Богоматерь цветов

— Вот ты говорил, город — сила, а здесь слабые все. — Город — это злая сила. Сильный приезжает — становится слабым. Город забирает силу. Вот и ты пропал…

Фильм «Брат»

Целую минуту он стоял, сложив на груди руки, левой ногой полируя линолеум, слушая далекие офисные голоса. Электрический свет порхал по лицу охранника, которого, кажется, звали Пьером. За все время, что я здесь работаю, мы обменялись несколькими фразами, но он знает меня в лицо. А теперь притворяется, что видит меня в первый раз, изучая мой пропуск как документы государственной важности. Синдром вахтера. Шико сдвинул взгляд на газету, лежавшую у Пьера на стойке. Улыбающийся король обнимает за плечи улыбающегося Беарнца. Заголовок: «Его величество Карл IX и король Наварры посетили сиротский приют для детей ветеранов». Шико вообразил за спинами монархов довольного Колиньи и взбешенную мадам Екатерину, у которой гугеноты каждый день отбирали очередную крупицу власти. Возможно, это перетягивание каната закончится не так, как кажется Колиньи. Два месяца назад королева-мать сделала мадам Жанне подарок — замшевые перчатки, пропитанные ароматом, разработанным в ее личной лаборатории специалистом по изысканной парфюмерии мэтром Рене, который приехал с мадам Екатериной из Флоренции. Мадам Жанна не очень хотела, чтобы ее сын женился на Маргарите Валуа. Принцесса ведет собственный блог, описывая придворные нравы и каждый день демонстрируя фотографии в новых нарядах, с новыми прическами и макияжем. Это ли не грех тщеславия? Принцесса запуталась в скандальном романе с главой католической партии Генрихом де Гизом. О ней ходят совсем уж непристойные слухи. Говорят, принцесса слишком сильно любит собственных братьев, один из которых на ежедневной основе сотрясает глянцевые хроники. Нет, нет, мадам Екатерина, при всем моем уважении, несмотря на все обещания, данные моим мужем Антуаном Бурбоном, которого вы соблазнили вашими штатными шлюхами при вашем распутном дворе, это не лучшая партия. Теперь мадам Жанна слушает, как растет трава, а Беарнец готовится покинуть списки самых завидных холостяков, хотя Папа отказывается прислать из Рима разрешение на брак католички и протестанта, а во всей Франции трудно найти священника, который согласился бы провести церемонию венчания. Это не останавливает Черную королеву. Она готовит торжество. Она собирает на свадьбу всех гугенотских лидеров, всю гугенотскую знать, вместе с которой приезжает народец попроще. Парижане хмурятся: — Они отнимут нашу работу. Другие лупят словами опаснее, злее: — Они насмехаются над нашей религией. А гугеноты все едут в столицу с ее надменными небоскребами, полицейскими участками, целой армией откормленных гвардейцев герцога Гиза, и если в воздухе, черт возьми, не начертаны контуры катастрофы, Шико готов съесть свой телефон. Пьер закончил изучать пропуск и поднял глаза. Шико выдавил улыбку, сдерживая раздражение за забором зубов. — Вас нет в списке сотрудников, — сказал Пьер. Голос с провинциальными нотами; он тоже приехал покорять Париж. Теперь он сидит за стеклянной перегородкой, одуревая от скуки, зарабатывая геморрой и отращивая живот. По крайней мере, герцог Анжуйский приютил меня. Я везунчик по сравнению с Пьером. — Я знаю, — сказал Шико. — Меня уволили. Но мне нужно зайти в редакцию, чтобы забрать документы и вещи. Пьер пожал плечами: — Звоните начальству, чтобы я оформил вам пропуск. — Это займет целую вечность. — Ничем не могу вам помочь, — сказал Пьер с удовлетворением коротышки, который плюет с лестничной площадки на головы проходящих внизу. — Вы здесь больше не работаете. А мы не пускаем людей с улицы. Чертыхнувшись про себя, Шико набрал номер Жерома из спортивного отдела; они вместе обедали, ходили гулять по городу, на футбольные матчи, обползали за вечер три-четыре дешевых бара. Шико надеялся, что сдобренные воспоминаниями мысли заставят приятеля ответить, но Жером не взял трубку даже со второго раза. Внутри что-то осыпалось вместе с раздражением. Его опустили так низко, что с ним не хотят разговаривать. Он отправил сообщение, подведя каждое слово жирной чертой. Сообщил Жерому, что не уйдет, пока его не примет начальство. Сообщил, что подожжет здание. Через двадцать минут затренькал внутренний телефон. Еще через пять минут Пьер вручил ему временный пропуск. Шико пошел к лифту. Когда он только устроился работать в газете, ему казалось, что он не сможет писать. Каждый корреспондент звонил спикеру, чтобы взять комментарий или интервью; разговаривали громко, отчетливо, чтобы слышали собеседники, почти что кричали, перебивая друг друга. Щелкали клавиатуры, линолеум шаркал шагами, за окном шла бесконечная стройка: ревели моторы, клацали экскаваторы, подъемные краны трясли металлическими суставами. Главный редактор Жюль говорил: — Настоящий журналист может работать в любых условиях. Даже подвешенный вниз головой к потолку. Шико выживал в течение нескольких недель во время захвата города гугенотами, когда они с братом стали костлявыми и оборванными, переполненными перестрелками, взрывами, криками. Казалось бы, после такого шумная редакция была пустяком. И он все равно очень долго не мог сосредоточиться, стараясь выполнять как можно больше заданий в городе. Ему нравилось мотаться по Парижу, встречая людей в разных кварталах — от захламленных окраин до вылизанного центра. Смешно вспомнить, но он гордился, когда его отправили в отель Гизов, к Майену. На серой площади перед отелем он заметил знаменитую белокурую шевелюру Генриха Гиза; о золотой лед его прядей разбился солнечный свет — герцог показался на миг, прежде чем его загребла темнота лимузина. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять секрет его популярности среди масс, которые любят только то, что можно скопировать. Гиз был красив, банален и категоричен. Держался так, словно сквозь него проходила планетарная ось. Бледный король Карл рядом с ним казался статистом. Вернувшись из отеля Гизов, Шико чуть было не начал что-то хвалебное. Но в итоге занялся расследованием дела, связанного с похоронным бизнесом, который принес Майенну очень много денег. Ну и понеслось. Он вошел в редакционную комнату, в которой кондиционеры гоняли холодный воздух. Все замолчали, установив изоляцию тишины. Он изучал падение своего локтя, исполосованного электрическим светом. Вероятно, они писали о нем в сводке новостей. Кроме Жюля, он был единственным сотрудником редакции из дворянского сословия. Шико казалось, что это обеспечит ему сочувствие; разве они не чувствовали в своих сердцах ненависти к высшим? Не пожалели бы того, кто был брошен в их ряды легким пинком? Но он стоял среди пустой тишины. В животе словно столкнулись два крюка. Он должен понять и принять. Обыватель двигается вместе с потоком. Но среди обывателей есть те, кого мы считаем друзьями. Будет здорово, если они не окажутся горой мусора. Он подошел к Жерому. — Привет, — сказал он (локоть по прежнему падал). — Я просто хочу знать. Старик примет меня? Жером задрал голову, опустил голову, тряхнул головой. — Какого хрена ты явился. Локоть наконец упал. Даже неприятная честность придала ему бодрости. Грубость приятнее молчаливого равнодушия. Он вывернул шею назад, столкнувшись взглядом с шеф-редактором Сирилом; рядом с его столом всегда почивал пустой стул. — Ты не возражаешь? — Он отогнал стул к столу Жерома. Брови невинно взлетели. — Мне нужно забрать бумажки и получить подпись Жюля на документах об увольнении. В конце концов, есть же гребаный Трудовой кодекс. Жером перемотал тяжелый взгляд на него с монитора компьютера. — Не для тебя, Бастьен, — сказал он. — Ты больше не существуешь. Мышцы на подбородке и скулах стянуло узлом. Если бы он был помоложе, глаза набухли бы слезами. Он отшелушил от жалости к себе небрежный жест. — Извини, что я не утопился в Сене, завершив мою гражданскую казнь. Ты собираешься зайти к старику или нет? Жером вернул взгляд к заголовку статьи: «Какие дела в саду и огороде необходимо сделать в июне». — Почему ты это пишешь? — спросил Шико. — Марсель в отпуске, меня поставили на его рубрику. — Жером поднялся. — Ладно, жди меня здесь. — «Грамотно поливаем растения и бережем их от грибка», — зачитал Шико и сунул два пальца в воздух. — Всегда знал, что в тебе нет дерьма. Спасибо. Жером пробуравил его взглядом (глазки у него были крохотные) и направился к стеклянной перегородке главреда, который смеялся по телефону. После этого происшествия ему следует прижаться к женщине. В ресторанчике «Рог изобилия», который он недавно нашел, была служанка, похоже, цыганка. Она скрывала свою чуждость за мощным крестом, приколотым к ожерелью. У нее были такие же волосы, как у него. Она пела песни, которые заканчивались смехом. Он мог бы к ней подкатить… Жером выбрался из перегороженного прозрачным офиса Жюля и сделал жест, спрятав его в рукаве. Шико пересек офис, где от него шарахались тени. Жюль редко смотрел людям в глаза, даже когда орал, отчитывая за плохую работу. Сейчас тоже: взгляд вниз, где он уминал руками бумаги. — Ну огребай, — сказал он, ставя подпись на пронзительно белом листе. — Документы о твоем увольнении уже отправились наверх. Но я позволю тебе сохранить лицо. — Ой божечки, — сказал Шико. — Как великодушно. Довольно жалкое движение его голоса не встретило никакой реакции. — Сирил поставил твой материал только потому, что я уехал в командировку. Скажи спасибо, что ты не сидишь в тюрьме. — В тюрьме должен сидеть Майен. — Он поставил жирную подпись внизу. — Он фактически возглавляет похоронную мафию. — Лотарингских принцев поддерживают все католики Парижа. Если ты до сих пор этого не понял, ты безнадежен. Я жалею, что потратил на тебя целый год. Шико поднялся и понежил воздух глубоким поклоном. — Спасибо, шеф. Я просто не хочу… — Голос споткнулся ближе к финалу: — Чувствовать себя ничтожеством, которое не смеет вякнуть ничего ни о чем. Жюль вздохнул; на физиономии появилось выражение «когда мы были молодыми и чушь прекрасную несли». — Что ты собираешься делать? — спросил он. — Собираюсь крутиться на ветру. — Хм? — Я попал в свиту герцога Анжуйского. — Шутник, — фыркнул Жюль. — Ты всегда смешил всех в редакции. Я даже не знаю, кто теперь будет это делать. Если бы ты не был таким легкомысленным идиотом… — Это правда, — возразил Шико резче, чем намеревался. — Его высочество оказал мне такую честь. — Это не смешно. — Это все равно правда. Это был несчастный случай. Герцог Анжуйский очень похож на несчастный случай. Он носит платья, и между каждыми его нотами разница в полквартала: он истеричная сучка под белым, он бойцовский пес, он народный герой, который убил кучу гугенотов, он мертвая кинозвезда, он гонит, гонит по вертикали. Он теребит во мне что-то странное, из-за чего я дрожу и потею. Ой божечки, помоги-и-ите. Жюль с любопытством склонил голову набок, нахмурился, улыбнулся. — Ты знаешь репутацию тех, кто ему служит? Шико опробовал новое пожатие плечами, когда он двигался очень медленно, в особом ритме. — Я не могу опуститься еще ниже, не так ли? Он помахал Жерому на прощание, тот немножко качнул подбородком, но перешел на большее проявление человечности, сложив складки на лице в гримасу «что ты будешь делать?». Не мы такие, жизнь такая. Ладно, жизнь действительно не сахар. Он поехал на квартиру, которую снимал со знакомым. Паскаль был бездельником, прожигавшим родительские денежки. Как большинство молодых дворян, он мечтал попасть в свиту к Гизу и мелькать в горячих новостях, но не прикладывал к этому особых усилий. В нем гулял ветер, но это нормально, когда тебе едва исполнилось двадцать. Дом был высокий, стеклянный, светодиодный, с внешней стальной решеткой — холодный выкидыш современной архитектуры. Шико тратил на аренду почти всю зарплату, чтобы не тащиться два часа в центр из спальника. Если спрашивали, где он живет, он не без гордости называл улицу. Теперь — это невероятно — он будет жить в Лувре; он не слышит уличный шум, у него есть вид из окна, в котором трескается день. Он живет в одном здании с королем. Когда он подумал об этом, изо рта скатились тихие звуки. Однажды он заставит Анжу признаться, почему он проявил свое абсурдное милосердие. Почему вобрал его в свою громкую пронзительную музыку. Он до сих пор не понимает, какую партию должен исполнить. Спать с ним? Это нелепо. Герцога окружают красавчики со страниц модных журналов. У мальчишек в окружении герцога есть огромные деньги и связи. Он узнал, что Сен-Люк практически вырос в свите Анжуйского, его пристроили туда с детства, чтобы он развлекал, ублажал, обожал монсеньора. Они всегда неразлучны: герцог и его ожерелье-близнец, которое горит почти таким же ярким огнем. Из других хвостовых огней… О Сен-Мегрене ходили причудливые слухи. Якобы у него была интрижка с невестой герцога Гиза, Екатериной Клевской, которой он посвятил отвратительно сентиментальный любовный роман «Когда мы были счастливы» (Шико полистал его ради интереса), пользующийся страшной популярностью в светских кругах. Запирсингованный и зататуированный Можирон мог бы быть интересным типом, не будь он полным безмозглым придурком. Ему всего восемнадцать, а он пользуется репутацией завзятого дуэлиста. Один из его глаз сделан из стекла; настоящий глаз нашего альбиноса был выбит на дуэли. — Одноглазый красавец, — сладко вздыхает Париж, пока Можирон оскорбляет фанбазу в своем блоге. Невозможно сказать, почему людям это нравится. Поклоняться приятно, когда у тебя нет позвоночника. Но почему они тащатся, когда эта инстасамка зовет их «уебками», а в благодушном настроении пишет: «Как дела, падик. Надеюсь, вы все сдохли». Келюс влюблен в Анжуйского. Это нетронутое чувство, у которого могут быть ответственные причины, но Шико не сомневается, что Анжу — его драгоценнейшее достояние, неблекнущий свет в окошке. Келюс сгорит дотла ради Анжу, и в этом незримом жаре — его единственное счастье. Шомберг — кокетливый, женственный немец, который раньше крутился в свите герцога Алансонского, но что-то не сложилось (какой-то нежданный импульс?), и он с размаху влетел в наши холеные ладошки. Эпернон сделал пластическую операцию на своем гасконском носе, и расходы очевидно окупились. Чтобы стереть южные корни, он красит волосы в ледяной блонд и носит макияж, подражая Анжу. У него гораздо больше мозговых клеток, чем он показывает, и еще больше дерьма. Шико раздражает его, как неровный шов. Эпернон не понимает, что этот новый хер тут делает: не красивый, не богатый, не знатный. Не волнуйся, я тоже не понимаю. Я не вписываюсь в эту тусовку и не знаю, зачем я нужен Анжу. Я даже не знаю, зачем Анжу нужен мне. Может быть, я расскажу внукам, каким… милым он был. Он провернул ключ в двери и толкнулся внутрь. Паскаль выбрался навстречу, похоже, прямо из постели: треники висели на бедрах, на голове — сплошные штрихи и шипы. — О, привет, — сказал он, почесывая каштановую щетину. — Ты давно не показывался. В больнице был? Понятно, читал сводки новостей. — Можно и так сказать. — Захотелось почесать затягивающиеся шрамы на спине. — Слушай, я хотел… — Я тут подумал, — Паскаль шмякнулся спиной о дверной косяк; руки сложены на груди. — Квартиру же я первый снял, да? В общем, мы с тобой очень разные люди. Ты не подумай. Ты не плохой человек. И я тоже не плохой человек. Просто… — Он разъял замок рук на спортивной майке. — Мне некомфортно с тобой общаться. Окна распахнуты. Ни ветерка. На улице громко от голосов и машин. Но кажется, что тихо, сонно. Жаркий июньский воздух испаряется с асфальта. Усыпленный город. Какой-то добрый ветер, добрая история могли бы разбудить его. — Я думаю, тебе лучше уехать отсюда, да? — Добавил Паскаль. — И лучше прямо сейчас. Трудновато соотнести его лицо с этими звуками. Он такое говно, а лицо спокойно-холодное. Возможно, он даже думает, что я виноват перед ним. Что я могу каким-то образом разрушить его уютную жизнь. Шико пошевелил каменной челюстью. — Я как раз приехал, чтобы забрать барахло. Между пальцами в спортивную сумку быстро проползли немногочисленные вещи: одежда, ботинки, книги. Вилки с ложками, тарелки и чашки он не стал забирать. Чайник и кофеварка были хозяйскими. Аккуратнее всего он упаковал пистолет и кастет (второй по счету; первый был при нем, когда он встретился с Майенским, его сразу отобрали). Он снял шпагу со стены, где она перекрещивала узорный ковер. — Хорошая вещь, — сказал Паскаль, нарисовавшийся на пороге. — Ты ведь умеешь драться по старинке, верно? Как настоящие дворяне. Шико медленно моргнул на него. Дыхание в носовых пазухах изобразило ветер. Язык лежал во рту червяком. Он сдвинул его усилием воли, слушая воздух в легких (больше слушать ему было нечего). — Да, — сказал он. — Я умею драться. Он вышел на улицу в картину города со спортивной сумкой, старинной шпагой, тяжелыми клетками бессильных кулаков. Размытое смогом небо нависало близко, как потолок в квартире. Город сожрал его. Глаза наполнились небом и жидкостью, которая была очень близка к слезам. Он запрокинул голову в близкое далеко и рассмеялся.