Богоматерь цветов

О, одна дива в день – И скука уходит, Я люблю их, когда они вздымают руки, Купаются в аплодисментах, Крича, Вопя, Поют, Топают, Хлопают дверями отелей, Шампанское холодное, Таблетки рассыпаны, Глаза распахнуты, Всё доведено до края, Норка, Коктейли, Изгибы, Причуды, Сначала действуют, потом думают — Вот что значит звезда, мальчики, Вот что значит звезда. Marc Almond — Saint Judy

Герцог Анжуйский прислал ему зеленые штаны и розовый кашемировый пуловер. Шико поднял глаза на посланца — обаятельно белокурого, как Купидон. Выдрессированный в коридорах Лувра, паж сохранил ауру дистиллированной воды. Шико сказал: — Передайте монсеньору, что я признателен. Я мечтал начать карьеру коверного клоуна. Мальчик даже не изогнул брови. Шико почувствовал любопытство. — Кому вы служите? Бровь сдвинулась вверх на микрон. — Его высочеству герцогу Анжуйскому. — И что вы о нем думаете? — Совершенно блестящий принц. — Что вы думаете о короле? — Его величество служит Богу и государству. — Он соорудил почтительную улыбку. — Что вы думаете о нашей стране? — Мы идем в правильном направлении. — Куда именно, юноша? — С нами святая Церковь. — Стерильный взгляд утяжелился толикой беспокойства. — Я не думал, что меня будут экзаменовать. Вас кто-то уполномочил? — Я гость его высочества и не состою ни в какой организации, если вы понимаете, о чем я. — А. — Он поскучнел и покосился на телефон. — Что-нибудь еще? — У вас красивые бедра, — сказал Шико. — Мне нравится, как вы ходите. Идите. Паж засочился по коридору. Шико позавидовал его способности испытывать ничего — это удача в сегодняшнем времени. Мальчик ни на что не реагирует. Если завтра католика Карла Валуа зарежут и назначат королем гугенота Генриха Бурбона, луврский паж не моргнет глазом. Его единственным принципом может быть, если его девчонка забеременеет. Но кто сказал, что поколения должны друг другу нравиться? Для них мы уже всё просрали, они будут винить нас даже в период, когда следующие будут винить их. Значит, вечеринка. Если бы у него были дворцовые пароли, он мог бы съездить на свою съемную квартиру, где в шкафу лежали парадные линялые джинсы, парадная кожаная куртка, запыленная дорогами и пропахшая машинным маслом, и выходные ботинки с мысами, утяжеленными свинцом. Это был его лучший наряд для славных парижских ночей, когда из сточных канав и крысиных подворотен вылезали грабители, наркоманы, дилеры и чесоточные Венеры с клофелиновыми губами. Но в линялом виде его не пустили бы обратно в Лувр дальше стойки охранников, охраняющих охранников, охраняющих склад дворницких метел. Снова поразило ощущение нереальности. Он отстранено подумал, что Майен, наверное, заставил уволить его и дал его адрес наемному убийце, если ему требуется нанимать кого-то для этой цели. Ему предстоит жизнь с оглядыванием через плечо. Он пощелкал пультом, вяло перебирая каналы. Телевизор возносил восторги по поводу грядущей свадьбы принцессы Маргариты и короля Наваррского. На них женилась вся страна. Официантки, сантехники, грузчики — заскорузлая мозолистая жизнь с пролетарских окраин — пировали на подробностях биографий высшей аристократии. Они могли пожирать лишь глазами, соболиные меха и белужья икра доставались им в виде пикселей на экране, но это создавало для них ощущенье причастья, как в церкви. Репортеры вещали: — Близкий ко двору источник рассказал, что платье Мадам шьет Дом моды Жана Персерена. Платья дам, которые несут шлейф Мадам… — Бриллианты стоимостью… — Эксклюзивное интервью с флористом Мадам только на нашем канале! Он ответит на вопрос, который волнует всех: какие цветы появятся в свадебном букете? — Вопрос, который волнует всех: пришлет ли его святейшество из Рима разрешение на брак? — Вопрос, который волнует всех: кто вместо короля Наваррского произнесет брачные клятвы в соборе? Слишком много волнений, почтеннейшая публика. Слишком много волнений обязательно кого-нибудь убьет. Я пока только не понимаю — кого. Жениха с невестой показали в телепередаче, где они держались за руки, как люди, которые боятся заразиться. Их юность маршировала в неизвестном направлении. Мадам тугими карамельно-розовыми губами исторгала карамельно-розовую ложь. Наваррский поддакивал с видом бедного родственника, который отыскался на помойке и без предупреждения явился на ужин, отряхивая картофельные очистки на персидский ковер. Новый, с иголочки, костюм смотрелся отдельно от него, смуглая кожа отторгала египетский хлопок и итальянскую шерсть, густые кудри торчали во все стороны. Мадам, блистая фарфоровым декольте, говорила, что любящие сердца отыщут дорогу друг к другу, несмотря на препятствия. Наваррский растрескивался в улыбках. На их усилия было жалко смотреть. Зрители в студии похотливо выли. В воздухе почти физически ощутимо зрело событие. Шико заснул. Его разбудил белобрысый паж, доставивший груз от Анжуйского. В большой красивой коробке обнаружились черные брюки, пиджак, бордовая рубашка, ботинки и записка: «Хам. Г. В.» И трость для его хромоты — вещица изумительной работы с головой пуделя. Очевидно, ему отводилась роль Мефистофеля, который испортит всем праздник. Новый наряд понравился, трость пригодилась. Он подставил ее под ноги расфуфыренному дружку Анжуйского, который оглядел его так, будто они с Наваррским были с одной помойки. Пижон растянулся на полу под всеобщий хохот; каждый тут был готов порадоваться несчастью ближнего, на этом держалась их дружба. — Слушайте, вы… — зашипел тот. Ковыляли они теперь почти одинаково. — Я вас не знаю… — Ваше счастье, — ответил Шико и принялся источать немыслимую загадочность. Пусть поломает себе голову над тем, кто он такой. И кто я такой? Потолочные панели заливали темные силуэты гостей лиловым футуристическим неоном. За огромным окном, как свеча, горела башня, лучи ее серебряных лун чертили на полу. Батарея бутылок на барной стойке. Циркуляция бледных, еще не накаченных алкоголем разговоров. На стене плазменный экран, на котором сменялись изображения. Прокуренный воздух качался на волнах битов. Он требует у бармена соленого арахиса, оливок и тапас, и несколько минут занят поглощением, в котором отказывается признавать нервозность. Пивная бутылка в руке придает ему устойчивость. Он осматривается, надергивая штрихов для портретов. Сен-Люк, Можирон, Эпернон, он знает их по именам. Других не знает совсем. Бабочки с мерцающими крылышками, которые они беззаботно отрясают в антураже Анжуйского. Порхание в малокровном, смутно зловещем сиянии. Наверное, он присутствует перед предстоящей поездкой круглосуточных тусовщиков в хмельную электрическую ночь. Его внимание разбивается о выступы их лиц. Косые взгляды, косые взгляды, косые взгляды. Кривые ухмылки. В солнечном сплетении проворачиваются щепки раздражения. Беда в том, что мои сцепленные зубы недостаточно остры. — Ну и где его высочество? — бормочет он. Нужно поблагодарить за доставленное удовольствие и удалиться с независимым видом в родную Гасконь, снова найти работу автомехаником, жениться на сострадательной груди и родить пятерых маленьких Шико. И никакого Майеннского, и никакого Анжуйского, и никому нет дела до моей спины в клетке шрамов. В центре комнаты ругались: Дю Га и единственная из присутствующих здесь дам в черном сиянии, облеплявшем скудные изгибы. Нога в золотистой туфле на головокружительном каблуке нетерпеливо постукивает по паркету. Крупный жемчуг бус, обвивавших шею переливчатыми петлями, проблески серег в угольных прядях до локтей. Пальцы в кольцах, звенящие браслетами запястья. Червоточина алого рта на белом лице, глаза спрятаны за черными стеклами. Жесты — жеманство высшей пробы, отличающее диву от шлюхи. Кисть руки, обрисованной неоном, выгнута с изяществом мертвых кинозвезд. Черт, какая красивая. К ней на кривой козе не подъедешь. К ней я вообще не подъеду. Боже правый, доходит до Шико. Неон гудит, биты, нет, это кровь у меня в ушах. Он прикончил бутылку одним глотком и взял новую. Пиво больше не придавало устойчивости. Мир катился кубарем. — Я прошу, я, наконец, требую! — Взвинченный вверх манерный голос ломался о возмущение. — Отключи камеры! — Я не могу этого сделать, — отвечал Дю Га с ледяным гневом. — Они работают в одной системе с охраной всего Лувра. К ней, как вы понимаете, у меня доступа нет. — Я тебе не верю! — Тем не менее, это так. Можете жаловаться королю. — Кровь Христова, кому ты служишь? — Анжуйский схватил его за лацканы пиджака, встряхнул с неженской силой. Дю Га совершенно заледенел. — Вы прекрасно знаете, монсеньор. Герцог оттолкнул его. Все молчали, вмерзнув в полумрак. Только плазменная блондинка подавала голос с экрана: — В твоих глазах Я легко читаю твои мысли, И удары моего сердца слабеют… Анжу рвано задышал, с ненавистью глядя на Дю Га, заковавшего себя в бесстрастие. Вдруг визгливо расхохотался: — Пошел нахуй, пишется слитно! Пусть Шарль смотрит. Пусть все смотрят! Ваше любимое развлечение: что еще я собираюсь выкинуть? Он зашагал на небоскребных каблуках к низкому столику и в изнеможении рухнул на диван. Закинул ногу на ногу, покачав золотой туфлей. Поманил кого-то в пространстве, и рядом материализовался надменный метросексуал, которого Шико уронил на пол. Пошептались, интимно соприкасаясь дыханием. Появились нужные для священнодействия предметы: пакетик порошка, зеркало, кредитка, свернутая трубочкой купюра. Ровные, ровные дорожки. Анжуйский послал Дю Га острую красную улыбку и нарочито медленно снял очки, открывая камерам свое лицо. — Пусть все смотрят, — повторил он. Шико с тяжелыми, неприятными воспоминаниями наблюдает, как тонкие ноздри всасывают кокаин. Накрашенный рот округляется на выдохе. Палец с кроваво-алым маникюром собирает с зеркала остатки порошка. Втирает в десны. Ах-ах, какой приятный холодок. Несколько мгновений, откинув голову на спинку дивана, он в поисках вечного времени. Вдруг вскакивает, с легкостью отталкивая низкий стеклянный столик. — Господа, почему вы такие скучные? Почему вы сидите? Мальчишки отмирают, начиная двигаться, пританцовывать и сталкивать бокалы с мартини или еще каким пидорским пойлом. Дю Га срастается с тенями. Принц лавирует в гудящем неоновом хаосе, виляя бедрами. У него снова самый мерзкий в мире голос с кокетливыми обертонами голодной до плоти шлюхи. Витрина ювелирного, которую он на себе таскает, сверкает на перламутровой коже. Обменявшись с окружающими шепотом и смешками, принц хищно нацелился на новую порцию, заботливо выложенную для него умелыми руками придворной швали. Эти дороги еще жирнее. Он запивает их шампанским прямо из бутылки. Сладко вздыхает: — Не правда ли, я красивее сестрицы Марго? Через миг завывания сытой гиены: — Эта корова не влезет ни в одно мое платье! На ней лопнут все мои стринги! Августейший братишка называет ее: «Моя толстуха Марго»! Ха-ха-ха-ха! Нужно поговорить с ним, пока он не успел отъехать. Я бы ушел по-английски, но без пароля не выпустят. — Добрый вечер, ваше высочество, — говорит Шико. — У вас нос испачкался в чем-то белом. — Разве? — Он обеспокоенно глядится в ближайшее зеркало. — Нет, только помада размазалась. Но ты прав, мне нужно подкорректировать макияж. Подпрыгивает на двойных пружинах — наркотика и химических реакций собственного гипоталамуса — и невероятно быстро дефилирует на своих высоченных каблуках. Сен-Люк жестом фокусника извлекает какие-то предметы и несется следом за принцем. Потрясающая придворная должность у парня, интересно, как она формулируется на бумаге: «Косметичка герцога Анжуйского»? Сен-Люк почтительно застывает на пороге двери, за которой скрылось черное платье. Шико никакой почтительности не испытывает и отмахивается от его протестов. — Эй, сударь, позвольте… Вы куда полезли, наглец? Сен-Люк пытается схватить его, но трость снова идет в ход, и тот с грохотом падает на пол. Кажется, теряет сознание. Ничего, это ненадолго. А пока отдохните, любезный. Шико хромает дальше, чтобы припереть Анжу к стенке. Зайдя, он понимает смысл протестов Сен-Люка: это ванная. Я вломился в сортир за принцем крови в платье. Жизнь прожита не зря. Ванная начинается на Южном полюсе и кончается на Северном. Внутри все мраморное. Мраморные плитки, мраморные раковины, мраморный Анжуйский крутит перед зеркалом головой и задом. Электричество разоблачает его — за девушку не примешь. — Смерть Христова, — заворожено бормочет он, — как же я хорош. — Хм, — говорит Шико. — Боже, — вертится, — какая у меня задница! Не то что у некоторых. Моя из стрингов не вылетит. Шико кашляет. — Я бы себя трахнула, — доверительно сообщает Анжуйский. Шико кашляет агрессивнее. — Mio Dio, — почти плачет Анжу от восторга. — Красивее меня только эта белокурая бестия Шатонеф, которую я, между нами, трахала без всякого удовольствия. При тусклом освещении. Она умна и знает, какие чудеса творит слабое освещение. Часики-то тикают! У прекрасных дам все так быстро начинает отвисать… У меня ничего не отвиснет, потому что я, слава богу, не женщина. — Определенно, — вставляет Шико. Анжуйский не замечает его, кружась перед своим отражением. Продолжает отщелкивать слова на безумной скорости. — Я имею в виду, что я не родилась женщиной, а в остальном большой вопрос, кто из нас настоящая женщина. Как мы будем это измерять? Груди? Ну, у меня их нет. У этой плоской доски, у королевы Англии, их тоже нет. И почему-то никому в голову не приходит считать ее мужчиной. Двойные стандарты — показатель общественного лицемерия. Не правда ли, я верно это сказала? Я ужасно умная. И красивая! — Непристойным, порнографическим жестом принц скользит ладонью по своему бедру. — Будем надеяться, что я не сгорю в аду за свою красоту, ведь некоторые говорят, что красота греховна, но будем надеяться, что Господь простит мне невольный грех. Будем надеяться, что ты не начнешь раздеваться. Кокаин раздувает эго, как гнойник. Наутро, когда он лопнет, ох и паршиво тебе придется. Анжуйский, корча гнуснейшие гримасы, припаялся к зеркалу. — Не правда ли, — заводит он любимую, судя по всему, песню, — я красивее сестрицы Марго? — Я с ней не встречался, — выдавливает Шико. — Монсеньор, могу ли я?.. — Эта корова не влезет ни в одно мое платье! — Монсеньор… — Августейший братишка называет ее: «Моя толстуха Марго». Ха-ха-ха-ха! Старый добрый кокс, под которым эти кретины повторяют одно и то же по сто раз. Шико потерял терпение. — Хули ты столько долбаешься, монсеньор? Последние мозги сожжешь! На этом месте Анжу стало отпускать. Он заметил первое несовершенство в идеально прекрасном восхитительном себе. — Боже, у меня же помада размазалась, — вспомнил он. Шико выжидал, немного тревожась. С принцами так не разговаривают. Четвертование уже отменили? Герцог, собравший развалины гримас в гладкую поверхность лица, хлопал пуховкой с пудрой по своему подбородку. — Щетина вылезает, — пробормотал он. Почти осмысленным взглядом посмотрел на Шико. — Грубишь мне постоянно. Ты смелый или дурак? Пожатие плеч, не выдающее охватившего его волнения, потому что Анжу вдруг становится неуловимо опасен. Жуток. И пахнет тестостероном, мужской агрессией под сладкими наслоениями аромата. Насилие конденсируется в воздухе, заставляя думать о разорванном в схватке горле и трупах на цветочной лужайке. — Не боишься, что я прикажу тебе отрезать язык? — Тихо цедит в глаза. — Говори со мной честно. Я всегда знаю, когда мне врут, и не всегда это позволяю. Честно. Хорошо. — У тебя есть власть сделать это. Но я не боюсь, — отвечает Шико. — Я думаю, в тебе дерьма нет, хотя ты слегка ебанько. Я не буду тебе врать. Это то, что я тебе обещаю. Возможно, тебе это даже не понравится. Мне всегда говорили, что моя правда — как удар бейсбольной битой по башке. Но я по-другому не умею. Расшаркиваться перед тобой я в любом случае не стану. И, вероятно, тебе это не нужно. Когда ты в последний раз верил придворным лизоблюдам, мой принц? Анжуйский склоняет голову набок. Не расцепляет с ним взгляда. В нем есть что-то колдовское; говорят, его мать варит ведьминские зелья, говорят, их семья проклята, червь грызет корни древа Валуа. Я вижу это в нем. Под его искусственной красотой, под перламутровой кожей, в тонких голубых жилах течет глубокая и темная отравленная вода. Почему же я назвал тебя моим принцем, моим господином? — Хочешь служить мне? — спрашивает Анжу. — Я могу защитить своих людей, кто бы им ни угрожал. — Он колеблется. — Почти кто угодно. Пауза. Через пару странно легких минут Шико, встав на колено, целует в туалете наманикюренную руку Анжуйского и думает: блядь, блядь, бля. Почему я делаю это? Может быть, это моя очередная глупость? Как приехать в Париж без гроша в кармане, как писать эпиграммы на Майена, как подкатывать к чужим женщинам? Нет, это не глупо. Ты был добр ко мне, когда мог не увидеть меня, как грязное пятно на асфальте. Ты был добр, когда никто другой не был бы. Я хочу что-нибудь для тебя сделать. Надеюсь, никто из нас не пожалеет об этом. — Я клянусь, монсеньор, — начинает он, далее по тексту. Анжуйский, нацепив свое выходное лицо, поправляет пряди. Вертится и жеманится. — Как моя прическа? — В каком магазине вы ее купили? — хмыкает Шико. — О, — надул губы. — Неужели нельзя сделать даме комплимент? — Даме, у которой щетина пробивается? — Парик сзади в ожерелье застрял. Помоги мне. — Знаете, мой принц, если понадобится, я убью и умру за вас, и все такое. Как и подобает вашему слуге. Но этот маскарад без меня. И вообще, — поторопил он, — пойдемте. Я не намерен прописываться в туалете, даже в луврском. И я голоден! — Я тоже! И меня ожидает много вкусного. — Кокос? — вздохнул Шико. — Это же вредно. Герцог в последний раз полюбовался собой. Кокетливо встряхнул фальшивыми волосами. Отбросил локоны жестом мертвой кинозвезды. Искусственный, как пластиковый цветок. И он сломается так же. — А я люблю то, что мне вредно, — сказал он.