Богоматерь цветов

Вас уносят с суда,

Где бессмысленно мудр

В белом призраке льда

Принц оранжевых утр.

Как кончатель ночей,

Как начатель начал,

Мимо странных зверей

Шел в серебряный зал.

Вас кидают во тьму,

Забывая навек.

Лишь ему одному

Равнодушится снег.

Равнохолоден миг

Лишь ему одному.

И раздарен весь мир

Лишь его никому.

Вас уносят с суда.

Что здесь грех? Что здесь дух?

Ты привык, что всегда

Ты был первым из двух.

А теперь ты один

Среди льдин обнулен.

Принц оранжевых льдин –

Это ты или он?

Вас не стоит прощать.

Мы случайны. Ваш срок –

Именная печать

На отделанный гроб.

Сколько слов… Столько слез…

Сколько сомкнутых рук…

Яркий принц нас унес.

Не надейся на «вдруг».

Ниже, чем самый низ,

Выше, чем самый верх.

Никакие огни

Не досветят до век.

В середине тепла

Не забыть, не уснуть.

И следы мягких лап

Закрывают ваш путь.

Вот теперь никогда

Не изменится суть.

В белом призраке льда

Принц оранжевых утр.

Алина Витухновская. Принц оранжевых утр

------------------------------------------------------------- Буду погибать молодым, буду погибать Буду погибать молодым, буду погибать Слава КПСС — Пацанский флекс

Майен сидел в кресле и читал свежую газету. В комнате пахло типографской краской, и мясистые тупоносые пальцы были испачканы черным, когда он поднял руку. — Всыпьте ему побольше, мэтр. Пусть знает свое место. — Вы очень снисходительны, ваша светлость, — сказал Николя Давид со сладкой адвокатской учтивостью. — Я бы выбрал не хлыст, а бейсбольную биту, чтобы все кости ему переломать. — Я обещал мадам пощадить жизнь этого таракана. Можете себе представить, кому-то интересна его жизнь. Он рассмеялся, и складки под подбородком закачались. Поправил манжету, и она тоже испачкалась газетными словами. Герцог приглушенно выругался. Потом сказал: — Выньте у него кляп. Изо рта выдрали красный шар, оставивший привкус пластика. — Он будет орать, — предупредил Давид. — Именно это я и хочу услышать. — Не дождетесь, — просипел он, собирая во рту пластиковую слюну. — Знаете, герцог, я ошибался, вы совсем не толстый. В масштабах этой вселенной, по крайней мере. И я уверен, что в вашем внутреннем мире таится много прекрасного. Пять гамбургеров с картошкой-фри. — Нервно, отвратительно суетливо затараторил: — Бросьте, ваша светлость, разве так дворяне решают проблемы? Мы же не районная гопота. Как оскорбленная сторона вы можете вызвать меня на дуэль. Или я даже готов принести вам извинения! Майен не примет его извинения, Майен все решил. Он лягнул воздух, прикрывавшие лоб волосы сдвинулись на бок, наручники впились в запястья; потный затылок, скользкая шея, голая спина; слои ужаса в животе. Они сдернули джинсы ему прямо на бедра, и он даже мог бы подумать… — Освободите мне руки, герцог, и я обниму вас как брата. Ах, да, нельзя объять!.. Майен раздулся, как жаба; бумага хрустнула, смятая, полетела на пол. — Необъятное! — Приступайте! Хлыст рассек короткую паузу тишины; хрип вспорол горло: — Блядь! — Вот ты и орешь, — сказал Майен. Снова свист хлыста, он закричал и почему-то увидел газету, увидел дату «8 июня», увидел фотографию короля, пожимающего руку адмиралу Колиньи. Слова заголовка скомкались в бумажные мячики, которыми воображаемые дети начали играть в воображаемый баскетбол в его голове. — Я вас достану, герцог. — Сердце громогласно запиналось, мышцы ног дрожали. У него будет неистово мерзкая спина. — Вы заплатите мне за это. — Ах, как страшно, — усмехнулся Майен. — Мэтр, всыпьте ему еще. Глаза испятнало белым, король с Колиньи исчезли, и Майен исчез, и комната. Смерть, подумал он, оставляет то же самое количество клеток в организме, с точки зрения арифметики в мире ничего не изменится. А я могу превратиться в фотоны мыслящего света, рассеюсь по Вселенной и узнаю шесть миллиардов имен Бога. Нет, чушь какая. Я превращусь в компост, отделившись от бессмысленности жизни бессмысленностью смерти. Его вытащили из темноты. О лицо разбилось мокрое и холодное. Два силуэта. Апостолы Петр и Павел у жемчужных врат. — Очнулся, говна мешок? Ага, апостолы мудак и мудак. Сначала его приковали наручниками к настенному светильнику в бронзовых завиточках. Теперь к спине прилипала кровать. С потолка тек желток. Световые галлюцинации или уже наступил рассвет? А был вечер, он пошел на свидание, приволок букет роз размером с овцу, угрохав на цветы половину зарплаты. Как будто такой нищий мог заинтересовать любовницу Майенского. Она даже не пришла. Ну, хоть попросила, чтобы его не убили. Он уверен, что действительно ей понравился, по крайней мере, покувыркаться с ним той ночью она бы не отказалась. Все лучше, чем под тушей принца из Лотарингского дома… — Сдох? — спросил толстый голос. — Не беспокойтесь, ваша светлость, просто отключился. — Я и не беспокоюсь. Когда он очнется, забейте его до смерти, я передумал. Сучонок задумал мне угрожать. Мокрый хлопок по щеке. — Эй, клоун! Открывай глазки. Пей, в этом ведре полы мыли всего один раз. Смешно тебе теперь, ублюдок, смешно? Мыло и грязь смешиваются в тошнотворном вкусе, омерзение выходит пеной на губах. Спазм скрутил живот, и он попытался перевернуться набок. — Поднимите его! — крикнул Майен. Силуэты приблизились. Он сдержал дурноту, глотнув кислое, и боднул преграду плоти головой в грудь, а другому врезал ногой в тяжелом армейском ботинке в район паха. Они взвыли и дернулись в стороны, расчистив узкий коридор свободы. До окна было два шага, но он волок свое разбитое тело туда слишком долго, они почти успели схватить его. Он пнул кого-то ботинком по колену с оголтелой адреналиновой яростью, тот заскулил и рухнул. Вломил второму кулаком в нос, успев заметить красные брызги на деформированном болью лице. За спиной мелькнул белый Николя Давид, нацеливший на него хлыст, Майен вопил: — Хватайте его! Уйдет! Вскочив на подоконник, толкнул руками шторы. Окно раскрыто в иссушенную жарою ночь, но он не знал, с какого этажа придется прыгать. Вечером, у дома, его сразу схватили, оглушили, заткнули рот, очнулся он уже внутри. На миг вонзились лезвия страха. Его могут ожидать гостеприимные объятия асфальта, до которого он долетит покойником, потому что умрет от разрыва сердца раньше, чем его разотрет в кровавую кашу. Возможно, он ловит губами свои последние секунды. Возможно, это будет лучшим выходом для опозоренного битого дворянина. — А ну, стой, урод черножопый! Стоять! Хлыст Давида обжег плечо, и он шатнулся вперед, в отраженный листьями лунный свет. Если попытаться сгруппироваться… Скрежет зубов полосует воздух. Лицо стекает вниз — это вода, мыло и страх. Он не знает, закрыты ли его глаза. Через какое-то время — асфальт вцеплялся в колено и локти — он доволакивает себя к проезжей дороге. Кто-то появится и задавит его 8 июня, я забыл, какой сейчас год. Сломана (вывихнута?) нога. Спина превратилась в боль. Толстая девочка не смогла выброситься из окна. А худая смогла! Смешно тебе теперь, ублюдок, смешно? Город стоит над ним, как холмы. Электрические созвездия немы. Луна льется на ровную черту посередине автобана. Он берет старинное перо и аккуратно выводит черными чернилами на белой лунной полосе: «Герцог Майенский — свиноёб». Бог улыбается ему из потоков мыслящего света. Свет превратился в две режущие щели, забившиеся между ресниц. Визг клаксона, скрежет колес, возглас. Звуки сочились между колоннами темноты. Рядом повисли два слепящих шара. Фары? Из пятнистого танца светотени шагнул высокий силуэт, облаченный в сверкание и голую белую кожу. Смерть, решил он. Смерть приблизилась и завопила: — Блядь, блядь, бля! — Сделала паузу и завопила громче: — Мы кого-то задавили! Все сюда, быстро! Дю Га! Дю Га! Машина обросла ногами. За ней обнаружилась вторая и ног стало больше. — Почему вы там сидите? — не унималась смерть, хотя к ней уже подгребли. — Почему я тут первая? — Когда вы под кокаином, за вами невозможно угнаться! — Что случилось? — Очень холодный голос. — Почему мы остановились? — Тут покойник! — Какой покойник? — Ты что, слепой, Дю Га? Кровь Христова, какой ужас, правда? Сверкучий силуэт замахал рукой, сотворив крестное знамение. — Ну, что там, Дю Га? Жив, мертв? Дю Га, отвечай! Дю Га! Какой отвратительный голос, хотя вроде не бабский. Или женщина? Итальянский кастрат? Украшения развешаны, как на елке. Губы накрашены… Его брезгливо потрогали кончиком ботинка, и он слабо застонал от возмущения. Ботинком меня, сука, трогает! — Жив ваш покойник, — отвечал холодный. Теснившаяся вокруг толпа тянула вперед шеи. На него обрушилось переливчатое лицо в клочьях света. Обдало глубоким, сладко-пряным ароматом, раскатало по нему тихий вдох. — Бедняга. Что с ним случилось? — Очевидно, драка, — сказал холодный. — Вся спина в крови. А нога то ли сломана, то ли вывихнута. Посмотрите, как он лежит. — Пьяный, — презрительно произнес третий. — И полуголый. Какой-то бездомный. — Нет, Сен-Люк, от него не пахнет спиртным. А полуголых людей, я думаю, нам не стоит судить, правда? Помогите ему подняться. — Что за блажь, монсеньор? — возмутился кто-то. — Вы собираетесь подбирать бродяг с улиц? — Куда вы его повезете? К себе? Он мебель перепачкает. — Я куплю себе новую. Пора избавиться от того уродливого лимонного кресла. — Я подарил вам это кресло, — сказал кто-то с немецким акцентом. — Правда, Шомберг? Я забыл. Я его возненавидел с первого взгляда, но не хотел вас обидеть. — Спасибо, монсеньор. — Кресло действительно выглядит ужасно. Я никогда не понимал, как оно вписывается в обстановку. — Спасибо и тебе, Эпернон. — Эпернон прав, у тебя плохой вкус. Не дари мне ничего другого. — Может, бродячую собаку? У вас будет набор: бродяга и бездомный пес. Может, они лучше впишутся в обстановку, чем мое кресло. — А, да, мой покойник! Я сказал, поднимите его! Снова чужие руки, снова грубые. Обильное дыхание недовольства. Откуда такая забота, монсеньор, или как там вас? — Что случилось? — спросил монсеньор (сверкучая смерть). — Тебя избили? Как ты здесь оказался? Кто ты? С немалым трудом он разлепил губы. — Я горстка органических элементов. Фотон мыслящего света. Хуй знает. Он закашлялся. Слова царапали горло. — Господа, это прелестно! — визгливо расхохотался монсеньор. — Какой оригинальный ответ, не так ли? Фырканье: — Оригинальный? Я же говорил, что он пьяный. — И он мавр, — сказал другой (очень светлый и очень большой) грубым голосом. — Кровь Христова, кто пустил его в Париж? Монсеньор сел на корточки рядом с ним и уставился с полубезумным выражением, огромные зрачки заливали глаза. — Этот человек страдает, — медленно проговорил он. — Не только физически, но и духовно. Я вижу это, потому что сам знаю, что такое страдание. Белый как луна. Он напоминает мне кого-то… — Позвольте мне прикончить его, чтобы не страдал, — предложил холодный. — Иногда я не знаю, Дю Га, сухой юмор это или у тебя каменное сердце. — Сухой юмор. А у меня каменное сердце. Вы это прекрасно знаете. Дю Га, Сен-Люк, Эпернон, что-то шевелится в памяти… Машина промчалась мимо, разбрасывая огни, оглушая и ослепляя. Он рухнул на руки, которые его держали. — Эй, эй, эй! — крикнул холодный ему в уши. — Не падай! Они затрясли его. Столько недружелюбных прикосновений. Мир с острыми краями. Я все время режусь об него. — Монсеньор, он едва жив. Если хотите что-то для него сделать, сделайте это сейчас. Лично я бы оставил его здесь. — Не сомневаюсь, — сухо усмехнулся тот. — Отведите его в машину, по дороге решу. — Не надо, — прохрипел он, собрав последние силы. — У вас самый отвратительный голос в мире. Если я услышу его снова, я сдохну. Раздался возмущенный гул. Его снова затрясли. Он больше не мог сдерживать рвоту, стараясь сделать так, чтобы стошнило на холодного. Холодный разразился тирадой проклятий, доставив ему первое удовлетворение за вечер. — Сукин сын! — Едва ли он виноват, что ему стало плохо. — Да? Посмотрите на его рожу и его кожу. Какой-то бандит. Он завтра подожжет Лувр. — Ах, мечты, — манерно вздохнул монсеньор. — Сегодня мы совершим благородный поступок и спасем жизнь человеку! Быть может, это зачтется нам во искупление наших грехов. — Каких грехов? — сердито пробормотал говоривший про пьяного. — В чем я согрешил? В том, что стал вашим слугой? — Опять ваши жалобы, Сен-Люк… Почему вы застыли, господа? Почему никто не идет за мной? — За вами невозможно угнаться, когда вы под кайфом! Накатила вторая волна тошноты. На спине горела корка огня. — Не надо, — он еле выдавливал звуки изо рта. — Ты убьешь меня этим голосом. Голос внезапно утратил жеманность и суетливость. Насмешливый и спокойный, он пощекотал ему ухо шепотом. — Тогда ты сдохнешь. Поехали.