Мы уже там?

Когда они подходят к руинам, начинается дождь. Ни у Дэнни, ни у Элайджи нет зонтика, и ни один из них не готов предложить, что хорошо бы его купить. Так что они перемещаются перебежками от навеса к навесу и в итоге остаются без прикрытия и стоят под дождем, как будто подначивая его промочить их до нитки. Элайджа находит обломанные колонны и кусочки пола необъяснимо трогательными. Он не может не найти глубокого смысла и сакрального знания в жалком виде некогда гордых сооружений. «Вот что остается после», – думает он. Это кажется важным уроком в эпоху, когда картотеки умирают, переписки удаляются, а здания рушатся под гнетом ожиданий общества. Дэнни видит раскаяние в глазах Элайджи и не знает, что думать. Может такой взгляд появиться от знания или от невежества? Иногда невозможно понять разницу. Дождь все не утихает. Секунду Элайдже кажется, что он видит Джулию, и все его существо делает кульбит. Но это не она – совсем не она. Она больше не часть его жизни – она стала человеком, которого он будет вспоминать при виде кого-то другого. Дэнни и Элайджа бегут к ближайшему кафе, постепенно собирая на обуви и ногах итальянскую грязь. Похоже, вместе с дождем на местных жителей обрушилось и тяжелое уныние: официанты смотрят мрачно, почти обреченно. Хотя Дэнни уже запомнил достаточно итальянских слов, чтобы сделать заказ, он боится, что стоит ему сказать несколько слов по-итальянски, как официант решит, что он знает язык. Так что он говорит по-английски, лишая себя возможности получить ответную улыбку. – Ну что, куда хочешь теперь? – спрашивает Дэнни, когда официант уходит. – Я хотел бы посмотреть статую... ну, знаешь, ту, которой можно засунуть руку в лицо. – Из «Римских каникул», да? – Да, ее! Откуда ты знаешь? И вот они уже громко оживленно болтают, изображая Грегори Пека. Они вспоминают фильм, и спорят обо всех его ключевых моментах, и только насчет концовки соглашаются. Какое, должно быть, странное зрелище для невозмутимых итальянских официантов, испанских подростков с внешностью поп-звезд, японских коллекционеров живописи и британских пенсионеров с зонтами-тросточками: два взрослых брата из Америки обсуждают, как плакали из-за Одри Хепберн.