То, что остаётся

      — Какого чёрта ты творишь! — Зак ринулся было прямо к Леону, но Карл его перехватил:       — Он знает, что делает.       — Да ну! — если бы сарказм был универсальным растворителем, этого количества хватило бы на то, чтобы уничтожить как минимум половину Леона. Верхнюю или нижнюю — без разницы. Впрочем, Зак всё же взял себя в руки и отошёл, раздувая ноздри, как разъярённая лошадь.       Леон тем временем склонился над Стэном (Стэнни?), который так и лежал, то ли без сознания, то ли в глубоком сне, аккуратно снял с него куртку и футболку, и теперь, приникнув к самому сердцу, слушал его ритм.       — Господи, — пробормотал Зак, гнев которого уже иссяк, сменившись смесью отвращения и ужаса, — он же ведь… не человек…       — Я думаю, лучше их оставить вдвоём, — вздохнул Карл. Он уже видел Леона именно таким. Один раз лет десять назад, но этого хватило. — У тебя ещё есть тот чай? Который вчера был?       — Есть, — уныло сказал Зак. Оставлять парня с этим чудовищем не хотелось. Но… парень сам был чудовищем в некотором роде, напомнил себе Зак. А ещё адово хотелось курить. Да и собаку надо бы вывести… — Ладно… давай, экзорцист… не подведи уж! — И оба они ушли на кухню, дверь который выходила на задний дворик.              Леон чутко вслушивался в биение сердца. Ритм — такой же «двойной», как и общее ощущение от этого мальчика.       «Так вот что меня напугало тогда. Сам-то понимаешь, что ты такое?»       Леон закрыл глаза — так удобнее улавливать нюансы.       «Появись. Проявись. Покажи себя…»       Пальцы, скользя по холодной коже торса, вслепую нащупывали, пытались ухватить ускользающее, эфемерное присутствие иного.       Леон не говорил об этом ни с кем, кроме Крейга — и даже с ним смог далеко не сразу; он ощущал, что Карл Моррисон откуда-то знает это (но это же Карл, один из самых удивительных людей, которых встречал за свою непростую жизнь Леон). Это было странное чувство, как будто повернули ручку тумблера, переключили с плюса на минус.       Одиннадцать лет назад Леон держал в руках чёрное сердце своего умирающего брата, ощущая, как проистекает из него ни с чем не сравнимая энергия, словно вывернутое наизнанку солнце; чтобы не потерять ни капли, он положил сердце в рот, съел его, проглотил. Обычай, считающийся естественным среди существ его рода (а остался ли кто-то ещё? Таких, как его погибшие братья, Леон больше не встречал).       К тому времени он уже давно не охотился, а после… после Леон стал таким, каким он был сейчас.       Он до сих пор помнил ощущения, испытанные тогда — мрак подвала под храмом Сент-Джеймс, запах кожи, сырости и разложения; угасающие глаза на бледном, напоминающим оплавленную восковую маску лице брата; слабые, скупые движения его исхудавшего тела и тихий шёпот.       Когда он вскрыл грудную клетку Лайонела, это было словно распахнуть шкатулку с фонарём внутри, казалось, что свет может запросто просочиться сквозь каменную кладку, вызвав суеверный ужас церковного сторожа. Но этим светом была тьма, и никто не увидел её.       Эта тьма теперь жила в Леоне, слившись с ним, став его неотъемлемой частью. И сам он ощутил со временем, что гораздо лучше понимает и чувствует тьму.       В былые времена существовали «поедатели греха». Когда кто-нибудь умирал, на грудь ему клали кусок хлеба — считалось, что туда переходят все грехи умершего; затем специальный человек съедал хлеб, таким образом принимая на себя эти грехи. Ему давали плату и прогоняли из дома…       Сейчас Леон чувствовал себя таким «поедателем греха». И сомневался, не являлось ли это его предназначением изначально. Да, здесь не было хлеба. Но было оно — тянущее чувство чего-то отжившего, затхлого, словно погнившие доски пола, под которыми скрывается пугающе-мрачный погреб. Если это не грех — то что это? Если это грех — то чей он?       Серьга-кольцо, которое дал ему Зак Диксон, принадлежала когда-то Стэну Лэйни. И она притянула сюда его… — Леон, не открывая глаз, лизнул влажную кожу пришельца. Всё-таки не такой, как он сам. Но и не совсем человек. Вернее, не только человек. Человек плюс что-то ещё.       — Зачем ты открыл свои ворота? — прошептал Леон. — Зачем впустил это в себя?       И снова приложил ухо к груди в ожидании ответа.