Мы уже там?

Дэнни просыпается, когда Элайджа переворачивает двадцать первую за день страницу. Он доволен жизнью, пока не смотрит на часы (с виноватым видом стоящие на прикроватном столике). Тогда он начинает суетиться. – Почему не разбудил? – обвиняюще спрашивает он, натягивая штаны. Он не может говорить спокойно, потому что чувствует себя преданным. – Прости, – отвечает Элайджа без малейшего чувства вины в голосе. Дэнни выпихивает брата из комнаты и требует, чтобы консьерж позвонил в ресторан и сообщил о задержке. Элайджа рад, что весь вечер болтался по городу: теперь Дэнни тащит его к вапоретто с такой скоростью, что оглядываться по сторонам просто нет времени. Даже уже в лодке между ними по-прежнему витает напряжение и страх опоздать. Элайдже хочется отпустить мысли Дэнни: сколько ни гримасничай, быстрее не доплывешь. Но от раздражения Дэнни не скрыться. Оно давит. Элайджа закрывает глаза и вспоминает Джулию. Он пытается подсчитать, сколько слов они друг другу сказали; сколько бы их ни было, это все равно безумно мало. У него нет особых поводов думать о ней и так болезненно к ней тянуться. Однако чем меньше поводов испытывать эмоции, тем переживания интереснее. Через некоторое время – заполненное водой и узкими улочками – они прибывают к «Antico Capriccio». Это крошечный ресторанчик на углу где-то и нигде. Его им посоветовал знакомый знакомого Дэнни. Ему пришлось назвать имя этого знакомого, бронируя столик: этакий континентальный эквивалент тайного рукопожатия. У дверей их встречает пожилой мужчина по имени Джозеф. Скоро становится ясно, что он одновременно владелец и официант, метрдотель и уборщик. Он по возможности держится подальше от кухни: это территория его жены. Джозеф почти не говорит по-английски и даже слышать не желает этого языка. Дэнни собирается спросить, можно ли платить картой Visa, но Джозеф машет руками, как будто учуял неприятный запах. Жизнерадостно треща, он усаживает Дэнни с Элайджей у старинного камина. Они в ресторане одни – по крайней мере, больше никого им не видно. Джозеф приносит им вино, не успевают они даже открыть меню. Дэнни пытается возразить: он предпочитает красному вину белое. Но Элайджа с радостью принимает подношение: у него теплеет внутри при одном виде бокала. Меню полностью написано на итальянском. И Дэнни, и Элайджа мысленно тянутся к итальянскому разговорнику, и оба слишком стыдятся его достать. В итоге это оказывается не важно: не услышав немедленного заказа, Джозеф выхватывает у них из рук меню и заказывает сам. Он откровенно наслаждается их растерянным видом, но не злорадно, а скорее галантно, по-французски. «Позвольте мне позаботиться о вас», – говорит его улыбка. Элайджа расслабляется и радостно покоряется неизбежному, прояснив только, что он «vegetariano». Дэнни же никогда в жизни не умел радостно покоряться чему-нибудь, кроме капризов босса, и не собирается начинать. Он спрашивает, хорошая ли рыба. Джозеф со смехом уходит. – Ну что, как прошел день? – спрашивает Дэнни, постукивая пальцами по столу. – Ничего. – Куда ходил? – Так. – Погода была нормальная? – Ага. – Дождя не было? – Не. – Хорошо. – Ага. Такие разговоры похожи на перекидывание маленькими круглыми камушками – из них ничего не построить, кроме бессмысленной кучи камней и потерянного времени. Ни один из братьев даже не старается. Они просто заполняют тишину, движимые общей нелюбовью к неловкому молчанию. Возвращается Джозеф – зажечь свечу. Элайджа замечает у него в петлице медаль и спрашивает, воевал ли он. Это правильный вопрос. Джозеф снимает медаль с пиджака и дает Элайдже подержать, а сам разражается потоком беглой итальянской речи с редкими вкраплениями английских слов, повествуя о своем военном прошлом: «il paese, il fiume, la morte». Элайджа разбирает слово «diciannove», но не понимает, дата это или чей-то возраст. Когда Джозеф уходит, чтобы вынести первое блюдо, Элайджа снова ловит себя на мыслях о Джулии. Как это удивительно: в одну минуту слушать, как старик вспоминает войну, а в другую уже думать о ее прекрасных глазах. Переход объясняется его страстью рассказывать истории: он рассматривает рассказ Джозефа как что-то, что ему хотелось бы рассказать Джулии. Он не знает, увидятся ли они снова, и все равно думает, что будет ей рассказывать. «Как странно, – думает он, – как странно и необычно». Его желание увидеть ее снова превращается в молитву: не потому, что обращено к духовным силам, а потому что идет из загадочных и неизведанных глубин его души. «Из моей души. Как странно». – Как там твоя девчонка? – спрашивает Дэнни. Элайджа поражен: откуда брат узнал про Джулию и почему он так ее назвал? Дэнни замечает растерянность Элайджи и пытается уточнить: – Ну, эта… как ее звали? Кэт? – Кэт? – Ну, та девчонка, с которой ты все время тусишь. – А, Кэл. – Да, Кэл. – Она не моя девчонка. – Как скажешь. Элайджа вспоминает о Кэл, и та кажется ему какой-то странно далекой. Она впервые кажется недостижимой. Как будто все их братское волшебство телепатии вдруг перестало работать. Она любила говорить: «Если я тебе понадоблюсь, пошевели ушами». Элайджа ни разу не сказал ей, что не умеет шевелить ушами. Он каждый раз улыбался и кивал, зная, что (вне зависимости от устройства его ушей) они никогда не отдалятся друг от друга, даже если разъедутся. А теперь – что это значит? – Кэл как будто превратилась в персонажа забытого фильма. Его накрывает чувство отсутствия чувств. Элайджа решает, что оно пройдет. Он заглушает его доводами рассудка: в углу ресторана на окраине чужого города естественно чувствовать себя в изоляции ото всех. Как только вернется в отель, он достанет свой брелок с волшебным шаром и соткет себе Кэл из радиоволн. Это очень просто. Элайджа почти засыпает, Джозеф милосердно вносит первое блюдо, и мысли Дэнни тоже обращаются к расстоянию до дома. Он вспоминает про голосовые сообщения и конференц-связь, хотя и ненавидит себя за эти мысли. Он не так далеко зашел, чтобы не понимать, что такие мысли неуместны, но они добавляют в его жизнь ощущения важности. Без них он не знал бы, куда идти и что делать. – Напомни мне, когда вернемся в отель, набрать Эллисон, – просит он Элайджу. – Эллисон? – переспрашивает тот с явным намеком в голосе. – Да. Мы с ней вместе работаем со счетом соуса ранч. Надо поговорить с ней. Проверить, что все идет по плану. – А, – любопытство Элайджи затухает. – Должен уже быть готов сценарий одной гениальной рекламы. Может, удастся заполучить в продюсеры Спайка Ли. – А. «Можно подумать, у меня самая скучная работа в мире, – вздыхает про себя Дэнни. – Как будто я бухгалтер. Или дантист. Вообще-то, Спайк Ли – это крутые новости. В рекламе не меньше творчества, чем в жизни сопливых будущих студентов английского литературоведения!» Дэнни считает, что проблема Элайджи в том, что он совершенно не представляет себе, как нужно зарабатывать на жизнь. Элайджа считает, что проблема Дэнни в том, что он совершенно не представляет себе, что такое жизнь. Когда Дэнни упомянул какую-то Эллисон, Элайджа понадеялся, что это его девушка. Раньше у Дэнни были десятки девушек, и большая часть из них относилась к Элайдже гораздо лучше, чем сам Дэнни. Марджори Кинер, с которой тот встречался в старшей школе, однажды, забирая Дэнни на выпускной, принесла Элайдже цветок. Анжелика, его девушка на первом курсе колледжа, большую часть весенних каникул до утра играла с Элайджей в «боггл» (Дэнни никогда не играл, потому что всегда проигрывал). Софи – на третьем курсе – тоже была ничего, пусть даже Элайджа и заметил ее пищевое расстройство раньше, чем сам Дэнни. Те отношения продлились не очень долго. А теперь у Дэнни не было никого. То есть, конечно, у него была Эллисон – целый офис таких Эллисон. Скорее всего, он вместе с ними разве что на лифте ездил. – А как твоя летняя работа? – спрашивает Дэнни. Он уже смел всю пасту, а Элайджа успел одолеть только пару ложек. – Нормально, – отвечает Элайджа. Надо же, он уже почти забыл, что работает в приемной комиссии своей школы. Работа позволяла о ней забыть. – Вы там сортируете заявления? – Не, просто убираем в архив прошлогодние. Прикинь, одна девчонка разрисовала всю комнату в цветах школы, сфотографировалась с кисточкой и послала нам. И все это только для того, чтобы ее взяли! – И что, взяли? – Ага. – И ты весь день, ну, убираешь документы в архив? Это как-то поможет тебе поступить? – Ну не всем же работать в ма-аркетинге… – Что ты хочешь этим сказать? – Ничего. Элайджа снова склоняется над тарелкой с пастой. Дэнни пытается попросить у Джозефа новую порцию вина, но того нигде не видно. Оба брата поражены тем, как резко они заговорили. Оба понимают, что зашли слишком далеко. Они нарушили неписаное соглашение: подкалывать друг друга разрешено, но только без оскорблений. Дэнни всегда был слишком взрослым, чтобы избивать Элайджу. Даже в десять лет семилетняя разница кажется слишком большой. Дэнни вовсе не был выше того, чтобы пользоваться своим физическим преимуществом: заломить брату руку, чтобы первым добраться до телевизионного пульта, или отпихнуть его и самому сесть на переднее сиденье. Но это отличалось от обычной жестокости, характерной для общения любых других братьев. Дэнни предпочитал демонстрировать Элайдже глубину своего недовольства. Конечно, были между ними времена чистой любви и понимания. Но когда Дэнни хотел нанести удар, он чаще отмахивался, чем бил кулаком. Когда хотел, он делал вид, что Элайджи нет. Тот мог чистить перышки или устраивать кошачьи концерта, но что бы он ни делал, Дэнни лишь старательнее не замечал его. Наконец Элайджа сдался. Он нашел свой личный мирок и тоже научился по-своему выражать недовольство. Всюду можно найти плохое. Это гораздо легче, чем искать хорошее. Поэтому, услышав слово «маркетинг», Элайджа тут же вспоминает другие слова: «продажный», «лицемер», «лгун». А чаще всего он думает: «Мой брат совсем не такой, как я. Он неправильный со вех сторон». А Дэнни, слыша: «Я собираюсь изучать в колледже английскую литературу», – думает: «бесконечная травка», «оторванность от реальности» и «нищета». «Короче, это не я», – думает он. Джозеф как будто чувствует разногласия братьев и вносит главное блюдо. Он принес им разные блюда и знает, что они не будут друг у друга пробовать. В его глазах читается грусть: они так и не познают радости ужина во всей полноте. А ужин, между прочим, один из лучших в их жизни. Даже Элайджа, никогда не наслаждавшийся едой так, как, например, можно наслаждаться музыкальным альбомом, пребывает в упоении. Это опыт, который они будут обсуждать еще много лет. И, что важнее, они могут обсуждать его весь остаток вечера по пути в отель. Когда приходит пора оплатить счет и оставить чаевые, Элайджа немного нервничает. Но, к его удивлению, Дэнни оставляет тридцать процентов. Выходя в ночи, оба осыпают Джозефа бесконечными благодарностями. Тот улыбается, похлопывает братьев по спине и смотрит, как они медленно идут к остановке вапоретто. Потом возвращается к их столу и сталкивает стулья вместе.