Богоматерь цветов

Красивая девушка, хороших правил и примерного поведения: никто не видал ее пьяной больше четырех раз в неделю. Марк Твен. Принц и нищий

Он в старинном дворце, где гости одеты в наряды былых времен: мужчины в чулках, смешных коротких штанах и камзолах, дамы в платьях с огромными фижмами. За окнами несется охота; лошади скачут, неся возбужденных всадников; они преследуют кабана, бегущего в лес. Ему жаль зверя: он не любит ситуации, в которых противник не может тебе ответить. Взгляд скользит в бальный зал. В старомодном кресле сидит женщина в современном платье. На коленях она держит сумочку с золотой пряжкой в ​​виде оскалившегося зверя, жующего какое-то более мелкое существо. Снова хищники и добыча. Женщина обманула его, но он не ненавидел ее. Ненависть к женщинам — постыдная, немужественная черта. Женщина рассеивается, и под ярким небом шагает Николя Давид в ярко-белом костюме. Он идет через многолюдную площадь, где десятками струй бьет огромный золотой фонтан. Сквозь плотную толпу протискивает девушка в рваном платье. Он замечает глубокую царапину на ее голени. У него была точно такая же в детстве, когда он залез на соседскую яблоню. Жан стоял внизу, ловя футболкой яблоки, которые он бросал вниз. Спускаясь, он поцарапал ногу о ветку, впервые в жизни увидел кровь; по спине побежали мурашки — от страха, отвращения и любопытства. Когда гугеноты напали на город, ему сначала стало дурно от вида крови и трупов. Потом, конечно, он привыкнет. Девушка в рваном платье бежит, испуганная и бледная. Он парализован от стыда. Мыло застряло в горле. Он хрипит: — Воды… К губам что-то подносят. Наверное, ведро, в котором мыли полы. Всего-то один раз. — Полглотка, не больше, не надо мычать, — говорит кто-то с профессиональным спокойствием. — И не надо пинаться! — С ним все будет в порядке? — Это всего лишь растяжение, синяки от падения, небольшая потеря крови и болевой шок. Больше всего ему нужен отдых и хороший ночной сон. — Что в шприце, Мирон? Сделайте мне тоже укол. — Ваше снотворное перестало действовать, монсеньор? — Мне бы покрепче. — Я предупреждал, что вещества, которые вы принимаете, крайне негативно сказываются на эмоциональном состоянии. Ваша ажитация… — Madonna Santa! Опять ваши лекции, мэтр. Опять этот манерный голос. Он пахнет сладко, как девчонка. И смазлив, как девчонка, насколько я мог разглядеть на шоссе. Кажется, я знаю, кто он, хотя мне трудно поверить… Шприц ласково входит в вену, и к нему приходят пустые сны. Наружу его вытолкнула жажда. Он разлепил ресницы и со стоном зажмурился. В помещение набилось больше света, чем могли переварить глаза. Белый день или хирургические лампы. Он распластан на кровати в неудобной позе и подоткнут со всех сторон. Нога торчит из-под одеяла, но не в гипсе. К лодыжке примотан пакет со льдом. Вероятно, он в госпитале. Как он сюда попал? Он помнит Майена, который приказал избить его, лишив дворянского достоинства. Вызвать герцога на дуэль? Он откажется. Что же делать? Вот бы он застрял в норе, как Винни-Пух. Его толстая задница будет торчать, дорогие туфли будут беспомощно стучать по земле. Тогда я возьму палку… Он упал в гомогенную темноту, в которой всплыла задница Майена. Затем благородный зад его сиятельства был сметен более приятным, хотя и немного тревожным, зрелищем. Почти неестественно красивое лицо. Без макияжа, без накладных ресниц оно выглядело очень бледным и юным. Черты, растиражированные в журналах, как у звездного актера. Но это не актер. И я не в больнице. Кажется, мы больше не в Канзасе, Тото. — Привет, — жизнерадостно сказал герцог Анжуйский. — Очнулся? — Нет, — просипел он, растерянный и ни во что не верящий. — Я сплю и вижу кошмар. Чудовище с отвратительным голосом преследует меня. Можно списать его наглость на болезненный бред; он в горячке и мелет бог знает что, оскорбляя принцев крови. Улыбка принца стала остро отточенной. — Колючка. — Я такой, — подтвердил Шико. — Можно мне воды? — И колючка зацветет? — От потоков твоего остроумия? Я засохну. Герцог, хмыкая, проделал какие-то манипуляции. Шико почувствовал у рта пластиковую трубочку. — Пей, — сказал Анжу. — Здесь есть медсестра? Желательно с грудью, выглядывающей из декольте, как в сериалах про врачей. — Я твоя медсестра. Хочешь увидеть мое декольте? Шико едва не поперхнулся, не успев даже сделать глоток. — Твой жалкий вид пробуждает во мне Флоренс Найтингейл. Меня тянет заботиться о страждущих, надо же узнать, что это такое. — Герцог определенно веселился. — Радуйся, что высокая особа оказывает тебе услугу. Однажды ты расскажешь своим внукам, какой я была милой. На это следовало бы ответить колкостью, но жажда взяла верх. Он всосал жидкость через соломинку и чуть не сплюнул. — Что за дрянь? — Дом Периньон вам не подходит, месье? Мое любимое шампанское! — Кислятина. У вас паршивый вкус! — Stronzo, — восхищенно сказал Анжуйский. — Посмотрите на него. Лежит здесь, плюется моим лучшим шампанским и делает вид, что не знает меня. Откуда вы взялись? Как вас зовут? Игры кончились или только начались. Ему теперь безразлично. Хуже не будет. Он подтянулся на локтях и попытался устроиться так, чтобы лучше видеть герцога. — Я Себастьен де Шико, монсеньор. Извините, что с вами так непочтительно разговаривал. Предлагаю расстрелять меня. Из крупнокалиберного пулемета. Последнее желание приговоренного — дайте воды, и я за вас помолюсь, хотя не гарантирую успеха. Порыв лишил сил, и он опустился на подушки. Взгляд упал на серую футболку герцога с надписью «Dolce&Gabbana». Разумеется. Хотя подождите минутку. «Dolce&Gabbana. Королевская любовь». С красным сердечком. Я все еще сплю? Этот человек как будто из мультфильма. Его перламутровая кожа ослепляет меня. Если бы мы вместе учились в нашей маленькой городской школе, я бы задразнил его до смерти. За то, какой он белый на нашем темном Юге, где я едва выделяюсь из толпы. За то, какой он смазливый. За красное сердце. Красный блеск для губ. Сладко-пряный аромат. За… все. Бряцая браслетами, принц провел белой рукой по черному контуру ресниц. У него были на удивление сильные запястья опытного фехтовальщика. Вблизи он был таким же красивым, каким казался через призму СМИ. Он был на обложках с тех пор, как вернулся с войны. Вся страна дрочила на него, мечась в своих страстях между Генрихом Валуа и Генрихом Гизом. Интересно, чем закончится этот конкурс красоты: между Валуа и Лотарингскими принцами постепенно нарастает едва заметное напряжение. Гиз слишком популярен. Принц налил воду из хрустального графина в стакан и протянул Шико. Не стесняясь, наблюдал, пока он пил, сквозь задумчивый прищур, за которым что-то вызревало. Вдруг сказал без всякой интонации: — Я вас уже где-то видел. Шико поднял бровь. — В аду? — В том стрип-клубе на улице Сент-Оноре? — В том. — Или в том, где терзаются души грешников? — В том тоже. — А, — герцог со вкусом отхлебнул своего Dom Perignon. — Я провел там некоторое время и хорошо знаю этот район. — А я новый резидент. Вы познакомите меня с диспозицией? — Хотите экскурсию? Но мой голос кажется вам отталкивающим. — Я начинаю привыкать, монсеньор. Разговор с ним был подобен обмену ударами шпагой. Герцог парировал без колебаний. Шико почувствовал приятное волнение. Анжу также казался довольным, расслабленным… Подождите минутку. Ух ты, как он смотрит на меня, от него искры летят, а мою лоскутную спину обливает мурашками. По-моему, он не совсем нормальный. Может быть, мы все не совсем нормальные. Война продолжается в нашем мире дольше, чем я в нем живу. Сколько ему было лет, когда его брат-король бросил его в мясорубку? Шестнадцать? О его победах слагались хвалебные песни, но он может кричать по ночам, как слишком многие, кто был на войне. И долбается наркотой, и малюет смазливое личико, и гонит, гонит по вертикали. В нем есть что-то обездоленное, и это не вяжется со слухами, которые наделяют его всеми привилегиями любимого сына королевы-матери и всеми пороками «золотой молодежи». Странно, моя голова забита мыслями о нем, а я его почти не знаю. — Кто вас избил, Себастьен де Шико? — Резко и остро. Отхлестал своим вопросом по щекам. Шико вздрогнул. — Не ваше дело, монсеньор. И еще один сверкнувший миг, во время которого герцог в очередной раз сменил шкурку. — Может быть, я хочу помочь, — проговорил он мягко. Смущенный против воли, Шико покачал головой. Он пока не знал, к чему это может привести. — Вы слишком добры, ваше высочество. Каскад острых улыбок. — Это вряд ли, — сказал он, вдруг завибрировал, дернулся и ушел, суетливо вытаскивая из кармана телефон: «Она очень извращенная девушка. Из тех, кого лучше не знакомить с мамой». — Конечно, я поддержу вас, — говорил герцог. — Конечно, я против войны. Право, не знаю, отчего наш дедушка и наш батюшка не могли оставить в покое испанское королевство. Особенно с учетом того, чем это для нас кончалось… Конечно, я всецело за мир, мы все всецело за мир. «Все действуют лживо; врачуют раны народа Моего легкомысленно, говоря: «мир! мир!», а мира нет»… Никаких шуток, матушка. Я абсолютно серьезен. Он жеманно и гнусаво растягивал гласные, шел вихляющей разболтанной походкой, как уличная шлюха, и казалось, что все в нем лжет, от макушки до кончиков накрашенных ногтей. Шико спрятался от света в подушку и уснул. К нему приходили, лечили, кормили, вручили телевизионный пульт; в самой дорогой больнице не было бы такой возни с пациентом. Мирон сообщил, что принц распорядился устроить в своих апартаментах больничную палату для близких друзей, если с ними что-то случится. Передозировка свинца в организме, предположил Шико. Анжу больше не появлялся, но мелькал на экране: после заседаний королевского Совета в обществе серых пиджаков, спеша смыться из кадра. Король не скрывал отвращения, когда смотрел на брата с его слишком грациозным изгибом запястья, слишком блестящими когтями черных волос, скользящими движениями, перламутровой кожей, у которой, казалось, не было пор. Анжу прятал глаза, расцветая, когда выходил на улицу. Толпа приветствовала его с энтузиазмом: он многих убил при при Жарнаке и Монконтуре. Люди обожают молодых героев, устилающих трупами канавы. У толпы болезненная любовь к смерти. Они любили Анжу, пока от него воняло мертвечиной, не замечая его искусственности. На третий день Шико устроил перепалку с Мироном, требуя разрешения встать. На четвертый день он достал его так сильно, что тот позволил. Ему принесли костыли, накачали таблетками, от которых реальность приобрела кривобокие очертания. Мирон покрыл физиономию толстым слоем скорбного злорадства. Шико встал, одолев впившиеся в него клювы боли, оглядел утомившую комнату, сделал шаткое движение и упал. — А я говорил вам! — счастливо воскликнул обычно флегматичный Мирон. — Вы не сможете вставать по крайней мере еще пять дней. Шико поднялся через два дня, когда телевизионные люди начали вызывать в нем желание узнать их внутренности на вкус. Он был сыт ими по горло, католиками и гугенотами в равных пропорциях. Монотонные, циклические разговоры на каждом канале. Бог, мораль, Святая Церковь, Святая Вера. С тех пор как протестанты обрели влияние на короля, Бог снова стал популярен. О нем говорили повсюду, устраивая публичные дебаты между мужчинами в платьях со зверски оскаленными ртами, проповедующими любовь к ближнему. Новости доносили, как колобродит Париж. Адмирал Колиньи, истукан с бородой канонического Создателя, требовал войны. Свято брался за присоединение Нидерландов, мысля сокрушить испанскую власть своим неподвижным телом. Отблески войны падали на лицо короля, бросая краску на бледные щеки. Как и все молодые люди, не бывавшие на бойне, Карл жаждал крови и славы. Он все чаще говорил на публике: «Наш отец Колиньи». Колиньи приобретал черты все большего самодовольства. Война упиралась в рыжеволосую женщину в черном, посылавшую резко очерченные красные улыбки, очень похожие на те, что Шико видел на лице Анжу. Он доковылял до дверей и ввалился в соседнюю комнату, не имея ни малейшего представления о том, что он там найдет, в халате цвета умирающей фуксии (монограмма «Г.В.» вышита серебром), с перекошенной от усилий физиономией, напряженно пыхтя. В холодном сиянии за столом сидел принц в очках, колотивший по клавишам ноутбука с такой скоростью, будто ему жгло пальцы. Появление Шико он проигнорировал. Шико добрел до окна и увидел за раздвинутыми кремовыми шторами рыхлые края облаков, цеплявшихся за надменные верхушки башен. Все, что происходило, не должно было произойти. Он должен был умереть под кнутом мэтра Николя Давида. Он должен был умереть на дороге. Принц должен был его переехать и не заметить. Или презрительно выбросить, как падаль. Вышвырнуть из дворца, узнав, что он битый дворянин — пария, человек без чести. Может, он все-таки умер и попал в диковинный лимб с принцами, подбирающими нищих, с дворцами, где есть больничные палаты, с вывернутой наизнанку жизнью, правила которой ему неизвестны. К нему кинулась тявкающая собачонка, едва не сбившая с ног, и ее Анжуйский заметил. — Фу, Нарцисс! Не кидайся на людей. Встали? Вам лучше? Я рад. Перехода между репликами не было. Он не повернулся к Шико и не перестал стучать по клавиатуре. — Пробел пропущен в третьей строке, — заметил Шико. — «Синекдоха» в первом слоге пишется через «и». «Нахуй» — слитно. Ваше высочество, что я тут делаю? Герцог растерянно моргнул. — Судя по всему, учите меня правописанию. — Трет глаза за стеклами очков. Сегодня зрачки стандартных размеров. — У вас неплохо выходит. — Не припоминаю, чтобы меня брали на должность наставника принцев. Нарцисс лает, обдавая щенячьей резвостью. Шико ощущает себя до крайности неуклюжим, его выбросило на незнакомый берег, и он безоружен. Анжу вскакивает: — Сен-Люк! — Так громко, что Шико подпрыгнул бы, если бы не нога и костыли. — Встаньте с дивана и пойдите… куда-нибудь. Бордовый диван, который до этого молча стоял, оживает. — Я спал, монсеньор. — Вы всегда спите. — Жизнь в королевстве снов приятнее, чем в нашем. — Что в вашей жизни такого плохого? — Что в вашей плохого? — нахально отвечает Сен-Люк. Тоже смазливый, но нарисован пастелью. — Но вы вечно страдаете. Вчера вы весь вечер сидели в спальне, когда я не доставил ответ от мадемуазель Клевской. — Зачем вы касаетесь открытой раны? — говорит Анжу обиженным детским тоном. Сен-Люк фыркает: — У вас все раны открытые. — Как вы жестоки! Шико колеблется между изумлением и насмешливым смехом. — Ну, не будем ссориться, — говорит принц. — Уступи место нашему пациенту. — Вашему пациенту. — Сен-Люк бросает на Шико подозрительный взгляд. Лениво потягивается с грацией сонного кота. У него длинные ноги, тяжелые веки и отвращение к жизни, написанное на лице. — Если вам так угодно. Ему так угодно, бог знает, почему. Чтобы разобраться в содержимом его черепной коробки, требуется знакомство подольше, а еще лучше — циркулярная пила, чтобы вскрыть ему голову и посмотреть на завихрения мозгового вещества. Сегодня футболка белая. «Dolce&Gabbana. Принц. Я там был». О, ебать. Сен-Люк уходит, Шико спрашивает: — Почему вы меня подобрали? Анжу садится на пол, скрестив очень длинные ноги (это клуб для людей с длинными ногами, удивительно, но я могу подать заявку на членство) в бледно-голубых джинсах. Квадрат солнца из огромного окна за его спиной — как золотая мантия. — Не знаю. — Пожатие плеч. — Подумал, что мы вас сбили, стало жалко. — Пожатие плеч. — На все должна быть причина? — Вы могли бы вызвать скорую или полицию. Этого вполне достаточно, чтобы чувствовать себя рыцарем. Поставили бы галочку в списке добрых дел. Но вы привезли меня сюда. Анжуйский задирает рукав и ожесточенно чешется. На бледном плече розовый оттиск сведенной татуировки. — Ну и, бля, что? — Ну и, бля, странно! Разве ваша августейшая матушка не предупреждала вас в детстве держаться подальше от незнакомцев? Принц внезапно хмурится, становясь не нелепым, а слегка угрожающим. — Не говори о моей матери, а то я прикажу отрезать тебе язык. — Я не говорю о вашей матери, — он поднял бы руки в успокаивающем жесте, если бы не держал костыли. — Благослови ее Бог католиков и Бог протестантов. Анжуйский ошеломленно моргает. — О чем, черт возьми, ты говоришь? — Бог, — объясняет Шико. — Бог католиков. Бог протестантов. Они спорят, чей лучше. Мы воюем из-за этого. Морщинка пересекает пространство между безупречными бровями герцога. — Ты все еще принимаешь обезболивающие? — Он становится весело озадаченным. — Или Можирон был прав, и ты сумасшедший? — Да, — соглашается Шико. — Все еще очень странно, что вы спасли меня. Это абсурд. Это противоречит законам реального мира. — Может быть, мир не совсем такой, каким ты его себе представляешь? — А каким вы его себе представляете? — говорит Шико, понимая, что ему искренне любопытно. — Вы творите добрые дела, и Всевышний, Вселенная, великий Архитектор вознаграждают вас? Вы понимаете, что никто не вознаградит вас за спасение человека, которого избили плетью и который даже не может отомстить? Или вы просто коллекционер уродов? Герцог вскакивает на корточки. Теперь он зол. — Мой дом недостаточно хорош для вас? Ну и катитесь нахуй! — Поднимается одним прыжком. — Пишется слитно! И знаете, что? — Что, — говорит Шико. Этот человек ошеломляет его. Какие импульсы посылает его мозг, чем пульсирует? — Плевал я на добрые дела! Я совершеннейший эгоист и делаю все исключительно ради самого себя. Творю, что хочу! Так и знайте! Тень Анжу движется, словно танцуя на битом стекле. Пальцы расчерчивают солнечный воздух. Браслеты звенят на запястьях. Он очень красив, и нелеп, и совершенно беззащитен, и, кажется, это главное. Его уязвимость. — Что, крыть нечем, господин острослов? — радуется его высочество. Невозможно поверить, что это существо одерживало какие-то военные победы, заседает в каких-то советах. Кажется, кроме ведерка с песочком и лопатки, ему ничего нельзя доверить, и на детскую площадку выводить его надо под присмотром. Не исключено, что толпа вокруг него примерно этим и занимается. Впрочем, там тоже одни мальчишки, не считая холодного Дю Га, у того разворот корпуса наемного убийцы. Выставив вперед подбородок, Анжуйский победительно вышагивает назад к своему столу. Лопатки торчат из-под белой футболки, невыпроставшиеся ангельские крылья. Что он сейчас сделает? Заплачет, закричит, велит бросить меня в тюрьму? Пырнет кинжалом, оставив образчик художественной резьбы на моей худосочной плоти: «Принц. Я там был»? — Вы псих, монсеньор. — Шико чувствует теплые переливы смеха в груди, и что-то теснится в сердце, вынуждая говорить правду. — Вы мне нравитесь. Нарцисс лает на Шико. Анжуйский прикрикивает на обоих: — Тихо ты! Ну, оставайся тогда до завтра, колючка. — А что будет завтра? — Вечеринка. — Я ее переживу? — Я еще не решил, — звеня браслетами, крутанулся в кресле. — Уж больно ты дерзок. Склонился к клавиатуре, теряя к нему интерес. Ни следа улыбки в голосе. Говорят, его мать травит врагов ядом. Может, это семейная черта? Шико, стариковски кряхтя, поднялся с дивана. Заковылял к выходу. В дверь просунулась голова Сен-Люка. Анжу поманил его. Интересно, что тут делает мальчишка? Просто лежит и украшает собой интерьер? На пороге Шико остановился. — Мне прийти на вашу вечеринку в халате? У меня тут больше ничего нет. Кроме попранной гордости. В нее и наряжусь. Губы Анжуйского, намазанные розовым блеском, изогнулись в улыбке. — О, да, это пижамная вечеринка, разве я не сказал? — Девочки будут заплетать друг другу косички, драться подушками и сплетничать о мальчиках? — Я смотрю, вы начали разбираться в обстановке. Не волнуйтесь, подберем вам что-нибудь из моего гардероба. Мы с вами почти одного роста. Хотя вы длиннее. — Выше, — поправил Шико. — Будете придираться ко мне, останетесь голым. — Я трепещу, — сказал Шико. Он почти не соврал, он обречен трепетать всю жизнь: на спине останутся шрамы, и всякий поймет, что его высекли, как холопа на конюшне хозяина. Похоже, Анжуйский подумал о том же самом. — У меня богатый выбор, — мягко сказал он. — Что вы предпочитаете? Armani, Chanel, Dior? Сен-Люк, вернувшись на бордовое место, следил за ними исподтишка. Нарцисс кусал кисточку на кремовой шторе. Идиллия дурдома. Еще бы пожрать дали, а то порции в этой эдемской больничке, как в самолете. Дворец называется. — Благодарствую, ваше высочество, вы чрезвычайно щедры. — Шико изогнул шею в верноподданническом восторге. — Сколько еще маек с надписями у вас есть? — У меня еще есть «Dolce&Gabbana. Я король своей жизни», — сказал Анжу. — Одолжить вам? — Если она с сердечком. Или с единорогом. Ничто так не к лицу мужчине. Принц мальчишески хохочет, поднимая веселый, веселый взгляд. — Собираешься все время втыкать в меня колючки? — Я еще не решил, — Шико пытается срисовать его самоуверенное пожатие плеч. На костылях, в халате и в чужой жизни трудно хранить независимый вид. — Уж больно у вас влекущий мягкий живот. — Дурак, — он смеется, схватывая аналогию на лету. Браслеты звенят, как бубенцы. — Ты прелесть, знаешь? — Э-э, — говорит Шико. Герцог поворачивается к ноутбуку и колыхает воздух мельканием пальцев. Шико перестает существовать для него. С бордового дивана недобро ухмыляется Сен-Люк: да, да, он может забыть о твоем существовании за пять секунд и больше никогда не вспомнить. За солнечным окном в крикливых красках летнего дня колобродит Париж. Впереди вечеринка, одинокое блуждание в лабиринтах толпы. Мой разум под угрозой. Ногу жевала боль. Он вздохнул и поковылял назад.