, смывая с себя сперму и кровь. Виктор отрывается от дрожащей руки и стирает с губ красную жидкость кончиками пальцев. Он успевает лишь залечить мальчишке рану, как тот опять дёргается и бьёт его в живот с невиданной силой, вызывая приступ тошноты. Когда это Виктор начал чувствовать боль так ярко?.. Мужчина шипит и про себя поражается подобной выносливости, какой Иван особо не отличался ни в университете, ни дома: сколько бы Виктор ни вглядывался в окна второго этажа студенческой общаги, принадлежащие, по идее, Ивану, ни разу он не видел во время своих постепенно увеличивающихся часов слежки за сосудом, чтобы тот занимался физической подготовкой. Если Иван лишь из-за срыва печати стал настолько силён, Виктору будет худо. Если так продолжится и дальше, неизвестно, сколько же крови ему придется выпить, чтобы стабилизировать чужое состояние… — Что ж, выхода нет, — тихий шепот самому себе перед тем, как Виктор поворачивает готового ещё раз атаковать мальчишку за голову к себе и целует. Он вбирает в себя энергию из чужого рта, из чужого тела и не может остановиться, впитывая всё больше и больше. Только убедившись, что баланс сил стал более или менее нормальным, Виктор открывается от мальчишки, чувствуя на губах знакомый вкус, напоминающий ощущение от долгого жевания мятной жвачки, которое пытаются запить холодной минералкой. В голове лишь одна мысль: «Я сорвал печать». Вдруг мальчишка вздрагивает и, не отрывая взгляда от пола, шепчет: — Неужели я на самом деле… Убил его? Я убил своего брата?.. он был мне роднее брата, так почему я убил его?! — под конец он уже кричит, а его плечи трясутся от несдерживаемых рыданий. Виктор сжимает мальчишку в объятиях и прижимает белую голову к своей груди, чтобы успокоить. Из-за резкого спада энергии Иван вспомнил свое прошлое (худшую его часть), смерть ближайшего к нему человека и все ужасы, что он пережил из-за жадности и гордыни Отца, не так ли?.. О, бедный, бедный мальчик, чьи воспоминания больше не расплывчаты из-за тумана, а ясны, как летнее небо ранним утром! — Он даже… Передал свою магию мне? Вместо того чтобы воспользоваться ей хоть раз, он… Решил, что я заслуживаю её больше? — Иван шмыгает носом, хватаясь за пол в попытках встать, но вместо этого паркет покрывается очередным слоем льда, расползающимся по стенам все ближе к выходу, отбрасывая Виктора на несколько шагов назад. Воздух вновь пронзает запах свежести и красных вязких ягод рябины, от которых зимой пьянеют воробьи — ох, разве не источала подобный аромат магия? Ведь именно её Виктор чувствовал, прогуливаясь по воспоминаниям, от Жени — ребенка, которого Виктор не запомнил бы ни за какие сокровища мира, если бы не аромат, а всё потому что Женя ведь не был… Он ведь не был Иваном Мироновым, человеком, которого Виктор… почему-то посчитал своим? Ох, и неужели та симпатия, всего на один краткий миг вспыхнувшая в груди Виктора при взгляде на незнакомые, размытые временем и пылью черты Жени… Могла ли она возникнуть потому, что в тот момент магия еще пока не принадлежала Ивану, хранясь, подобно жемчужина в толстом панцире ракушки, в другом мальчике? Ха, ощущая знакомый аромат яжевики и свежей мяты, принадлежащий Ивану в настоящем, Виктор и начал интуитивно принимать каждого обладателя этого запаха лишь потому, что он помнил, какие чувства вызывает в нем истинный хозяин аромата. Виктор не стал бы винить Ивана за глупости, совершенные им в детстве. И он в самом деле не винит, говорит об этом спокойно и чётко, а мальчишка продолжает отвечать «ты лжешь». Он в самом деле будто сошел с ума, и Виктору это быстро надоедает — он сжимает чужие волосы, отрывает голову мальчишки от своего плеча и смотрит в его раскрасневшееся лицо, на его слёзы (они напоминают ему о мертвом брате) и не может сдержаться. Мужчина скалит клыки, но это совершенно не пугает мальчишку. Он успокаивается, смотрит на злое лицо своего учителя и вспоминает чужое прикосновение к его щеке, тепло тела, которые он испытал там, во сне. Ах, что бы это тепло там, давным-давно, значило? — Иван… — Виктор не успевает договорить, он просто сильнее скалит клыки, когда мальчишка вздрагивает. Иван чуть улыбается, касается пальцами клыков — и проваливается в сон, так ничего и не говоря напоследок, пусть в его взгляде мелькает понимание чего-то нового. Кольцо на его руке (Виктор знает, что в нем запечатан по обоюдному согласию напарник Ивана — и почему это заставляет его задуматься?) начинает медленно гаснуть. Виктор замирает, чувствует неуместное умиление и сильнее прижимает мальчишку к себе, утыкается лбом в его плечо и тихо шепчет: «прости». И ему впервые кажется, что в его глазах на секунду мелькает давно забытая искра. Но он быстро выбрасывает эти мысли из головы, слишком недоверчивый к любым изменениям в себе, особенно в положительную сторону, берёт Ивана на руки и аккуратно заворачивает его в одеяло: на мальчишке была лишь недлинная сорочка до колен и белоснежные бинты, сейчас пропитавшиеся кровью, что вряд ли сильно грело. На полу мелькает вспышка белого и голубого, и Виктор, не задумываясь, засовывает предмет, мелькнувший красками, себе в карман, прямо к сломанному кулону, потеплевшему от этого действия. Виктор прижимает кокон из одеяла к груди и смотрит в окно, теряясь в нерадостных мыслях. Он тонет в тревоге и жалости, но вот кого так жалеет Виктор, тревога за кого терзает его сердцеН Никого так и не увидев в окне, не обращая внимания на отражение, в котором два красных глаза, впервые с искрой незамутненной искренности, мужчина открывает окно и спрыгивает вниз — совсем как мальчишка когда-то давно во сне. Хотя погодите: всё ведь, что Виктор видел в покрытых ржавчиной и спермоц картинках, было не фильмом или же фантазией — всё это было реальностью, через которую прошёл этот мальчишка в его руках. До рейса остаётся около трёх часов — всего три часа отделяют их от очередного поворота на Дороге, которой повеливает Судьба, скалящая красивые острые зубы. Викору стоит поторопиться, если он не хочет, чтобы Иван замерз. Но вместо этого он, стоит ему войти в свою комнату, кладет мальчишку на кровать и тащится к столу, чтобы обнаружить там… Он с удивлением разглядывает прежде отсутствующие вещи — любимый портфель Ивана лежит на стуле, привлекая внимание яркими значками и сероватыми наклейками, а на полу стоит его сумка с вещами. Виктор с содроганием думает, что его защиту (пусть и самого первого уровня, поставленную исключительно на всякий случай) смогли взломать так легко. Неужели он в самом деле постарел, как шутил много раз Даниэль, раз позволил Преподобному шариться в собственной комнате, оставлять любимые сердцу вещи без защиты? А этот Оракул не так прост, как все думают: наверняка ведь не в первый раз взламывает замки и магические заклинания. Нужно будет присмотреть за ним, может. в будущем его помощь понадобится… Виктор смотрит на мальчишку и запоздало задается вопросом: о каком таком «будущем» идет речь, если Виктор больше сюда не вернется, погрязнув в чёрной плотной жалости снова? Черт, ему ведь еще придумать отмазку нужно, как объяснить работникам аэропорта бессознательное тело на своих руках… — Придется воспользоваться порталом, — рассуждает вслух Виктор, щелчком пальцев активируя заклинание, посылая короткую вспышку в сторону стены, в которой в итоге образуется черная дыра размером с дверной проем. Виктор быстро бросает сумки с вещами туда и смотрит на мальчишку, лежащего без движения на кровати. — Придется брать его на руки и идти с ним… — №я не позволю коснуться его и пальцем» остается невысказанным. Виктор хочет подумать о заколке, с помощью которой его дурили, привязали к себе, словно тупую псину, о чувствах, напоминающих о летнем прохладном дожде, быстро высыхающем на коже, обо всех этих «хочу», перечеркнутых строгим «надо»… Его губы немеют от холода и кажется, будто кровь мальчишки до сих пор остаётся тонкой пленкой болеть на языке, но мужчина не хочет об этом вспоминать. Недолго думая, он хватает мальчишку под спину и ноги, подходит к порталу и, вздохнув для храбрости, заходит в воронку. Через ещё пару минут он вносит переодетого Ивана в подвал и открывает дверь одной из камер. Внутри обнаруживается заправленная чистым постельным бельем постель, небольшая тумбочка рядом и даже мягкий ковер на полу. Виктор кладет Ивана на кровать и прикладывает его ладонь к своим губам. Он сожалеет, впервые так искренне, но уже ничего не поделать с этим сожалением. Но зато у Виктора наконец появился шанс исправить свою ошибку, пусть и чудовищной ценой. Поэтому он стремительно выходит, не оглядываясь закрывая дверь камеры на ключ, — его тяжелые ритмичные шаги затихают в реве пламени, когда мужчина открывает ещё один портал. Он не застает момент, когда Иван открывает глаза, уже без ужаса разглядывая чистый потолок своей камеры смертника уже другим, понимающим взглядом. В его голове набатом бьется мысль, что этот роскошный мужчина-полукровка, самый честный и невозможный из всех — его враг. И Ивану сейчас как никогда больно осознавать это, ведь они только сейчас поняли друг друга. Поняли в момент, когда стало слишком поздно.